Жанр: Любовные романы
Первородный грех
...ой ряби. Все вокруг млело от зноя и
света. Оставаться в такую погоду дома было настоящей пыткой. Матильду все
чаще мучили приступы клаустрофобии, и Мерседес всем сердцем сочувствовала
ей.
— Если ей не дать глотнуть свежего воздуха, — говорила она
матери, — она здесь совсем с ума сойдет.
В один из уик-эндов девушки решили-таки прогуляться по окрестностям деревни.
Головы они покрыли большими соломенными шляпами, а в руки взяли для отвода
глаз плетеные корзины. На Мерседес было платье без рукавов, Матильде же
пришлось надеть блузку, чтобы как-то скрыть свою бледную кожу.
— А что, если вы кого-нибудь встретите? — обеспокоенно спросила
Кончита. — Вы же знаете, как быстро здесь распространяются слухи.
— Да никто нас не увидит, — заверила ее Мерседес. — А если и
увидит, я скажу, что это моя двоюродная сестра. В конце концов, кому какое
дело? Не волнуйся, мама, я позабочусь о Матильде.
В час послеобеденного отдыха они выскользнули из опустевшей деревни и пошли
по проселочной дороге, что петляла среди полей и дубовых рощиц.
Вдоль дороги росли кусты ежевики, усыпанные спелыми ягодами. Целое море
сладких сочных плодов! Изголодавшаяся по витаминам Матильда с жадностью
принялась запихивать ягоды в рот.
— Вот это да! — радостно воскликнула она. — Можно объедаться,
пока дурно не станет!
— Или пока не пронесет, что более вероятно, — урезонила ее
Мерседес.
Корзины, которые они взяли с собой для маскировки, стали казаться ужасно
тяжелыми. А никто им так и не встретился. С того дня, когда сгорел
монастырь, это был первый выход Матильды из дома. Ее волосы наконец начали
потихоньку отрастать, хотя все еще оставались слишком короткими и она так и
не избавилась от того, что Кончита называла
монашеским видом
. Воздух и
солнце приводили ее в восторг, и Мерседес заметила, как дрожат у Матильды на
ресницах слезы счастья.
Было нестерпимо жарко. На другом конце поля крестьяне собирали скошенное
сено в золотистые стога. Тут и там можно было увидеть запряженных в телегу
ослика или коня, мирно щиплющих траву и время от времени слегка прядающих
ушами. Откуда-то издалека изредка доносились охотничьи выстрелы, от которых
на несколько секунд замолкал звон цикад.
Дорога привела их к маленькому крестьянскому хозяйству. Под раскидистым
деревом возвышался сложенный из камней колодец. После горячих от солнца и
сладких ягод их страшно мучила жажда. Подняв наверх полное ведро ледяной
воды, они принялись черпать ее пригоршнями и пить. Вода была изумительно
вкусной.
— Хороша водичка-то, а? — крикнула им из окна пожилая женщина.
— Хороша, — переводя дыхание, согласилась Мерседес.
Прошагав еще милю, они стали уставать и, сойдя с дороги, углубились в
дубовую рощу. Здесь они нашли тенистую полянку и растянулись на земле.
К этому времени почти все цветы уже отцвели, однако Матильда умудрилась все
же набрать целую охапку васильков, генциан и розового валериана. Она
разложила цветы на подоле юбки и начала плести из них нечто вроде довольно-
таки хлипкой гирлянды.
Мерседес, лежа на спине, сонными глазами следила за подругой.
— Что это ты делаешь?
— Венок для тебя.
— У тебя еще есть силы на разные глупости? Господи, ну и жара. —
Она закрыла глаза и задремала, пока над ней не склонилась Матильда, пытаясь
надеть ей на голову свое творение. Венок развалился почти в ту же секунду.
Цветы и стебли запутались в черных локонах Мерседес.
— Идиотка, — раздраженно проговорила она, отряхивая волосы. —
Я почти заснула!
Матильда смотрела на нее полными любви глазами и улыбалась.
— Моя маленькая сердитая королева. Я пойду за тобой хоть на край света.
— Может быть, такая возможность тебе представится. — Глаза
Мерседес сделались серьезными. — Мир, похоже, катится в тартарары.
— Мой мир — это ты.
По телу Мерседес будто прокатилась горячая волна. На шее запульсировала
венка. Матильда склонилась и поцеловала ее в яркие, чувственные губы. Ладонь
монашки осторожно легла ей на грудь.
— Сейчас слишком жарко для этого, — капризно сказала Мерседес,
отворачивая лицо. Она положила руки под голову.
Губы Матильды коснулись волос под мышкой Мерседес. Она вдохнула волнующий,
возбуждающий запах живой плоти, ощутила во рту горько-сладкий вкус пота.
— Не надо, — смущенно уворачиваясь, томно проговорила
Мерседес. — От меня воняет.
— Ты пахнешь, как роза.
— Скорее, как загнанная лошадь.
— Это чудесный запах. — Губы Матильды дрожали. Она провела языком
по потной коже Мерседес. — Это наркотик. Опиум. Дурман. — Голова
ее шла кругом. Она горячо зашептала: — Любовь моя, я от тебя без ума.
Она поцеловала Мерседес в шею и начала расстегивать ей платье.
— Ты что делаешь? — простонала та, глядя на монашку затуманенным
взором.
— Люблю тебя, моя прелесть. — Дрожащими пальцами Матильда
расстегнула платье Мерседес и обнажила ее изящные груди.
— Только не здесь! — испугалась вдруг девушка.
— Не бойся, никто не увидит.
— Ты что, собираешься проглотить меня, словно спелую ягоду?
— Точно. Словно ягоду, — прошептала Матильда.
Мерседес почувствовала, как с жадностью прильнула Матильда к ее грудям, как
теплый язык ласкает ее соски. Теряя над собой контроль, она обеими руками
обхватила голову монашки. Какое безрассудство — позволить любить себя
подобным образом! Но страсть Матильды пьянила, как молодое вино.
Мерседес была более застенчивой и невинной, чем, возможно, думала о ней
Матильда, и сначала даже закрывала лицо руками, сгорая от смущения. Но затем
ее охватило наслаждение. Оно пришло к ней не вдруг, не неожиданно, а как
старый, добрый приятель, которого она почему-то позабыла.
Объятая сладостной истомой, не в силах даже говорить, она полностью отдала
свое тело во власть Матильды. Казалось, происходит что-то, что никому не
дано остановить. Здесь не было ни правых, ни виноватых. И пусть жизнь не
вечна, и будет старость, и не уйти от смерти, но сейчас плод созрел и
раскрыл свою алую плоть солнцу. Мерседес почувствовала, как Матильда шарит
голодным ртом у нее между ног и лижет, сосет то тайное, то интимное место,
до которого прежде никто другой еще никогда не дотрагивался.
Она закрыла глаза и всем своим существом отдалась этому жгучему,
всепоглощающему чувству безграничного блаженства, которое все больше и
больше росло, крепло и наливалось. Оно становилось все слаще, все теплее,
пока наконец не раскрылось, подобно лепесткам волшебного цветка, и тогда
тело Мерседес выгнулось и из груди вырвался стон наслаждения.
Внезапно солнце стало огромным и засияло ослепительным светом, и, лежа под
деревом на шуршащих прошлогодних листьях, Мерседес задохнулась в безудержном
экстазе.
Севилья Джерард Массагуэр возвращается из поездки в Рим с обещаниями итальянского
правительства и впредь оказывать помощь режиму Франко. О результатах своего
визита он докладывает непосредственно находящемуся в Бургосе
генералиссимусу. Вместе с ним туда отправляются Мариса и Альфонсо.
— Одно можно сказать о Муссолини, — замечает он жене после
аудиенции, — выглядит он молодцом. А наш Франко напоминает мне
гипсового болвана с надутой рожей.
— Тебе следует постараться войти в контакт с его женой, — скривив
губы, говорит Мариса, касаясь рукой медали, которую на грудь мужа только что
повесил Франко.
Они едут в оперу.
Сейчас, когда ему исполнилось тридцать семь, Джерард Массагуэр подходит к
пику своего расцвета. В его глазах на потрясающе красивом лице чувствуются
уверенность и сила. У него безукоризненного покроя смокинг и ослепительно
сверкающая бриллиантовая заколка для галстука. Во всем его облике ощущаются
богатство и власть. И женщины это особенно быстро чуют. А успех, которым он
пользуется удам, как, впрочем, и в бизнесе, становится почти легендарным.
Во время антракта Джерард с наслаждением курит сигарету. Нет в мире большего
удовольствия, чем обладание реальной властью. К его словам внимательно
прислушиваются. Они могут означать жизнь или смерть. Он вошел в узкий круг
людей, в чьих руках будут бразды правления, если, конечно, удастся очистить
страну от всей этой грязи. Как славно это осознавать! И его сын Альфонсо
унаследует не только богатство и высокое положение в обществе. Он унаследует
Испанию.
Джерард вспоминает свою дочь, эту необыкновенную девочку. Ему очень хочется
увидеть ее. Одна лишь мысль о ней наполняет его каким-то непонятным,
странным желанием, желанием, которого не вызывает в нем ни жена, ни одна из
его бесчисленных любовниц.
Неужели она и вправду с оружием в руках защищает Республику? А как она
выглядит? Наверное, стала еще красивее, еще соблазнительнее?
Ему страшно подумать, что она может умереть от пули какого-нибудь солдата
марокканских войск. Но что он может сделать, чтобы защитить ее? Да ничего.
Она для него недосягаема. На память приходит совершенная линия ее еще юной
груди и чувство, которое он испытал, когда ее язычок проскользнул ему в рот.
Он увидит ее опять. Обязательно увидит. Когда Каталония падет, она станет
его, на этот раз навсегда. Уж это он себе обещает. Но он страшно боится за
нее. Пожар в монастыре Сан-Люк и учиненные в тот день зверства были вынесены
в заголовки всех националистических газет. Сама донья Кармен, сверхнабожная
католичка — жена Франко, была так потрясена, что даже лично присутствовала
на торжественной мессе за упокой погибших каталонских сестер.
Разумеется, каждая из враждующих сторон ежедневно совершает акты насилия, и
каждый подобный случай служит топливом пропагандистской машине противника.
Однако окончательный итог будет подводить тот, на чьей стороне окажется
победа.
Джерард знает, на чьей стороне она окажется. И еще он знает, что деревню Сан-
Люк ожидает суровая расплата.
Сан-Люк Мир ночи.
Таинственный мир. Мир, в существовании которого Матильда никогда не
признавалась даже самой себе. Ночи в монастыре были короткими и темными, и
то, что происходило под покровом этих ночей, переставало существовать и
уходило в небытие с первыми же словами предрассветной молитвы. И никто из
сестер не смел говорить о том, как утишали они во мраке ночи бури, что
разыгрывались в их душах.
Эта любовь, если это была любовь, никогда не упоминалась на исповеди и
никогда не становилась предметом обсуждения. Эти встречи происходили не
между монахинями, а между женщинами. Между телами. И они не могли быть
понятными и прощенными.
Но любовь Матильды и Мерседес началась не в ночной тьме и не закончилась с
рассветом. Граница между миром ночи и миром дня стерлась, и она вынуждена
была увидеть себя в истинном свете и признать, что она именно такая, какая
есть.
У Мерседес было изящное, гибкое тело с гладкой как шелк кожей, обтягивающей
упругие, эластичные мышцы. Она была чудом. От нее исходил аромат,
напоминавший Матильде о днях, когда монахини занимались отжимом лавандового
и розового масел. У нее был вкус молодости, которая обошла Матильду Николау
стороной. И еще счастья, которое тоже осталось в прошлом. И солоноватого
мыла. И юности. Но главное — невинности. Именно невинность покоряла в ней
прежде всего.
Матильда знала, что Мерседес по-прежнему рвется на войну. Она знала также,
что любовь этой девушки недостаточно сильна, чтобы удержать ее в Сан-Люке, и
очень скоро наступит день, когда Мерседес все-таки уедет и бросит ее. Она
даже придумала особую молитву:
Господи, прошу Тебя, убереги ее от
страданий. И не дай ей умереть. И, если Тебе понадобится ее жизнь, возьми
мою. А если ей суждено испытать муки страшные, пошли их мне
.
Они занимались любовью снова и снова, ненасытно, без устали. И без ненужных
слов. А потом, едва перебросившись несколькими фразами, Мерседес
проваливалась в глубокий безмятежный сон.
— В жизни у тебя будет так много мужчин, — сказала Матильда
однажды под утро, когда уже забрезжил рассвет. — Столько мужчин будут
тебя любить! И в конце концов все, что между нами было, уже перестанет для
тебя что-либо значить.
— Неправда! Я всегда буду это помнить, — с неожиданной страстью
заговорила Мерседес. — Ты первая подарила мне любовь. И не нужны мне
мужики! Я их ненавижу. Ненавижу! Я хочу только тебя.
Через несколько дней они задумали совершить еще одну прогулку, на этот раз к
развалинам монастыря.
Их глазам представилось печальное зрелище, и, увидя, во что превратилась
святая обитель, Матильда тихонько всплакнула. Внутри главного здания все
полностью выгорело, перекрытия и крыши рухнули. Как рухнул и крест над
маленькой часовней Богоматери, где в 1909 году нашла убежище мать Хосе. Все
окна были выбиты, и крутом валялись обугленные обломки мебели и обгоревшие,
разодранные книги. Только железные ворота остались невредимыми и лишь слегка
покосились на своих петлях, тридцать лет назад выкованных для них
Франческом. Вид этих ворот как-то странно взволновал Мерседес.
— Их сделал мой отец, — грустно проговорила она. Покрасневшими
глазами Матильда уставилась на изящно выполненную решетку.
— Анархист сделал эту работу для Церкви? — удивилась монашка.
— Да, и к тому же бесплатно. А что здесь такого? Церковь всегда
присваивает себе самое лучшее. Во время Semana Tr?gica отец пытался поджечь
этот монастырь. Но его ранили гвардейцы, и в результате он оказался в
больнице этого же монастыря. Ему спасла жизнь мать Хосе, которая в то время
была настоятельницей. А вот теперь ты нашла приют в его доме. — Она
провела рукой по извивающимся лентам, выкованным на воротах. — Похоже
на этих змей. Хотят они того или нет, все они переплетены между собой.
Сцепляются и разъединяются, кусают друг друга и спариваются... Иногда мне
кажется, что наша жизнь утратила всякую логику.
Они обошли вокруг расписанных анархистскими и антирелигиозными лозунгами
стен монастыря.
— Там была моя келья, — сказала Матильда, указывая пальцем на
крошечное оконце на самом верхнем этаже здания. — Почти каждое утро
после заутрени я встречала там рассвет.
— Хочешь войти внутрь? — спросила Мерседес. Матильда молча
покачала головой. Мерседес заглянула в зияющее черной дырой окно. — Когда-
то у меня была здесь подруга, монахиня, которая учила меня в школе. Ее звали
Каталиной. Думаю, она здесь и похоронена, если только мужики не выкопали ее
останки.
Матильда передернула плечами.
— Господи, какой кошмар.
— Ты расстроилась?
— Сделать такое с монастырем... — Она беспомощно развела
руками. — Это уже не политика. Это варварство.
— Он уже никогда не откроется снова, — уверенно сказала
Мерседес. — Если, конечно, народ победит в этой войне. Может быть,
здесь устроят склад, а может, атеистический музей, как поступили с церквями
в России. Но ни заутрень, ни вечерен здесь уже больше не будет.
— Словно возвращается мрачное средневековье. Мне страшно.
— Но наши враги тоже сжигают церкви, хотя они постоянно твердят, какие
они добропорядочные католики. А Гитлер, вон, сжигает все синагоги. Да и
Муссолини держит Папу Римского в кулаке. Так что если уж мрачному
средневековью и суждено вернуться, то благодаря фашистам, а не
красным
.
Губы Матильды снова задрожали. Она посмотрела на почерневшие окна.
— Где теперь все мои подруги?
— А ты бы хотела вернуться? — с любопытством спросила
Мерседес. — Предположим, завтра Франко победил и восстановил монастырь,
ты бы стала принимать монашеские обеты?
Бледно-голубые глаза Матильды уставились в одну точку.
— Нет, думаю, нет, — после короткой паузы проговорила она. —
После всего... что произошло. Но я всегда буду любить Церковь. Так же
сильно, как ты ненавидишь ее.
— Я вовсе не ненавижу ее, — рассмеялась Мерседес. Вечерний ветерок
трепал ее похожие на извивающихся змей черные волосы. Тонкими загорелыми
пальцами она убрала их с лица. — Просто я не хочу, чтобы меня дурачили.
Что там за обеты, которые вы даете? Бедности, послушания и безбрачия? Первые
два превращаются в богатство и высокомерие. Что касается безбрачия...
— Большинство монахинь и священников свято следуют своим обетам, —
холодно сказала Матильда. Мерседес посмотрела на нее с чуть заметной
ядовитой усмешкой, от которой ее бросило в краску. — Знаю, о чем ты
думаешь. Но там все было не так. Тебе это прекрасно известно.
— Ничего мне не известно, — улыбнулась Мерседес.
— Тогда что ты на меня так смотришь?
— Ну, ты-то, сестра Матильда, особым целомудрием не отличалась. Ведь
именно здесь ты научилась своим маленьким шалостям.
— Не будь такой злобной! — в сердцах закричала Матильда. — У
нас с тобой все совершенно не так, как...
— Как что?
— Как то, что происходило со мной в монастыре.
— Что ж, конечно, тебе это лучше знать. Должно быть, у тебя были
хорошие учителя.
— Нет!
— Нет?
— Верно, всякое случалось. Ведь, в конце концов, мы были всего лишь
женщинами, пытавшимися жить жизнью праведников. А это не просто, сама
знаешь. Но если подобные вещи происходили, то это было крайне редко. И не
так, как ты думаешь! Не так, как... у нас с тобой!
— Ну ладно, ладно. — Глаза Мерседес все еще оставались
злыми. — Меня только несколько удивляет твой богатый опыт.
Матильда, задетая за живое бессердечием своей подруги, чуть не плача
отвернулась.
— Я люблю тебя. И, если ты до сих пор не поняла этого, значит, ты
просто слепая.
— А я-то ломаю голову, уж не собираешься ли ты сделать из меня
tortillera.
Это жаргонное прозвище лесбиянок больно резануло слух Матильды.
— Как тебе не стыдно, Мерче! Я вовсе не tortillera! И тебя таковой не
считаю.
— Мне казалось, что именно это и называется tortillera, — невинным
голосом проговорила Мерседес. — Женщина, которой нравится заниматься
любовью с другими женщинами. Которой нравится ласкать их груди и целовать их
между ног. Вот как ты меня целуешь.
Пухлые щеки Матильды зарделись. Она снова повернулась и в упор взглянула на
Мерседес.
— Тебе, кажется, это тоже нравится!
— А я и не отрицаю. — Взгляд Мерседес слегка затуманился. —
Но ведь это в некотором роде извращение.
— Сама же говорила, что ненавидишь мужчин!
— Однако это не значит, что мне хочется заниматься любовью с женщиной.
— Раз так, не прикасайся больше ко мне! — холодно проговорила
Матильда. — Я пойду спать на чердак.
— А как же жуки да тараканы, которых ты так боишься?
— Тогда я вообще уйду! И ты меня никогда уже не увидишь.
— Но где еще ты найдешь такую симпатичную маленькую любовницу? —
озорно спросила Мерседес. — С такими великолепными грудями и бедрами,
как ты говорила мне вчера ночью.
— Зачем ты так? — застонала Матильда. — Как это жестоко с
твоей стороны, так издеваться над моей любовью! Но я ничего не могу с собой
поделать. Если уж на то пошло, это ты развратила меня, а не я тебя!
Мерседес сделала удивленные глаза.
— Это каким же образом?
— Здесь, в монастыре, у меня никогда не было любовницы. Я никогда ни с
кем не спала каждую ночь. Я никогда никого не любила!
— А меня, значит, ты любишь? — склонив набок голову, спросила
Мерседес.
— Ты же знаешь, что я тебя боготворю!
Мерседес некоторое время пристально смотрела на монашку, затем ее взгляд
начал теплеть. Она протянула к Матильде руки, и та с рыданиями бросилась в
ее объятия.
— Ну не надо, — принялась успокаивать подругу Мерседес. — Я
ведь только шутила с тобой.
— Иногда ты бываешь такой жестокой! — уткнувшись в ее плечо,
всхлипнула Матильда. — Мы вовсе не лесбиянки!
— Мы просто очень на них похожи, — криво усмехнувшись, проговорила
Мерседес. — А ты бы предпочла заниматься любовью с мужчиной, если бы у
тебя была такая возможность?
— Нет!
— И я нет.
— Но ты еще влюбишься, — шмыгнула носом Матильда. — Ведь меня
ты не любишь по-настоящему. Придет день, и ты встретишь своего избранника. И
тогда ты обо мне забудешь.
— А он будет уметь делать все то, что умеешь ты?
— Сама его научишь. Скажешь, что тебя научила этому одна монашка.
Мерседес ласково погладила Матильду по щеке.
— Извини, я не хотела тебя обидеть. Просто я не нахожу себе места. Мне
так хочется что-нибудь сделать для Испании...
— Знаю.
— И, возможно, я немного ревновала.
Матильда удивленно подняла свое курносое лицо.
— К чему?
— К этой куче обломков, — сказала Мерседес, кивая на развалины
монастыря.
Матильда уставилась на нее широко раскрытыми глазами, затем рассмеялась.
— Чудная ты.
Солнце медленно опускалось в море. Вокруг них протянулись пурпурные тени. В
золотистых лучах заката Мерседес казалась особенно красивой.
— Я люблю тебя, — прошептала Матильда. — Может быть, я и
tortillera, но ты нет. Ты... ты просто Мерседес.
— О, мне очень даже нравится быть tortillera. — Она просунула руку
под блузку Матильды и нежно сжала ее пышную грудь. Они стояли и смотрели
друг другу в глаза. Мерседес стала осторожно ласкать пальцами сосок монашки,
пока он не затвердел и из груди женщины не вырвался стон блаженства. —
Пойдем домой, — тихо проговорила она, целуя Матильду в губы. — И
посмотрим, хорошо ли я усвоила твои уроки.
В четверг Мерседес, как всегда, вернулась с почты к обеду. Она сразу же
поняла, что Матильды дома нет.
Кончита сидела на кухне. Ее лицо было печальным, но она уже не плакала.
— Забрали Матильду, — отрешенно сказала она Мерседес.
— О Боже, нет! Кто?
— Милиционеры. Головорезы. Не знаю кто...
— Как они выглядели?
— Да не разбираюсь я в их формах и знаках различия...
— А анархистские значки у них были?
— У некоторых. Но никого из них я раньше не встречала. Они сказали, что
ищут реакционеров. Должно быть, кто-то донес на Матильду. Не знаю, на кого и
подумать.
Мерседес похолодела.
— Куда они ее повезли?
— Так они и расскажут! Всего человек десять забрали. Даже старого Луиса
Квадрени, приятеля твоего деда.
Мерседес стало так дурно, что она опустилась на стул и невидящими глазами
уставилась на мать.
— Так что же произошло?
— Все эти массовые аресты они проводят в отместку за погром, учиненный
националистами в какой-то деревушке в провинции Аликанте. — Лицо
Кончиты избороздили глубокие морщины, словно события этого утра в одночасье
лишили его красоты и нежности. — Они приехали на грузовике. Такие
молодые, совсем еще мальчики. Мальчики с лицами убийц. У одного из них был
список. И они начали облаву. В наш дом пришли пятеро этих бандитов. Они
знали, кого ищут. Да еще увидели наверху алтарь, который она там соорудила.
Они приволокли ее сюда и стали допрашивать. Никаких бумаг или документов,
которые доказывали бы ее принадлежность к Церкви, у нее не было, но ее
волосы... и этот, ну, ты же знаешь, монашеский вид, бледная кожа...
— Да-да, — сухо подтвердила Мерседес.
— Я попыталась сказать им, что она моя двоюродная сестра, но они прямо
спросили ее, является ли она монахиней. — Зеленые глаза Кончиты были
сухими, но казалось, что она плачет. — И, конечно, она не смогла
отречься от своей веры, Мерче. Не смогла. Стоило ей только сказать:
Нет, я
не монахиня
, и они отпустили бы ее. Но она лишь... улыбнулась. Я всегда
считала ее девицей не из слабых — прости, Господи, — но никакие думала,
что она может быть такой храброй. Представляешь, улыбнулась им в лицо и
отказалась отречься от веры.
— А ведь она даже не давала еще монашеских
...Закладка в соц.сетях
