Жанр: Любовные романы
Первородный грех
...шь насилия. Вот это-то
всепрощенчество
и заставило испанских трудящихся в течение тысячелетий
оставаться рабами. Но теперь мы прозрели. Теперь мы поняли, что тех, кто нас
угнетает, надо убивать. Дай только мне оружие, и я ни перед чем не
остановлюсь.
Они снова занялись приготовлением ужина. Слова Мерседес страшно взволновали
Матильду.
— Когда ты уезжаешь? — спросила она.
— Скоро. Может быть, через месяц.
— Через месяц!
В кухню вошла улыбающаяся Кончита.
— О чем это вы, кумушки, так оживленно беседуете? Судя по всему, не об
ужине. Давайте-ка пошевеливайтесь, а то мы и до ночи не поедим.
Шлюзы доверия распахнулись.
В ту ночь, лежа бок о бок в постели, они без умолку говорили и говорили,
пока усталость не навалилась наконец на их веки, а за окном не запели
деревенские петухи.
Мерседес Эдуард не давали заснуть мысли и мечты о будущем. Что же касается
Матильды, то причиной ее бессонницы была Мерседес: она тревожила ее
воображение, вызывая в ней сладкое, щемящее чувство. Эта полудевочка-
полуженщина целиком и полностью завладела душой несчастной монашки. Эти
манящие черные глаза, это милое гордое лицо Жанны д'Арк, этот взволнованный,
дрожащий голос — все пьянило Матильду.
Совершенно неожиданно даже ее вера в Господа Бога стала казаться ей какой-то
недолговечной, преходящей. В течение четырех лет она свято верила в свое
призвание, но здесь, в этом доме, после того как сгорел монастырь, ее
иллюзии рассеялись, как утренний туман.
Кукареканье петухов становилось все громче, все настойчивей, все
откровенней. Эта тревожная ночь почти закончилась, но ни одна из них так и
не сомкнула глаз. Перед разгоряченным взором Мерседес великие армии шли на
кровавую битву. А Матильда Николау, потерявшая дом и, похоже, веру, лежала в
постели своих врагов, гадая, что ожидает ее в будущем.
— Хорошо бы поспать, — печально проговорила она.
— Да, — отозвалась Мерседес. — Ты спи. Тебе надо отдохнуть,
бедняжка.
От этого
бедняжка
Матильда чуть было не разрыдалась.
— А ты разве не собираешься? — сдавленным голосом спросила она.
— Наверное, я не смогу. С того самого дня как началась война, я совсем
потеряла сон. Все думаю. Строю планы...
— Хочешь, я обниму тебя? — неуверенно предложила Матильда,
чувствуя, как краска заливает ее лицо. — Иногда в монастыре, когда нас
мучила бессонница, мы обнимали друг друга... ну, как сестры...
Мерседес ничего не ответила, не зная, как отнестись к этому предложению.
Монашка же, должно быть, приняв ее молчание за согласие, осторожно
придвинулась поближе.
Позволив себя обнять, Мерседес положила голову на мягкую грудь Матильды.
— Ну вот, скоро заснешь, — прошептала та, касаясь губами ее волос.
Чувствуя в своих объятиях гибкое тело девушки, Матильда ощущала, как к горлу
подкатил комок и всю ее обдала волна сладостной истомы. В ней просыпалась
нежность. Свободной рукой она стала поглаживать Мерседес по плечу.
Все более расслабляясь, Мерседес закрыла глаза. И почти в то же мгновение ее
подхватили бархатные крылья сна. Последнее, что она запомнила — это
прикоснувшиеся к ее лицу губы Матильды.
Севилья, Испания На время войны Джерард и Мариса Массагуэр переезжают в Севилью, так как в
Каталонии их поместья отошли в собственность правительства.
Они занимают великолепный дом, прежде принадлежавший какому-то известному
интеллектуалу-республиканцу, который теперь ожидает своего смертного
приговора.
Пока идет война, каждый испанец, имеющий влияние в правительственных кругах
Италии, становится на вес золота. Контакты Джерарда Массагуэра с итальянским
Верховным командованием сделали его заметной фигурой среди националистов.
Как когда-то он говорил Мерседес Эдуард, войны выигрывают деньги.
Но именно денег-то Франко и не хватает. Десятки тысяч элитных, великолепно
подготовленных итальянских и немецких
волонтеров
бесконечным потоком
прибывают в Испанию, дабы пополнить ряды его армии. Столь же интенсивно
поставляется и вооружение. Но за все это надо платить. И тут находится
простое и эффективное решение.
Создается Итало-испанская инвестиционная компания, которая и берет на себя
финансирование иностранной помощи. Дело это очень деликатное. Так, поставка
военной техники осуществляется лишь через определенных лиц. Таких, как
Джерард Массагуэр, которому специально для этой цели выделены один из самых
больших офисов и один из самых шикарных лимузинов.
Есть у него свои люди и в военно-промышленном комплексе нацистской Германии.
В итоге товарооборот осуществляемых им торговых операций скоро перевалит за
двести миллионов долларов. И он вправе надеяться, что к концу войны станет
обладателем баснословного состояния.
Но в то же время Джерард остается потрясающим мужчиной со всеми признаками
наслаждающегося человека. Хотя он вовсе не хочет, чтобы его считали щеголем,
его регулярные поездки в Рим и Берлин позволили ему пополнить свой гардероб
дорогими костюмами, совершенно недоступными в Испании. А его встречи с
Гитлером и Муссолини добавили ему презентабельности и престижа, столь высоко
ценимых в обществе и деловых кругах.
Изысканно одетый, преуспевающий, обладающий огромной властью, Джерард
Массагуэр наживается на этой войне. Его войне.
Сан-Люк Через два дня, во время обеда, бомба наконец взорвалась.
— Я собираюсь записаться добровольцем, — сказала Мерседес
Франческу и Кончите. — Хочу вступить в милицию.
— Мерче, доченька, ты что! — Матильда увидела, как побледнело и
исказилось гримасой боли лицо Кончиты. — Ты не сделаешь этого!
— Я должна! Не могу сидеть сложа руки, когда Испания находится на краю
пропасти!
— Испании ты все равно не поможешь, — с чувством проговорила
Кончита, слегка дотрагиваясь до плеча дочери. — Что ты будешь делать в
милиции? Арестовывать и расстреливать ни в чем не повинных отцов семейств?
— Я обязана, мама. Из одного только Палафружеля ушли добровольцами
сотни молодых людей. Должен же кто-то защищать Республику...
— Но только не восемнадцатилетние девчонки!
— Я уже взрослая женщина, — мягко произнесла Мерседес и взяла мать
за руку. — И я должна идти туда, куда зовет меня долг.
— Франческ! — взмолилась Кончита. — Ради Бога, ну скажи хоть
ты ей!
Франческ оторвал взгляд от тарелки. Его синие глаза остались все такими же
яркими, хотя прорезанное морщинами лицо выглядело усталым, а голову и бороду
посеребрила седина.
— Ты уже взрослая, это верно, — хриплым голосом начал он. —
Никто не может тебе запретить поступать по-своему. Но в то же время ты еще
очень молода. И нужна здесь. Подождала бы ты с полгодика, Мерседес.
— А зачем ждать-то? — воскликнула она. Ее смуглые щеки зарделись.
— А затем, что от этого, может быть, будет больше пользы нашему делу,
нежели от твоего необдуманного отъезда. — Говоря это, Франческ растирал
свою больную ногу. В последние дни она сделалась почти совсем бесполезной, и
без костылей он шагу ступить не мог. — Конечно, мы все должны что-то
предпринимать. И я тоже ломаю голову, каким будет мой собственный
вклад. — Он на несколько секунд замолчал. — Русские собираются
прислать нам танки и броневики. Понадобятся люди, разбирающиеся в технике.
Меня уже попросили вступить в милицию, чтобы помочь им организовать
моторизованный полк. Обещали даже присвоить офицерское звание...
— Папа! Вот здорово! Мы будем сражаться бок о бок. — Сияя, она
повернулась к матери. — Ты знала об этом, мама?
Кончита молча кивнула.
— Не знаю, соглашусь ли я, — устало продолжал Франческ. —
Возраст все-таки. Да и нога вот.
— Но ты же им нужен!
— Они за соломинку готовы хвататься, — печально сказал он. —
В их трудном деле пятидесятилетний калека будет им только обузой. —
Пронзительным взглядом он посмотрел на Мерседес. — Точно так же и ты,
Мерче. Подумай, может ли восемнадцатилетняя девочка действительно помочь
милиции. Или ты только добавишь ненужных проблем и опасностей мужчинам,
которые должны сражаться с врагами.
Мерседес отчаянно затрясла головой.
— Все не так сложно, папа. Они ждут от нас любой помощи. И, если Испания зовет, мы должны идти.
— Это ты во всем виноват! — набросилась на мужа Кончита. — Ты
забил ей голову своей дурацкой идеологией. Вот, полюбуйся! Полюбуйся, чего
ты добился! О, Мерче! — у нее на глазах заблестели слезы. — Я не
могу потерять вас обоих!
— Повремени, Мерче, — попросил Франческ. Когда он старался
говорить ласково, его голос делался совсем хриплым. — По крайней мере,
до тех пор, пока не определюсь я. Если мне придется уехать, ты должна
остаться со своей матерью. Нельзя же ее бросить одну, да еще в такие
времена.
Лицо Мерседес снова вспыхнуло, затем побледнело. Ее длинные ресницы
опустились.
— А если я решу остаться, — закончил Франческ, — можешь
ехать, куда захочешь.
— Как ты думаешь, зря я осталась? — спросила Мерседес у Матильды,
когда в ту ночь они вдвоем лежали в темноте. — Разумеется, ты не на
моей стороне, но все же, не кажется ли тебе, что мне следовало уехать?
— Я ни на чьей стороне, — ответила Матильда. — И я думаю... я
думаю, ты такая благородная! Но твоя мать... у меня разрывается сердце,
когда я вижу, как она страдает.
— У меня что ли не разрывается? — зло сказала Мерседес. —
Просто я ничего не могу сделать с собой. Я слышу, как бьют барабаны, они
зовут меня. И я не вправе не замечать этого призыва. Я должна идти. —
Ее голос взволнованно задрожал. — Помнишь 31-й год? Как тогда народные
массы стихийно, лишь по зову сердца, взялись за оружие, чтобы защитить
Республику? Это было восхитительно. Вот и сейчас происходит то же самое,
Матильда. Десятки тысяч людей рвутся в бой. И цель у них одна. Победа!
Матильда робко протянула руку и коснулась волос Мерседес. Порой она
чувствовала себя такой старой рядом с этой без умолку говорящей о войне и
насилии восемнадцатилетней девушкой. И еще Мерседес вызывала у нее какой-то
душевный трепет, какое-то непонятное волнение. Она была созданием, которое
никогда даже не снилось Матильде ни в продуваемом солеными ветрами Сиджесе,
ни в тишине монастыря. В эти последние дни она страстно молилась за
Мерседес. Правда, она молилась и за приютившую ее Кончиту, и даже за самого
Франческа; но все-таки больше всего — за Мерседес.
— Но ты ведь нужна и своим родителям. Подумай, что сказал твой отец.
— Хочешь, я открою тебе один секрет? — проговорила Мерседес, глядя
в темноте на Матильду. — Он не мой отец.
Чиркнув по подушке остриженными волосами, монашка повернула голову.
— Не твой отец?
— Я не рассказывала этого ни одной живой душе, — зашептала
Мерседес. — Он вырастил меня, воспитал. Дал свое имя. Но мой настоящий
отец...
— Кто? — Матильда затаила дыхание. Мерседес тихо засмеялась.
— Ты не поверишь.
— Поверю! И никому не скажу, даже под страхом смерти!
— Джерард Массагуэр.
— Джерард Массагуэр? — воскликнула потрясенная Матильда.
— Тс-с-с. Ты разбудишь весь дом. У него с моей матерью была любовная
связь. Но он бросил ее, потому что она бедная и низкого происхождения. Когда
она вышла замуж за Франческа, она уже была беременна мною.
— Джерард такой красавец... — пробормотала Матильда. — Я
видела его много раз. Он великолепен, как пантера.
— Да, — строго сказала Мерседес. — Он красивый. И еще он враг
народа.
— А ты на него похожа. Господи, ну конечно же, похожа! Теперь я это
ясно вижу! У тебя такие же глаза. И такой же рот. Так вот почему ты такая
красивая!
— Не кричи, — шикнула Мерседес на монашку, которая от удивления
уже почти визжала.
— Ну это же прямо как в сказке!
— У него есть другой ребенок. Восьмилетний Альфонсо. Мой единокровный
брат, который, наверное, так никогда и не узнает, что у него есть сестра. Ну
не нелепо ли все это?
— Это более чем нелепо — это символично. Ты видела картину Гойи — два
отчаявшихся человека, стоя в реке, насмерть дерутся дубинами? Это Испания.
Это ты и твой отец.
— Я часто думала, что бы было, если бы мы с ним встретились на поле
боя.
— Как бы ты поступила?
— Это зависело бы от того, на чьей стороне перевес. Если на его, он бы
меня убил.
— Нет! — Матильда истово перекрестилась.
— Да. А если бы я брала верх, я бы его убила.
— Убила бы своего собственного отца!
— Да уж будь спокойна.
— Матерь Божья! О, Мерче, спасибо, что ты доверила мне свою
тайну. — Она схватила руку Мерседес и, поднеся ее к губам, несмело
поцеловала. Откровение этой девушки переполнило ее благодарностью. Ведь она
была единственной, кому Мерседес раскрыла свой секрет. Ей и в голову не
приходило, что причиной тому было одиночество юной анархистки. Матильда
расценила это как величайший духовный дар, который преподнесла ей Мерседес.
И она приняла его, как бесценное сокровище, как награду, как нечто
невыразимо чудесное. — Я никогда этого не забуду. И никогда никому не
расскажу.
— Все это уже не важно. А важно другое — то, что настало время
действовать. Хватит размышлять и метаться. — Пальцы Мерседес сцепились
с пальцами Матильды, отчего у той захватило дух. — Так должна ли я
слушаться своих родителей? Должна ли я позволить им удерживать меня? А не
лучше ли все равно уехать, может быть, даже прямо сейчас, оставив им лишь
записку, которую они найдут утром?
— Нет, — дрожащим голосом взмолилась Матильда. — Не уезжай.
Только не сегодня. Останься.
— Я чувствую, что, если я еще какое-то время пробуду в бездействии, я
просто вспыхну и сгорю до тла.
— У тебя, наверное, жар. — Матильда приложила ладонь ко лбу
Мерседес. Он был холодный и сухой. Она увидела, как в темноте блестят глаза
девушки. В необъяснимом порыве эмоций монашка скороговоркой забормотала: —
Ты должна подумать над тем, что сказал твой отец... как будет лучше... я
имею в виду — лучше для вашего дела. Для Испании. Да, ты можешь уехать... но
правильно ли ты поступишь? Богиня моя, кто знает? Что, если ты попадешь в
плен? Что тогда с тобой сделают солдаты Марокканской армии? Страшно даже
представить себе!
— Ерунда, — отрезала Мерседес. — Я хоть завтра готова отдать
свою жизнь, если только моя смерть поможет Республике.
— А поможет ли? — Пальцы Матильды лихорадочно гладили руку
Мерседес. — Если они причинят тебе зло... если они убьют тебя, я...
я... — Она как-то нервно засмеялась, затем разрыдалась. — Я умру!
— Кажется, не у меня, а у тебя жар. Ну не надо так расстраиваться,
Матильда.
— Я не могу. Не могу! Ты такая чудесная. Я тебя обожаю.
Мерседес не удержалась и рассмеялась.
— Что, тоже под нашим влиянием становишься анархисткой?
— Я обожаю тебя, — прошептала Матильда. Внезапно она схватила
Мерседес в свои объятия и принялась покрывать ее лицо поцелуями. Сердце в
груди несчастной женщины колотилось, как безумное.
Мерседес напряглась и замерла, понимая, что, если она ее сейчас оттолкнет,
Матильда просто не переживет этого. Она неподвижно лежала, чувствуя, как
монашка целует ее щеки, глаза, виски... Затем осторожно попыталась
высвободиться.
— Не отталкивай меня!
— Видишь ли, ну...
— Да, да, — жалобно заскулила Матильда, — да, я толстая и
некрасивая, и я тебе противна.
— Ты мне вовсе не противна, — ласково сказала Мерседес.
— Противна! У меня поросячьи глаза! И волосы острижены!
— Ты устала, — проговорила Мерседес, касаясь в темноте ее
лица. — Мы слишком заболтались. Нам надо спать.
— Разреши мне поцеловать тебя на прощанье. Ну пожалуйста.
Мерседес позволила Матильде снова обнять себя и почувствовала, как к ее
губам прикоснулись теплые губы монашки. Движения Матильды были нежными и
трепетно легкими.
— О, дорогая...
Их губы слились в крепком поцелуе. Мерседес ощутила, как по телу разливается
истома, сладкая и тревожная. Матильда уже не казалась толстой и неуклюжей.
Ее влажный рот стал подобен цветку с дрожащими лепестками. Ее руки были
уверенные и ласковые. Мерседес вдруг стало тепло и уютно, и, не в силах
далее сопротивляться, она целиком отдалась во власть Матильды.
Почувствовав, как тревожно затрепетало ее сердце, Мерседес отвернула лицо в
сторону.
— Просто расслабься и лежи, — прошептала Матильда. — Засыпай.
И Мерседес поплыла, словно в теплых волнах океана. А затем ее поглотила
бездна.
На следующее утро Матильда проснулась задолго до Мерседес и, приподнявшись
на локте, принялась разглядывать лежащую рядом девушку. Во сне лицо Мерседес
утратило свои властные черты. Сейчас оно было безмятежным, как лицо ребенка.
Ее рот, веки, ноздри — все выглядело настолько совершенным, что обожающей ее
Матильде она казалась ангелом во плоти.
— Ты так прекрасна, — шептала монашка, нежно целуя губы
Мерседес. — Так прекрасна. Бесценная ты моя.
Лицо Мерседес начало принимать строгое выражение — она просыпалась. Ее веки
раскрылись. Их глаза встретились. С минуту они молча смотрели друг на друга.
— Я люблю тебя, — тихо сказала Матильда. Мерседес как-то неловко,
неожиданно смущенно улыбнулась и, протянув руку, коснулась щеки Матильды.
— Правда?
— Да.
— Мне еще никто не говорил этих слов. Ты первая. Я буду помнить об
этом. Всегда.
В течение двух последующих недель над Сан-Люком безраздельно господствовало
лето.
Франческ Эдуард был вызван в Жерону в штаб милиции, где его стали
уговаривать войти в группу управления моторизованной дивизии, чтобы
руководить получением техники и вооружения, которое, как они надеялись, вот-
вот должно прибыть из Москвы. Ему даже предложили звание майора. Прикинув,
что из-за своей немощности он вряд ли сможет принять участие в боевых
действиях, а здесь он будет иметь возможность внести значительный вклад в
общее дело, Франческ согласился.
Двумя днями позже он попрощался с семьей и уехал в казармы Жерона. С этого
дня родные будут видеться с ним только по выходным. Кончита даже и не
пыталась отговаривать его. Но после отъезда мужа она сделалась угрюмой и
молчаливой.
Матильда соорудила в их спальне маленький алтарь. Она повесила на стену
деревянный крест, а под ним поставила небольшой столик, на который положила
Библию и свои четки. Здесь она собиралась молиться, как привыкла это делать
в монастыре.
Порой Мерседес посмеивалась над набожностью своей подруги, но в основном она
относилась к этому с терпимостью и лишь с иронией поглядывала, как истово
молится Матильда.
Между тем война разгоралась не на шутку. На юге армия Франко оставила
Севилью и медленно, но уверенно стала продвигаться к Мадриду. Сначала пала
Мерида, затем Бадахос. И начался долгий марш через крестьянские поля и
деревушки вдоль реки Тахо к столице.
Битвы, сравнимые лишь с теми, что будут происходить в Европе только после
1939 года, и одерживаемые франкистами победы сопровождались слухами о
чинимых ими кровавых злодеяниях. Ударные бригады мятежников, двадцать тысяч
марокканцев и иностранные легионеры несли с собой смерть и разрушения. За
каждым сражением следовала зверская расправа над ранеными и пленными. Каждая
деревня становилась ареной грабежей и репрессий. Убит местный помещик?
Расстрелян священник? Возмездие следовало незамедлительно. Офицеры разрывали
рубахи на правом плече у всех без исключения мужчин и, если обнаруживали
след от ремня винтовки, расстреливали на месте, и не важно, кто был перед
ними — старик или совсем еще мальчишка. Женщины Сан-Люка прочитали в
республиканских газетах, что фашисты сжигают тела убитых, облив их бензином,
но еще чаще они просто оставляют трупы на обочинах дорог гнить под палящим
летним солнцем.
Убийства множились, как мухи. Массовые казни мужчин, способных держать
оружие, дополнялись индивидуальными расстрелами подозреваемых в сочувствии
республиканцам. Учителя, врачи, художники, члены местного управления — все
уничтожались во время этих
чисток
. Не помогали им ни седины, ни высокое
положение в обществе, ни явная невинность.
Мерседес, вынужденная отложить осуществление своих планов, не находила себе
места. Она из кожи вон лезла, чтобы помочь анархистам: водила их автомобили,
в любое время готова была бежать с каким-нибудь поручением.
Она понимала, что их отношения с Матильдой переросли в нечто большее, нежели
обыкновенная дружба. И все же ничего не предпринимала ни чтобы их
прекратить, ни чтобы сделать их еще более тесными. По ночам они, обнявшись в
тесной кровати, прижимались друг к другу. Иногда Мерседес позволяла Матильде
целовать и гладить себя, пробуждая сладкие, томные чувства. Иногда же она и
сама отвечала на эти ласки. А бывало, они до самого рассвета о чем-нибудь
шептались.
Страстное желание Мерседес участвовать в настоящих боевых операциях жгло ее
изнутри, подобно раскаленным углям. И, глядя на все это, Матильда, ставшая
для нее кем-то между подругой и любовницей, молила Бога, чтобы охватившее
Мерседес безумие — а она была абсолютно уверена, что это было
безумие, — наконец прошло.
Она делала все возможное, чтобы хоть как-то успокоить Мерседес. Но и самой
Матильде было не сладко, ибо она оказалась запертой в доме не только из-за
своей привязанности к Мерседес, но и в результате того, что ее Сиджес, этот
прекрасный приморский городок, превратился в оплот анархизма. По сути дела
он стал местом истребления тысяч мужчин и женщин, пригнанных туда после
барселонских
чисток
.
Жившие там ее родные, чтобы обезопасить себя, объявили, что она погибла во
время пожара в монастыре, и, когда Матильда прислала им письмо, они сочли за
лучшее не отвечать на него. Должно быть, им было спокойнее думать, что она
действительно мертва.
Хотя Мерседес и отказывалась в это верить, Кончита продолжала твердить, что
жизни монашки угрожает опасность. Матильда прямо-таки рвалась из дома, но
Кончита даже и слушать об этом не хотела. Волосы отрастали невыносимо
медленно и все еще оставались слишком короткими. Так что и днем, и ночью она
вынуждена была сидеть дома.
Временами у нее даже случались приступы клаустрофобии.
— Порой мне так страшно, — пожаловалась она Мерседес однажды
ночью. — Я готова буквально кричать от ужаса.
— Но ты здесь в полной безопасности. Матильда посмотрела на Мерседес глазами, полными отчаяния.
— Я не могу вернуться в Сиджес. Мне вообще некуда идти! Что же со мной
будет? Чем все это кончится?
— Мы позаботимся о тебе, — проговорила Мерседес, касаясь ее
руки. — Найдем тебе где-нибудь безопасное место.
Она почувствовала, как дрожит прижавшаяся к ней несчастная монашка.
— Какое место?
— Ну... где не стреляют. Не плачь, дорогая.
— Но сейчас везде стреляют, — захныкала Матильда. — Везде
кровь и насилие. О, Мерче, я так боюсь!
— Ты можешь поехать со мной.
— Куда?
— На войну. Разумеется, в этом случае ты, в некотором роде, будешь на
стороне своих врагов, но ты могла бы стать санитаркой. Правда, это не
безопасно, когда вокруг головы свистят пули... Но зато мы были бы вместе.
Открыв рот, Матильда уставилась на Мерседес.
— И ты взяла бы меня с собой?
— Конечно.
Монашка сглотнула слезы и притихла, переваривая услышанное.
Стоял пик лета, когда великий художник Солнце начало наносить завершающие
мазки на свое гениальное полотно. Сено уже было убрано, овощи и фрукты
созрели, дороги стали пыльными от жары, а море притихло, и на его лазурной
глади не видно было ни волн, ни даже легк
...Закладка в соц.сетях
