Жанр: Любовные романы
Первородный грех
...ые шифоны, через которые на
объективы фотокамер бесстыдно смотрят пупки и соски манекенщиц.
Публику охватывает возбуждение. Вспышки репортеров сверкают, как летние
зарницы. Журналисты остервенело строчат в своих блокнотах. У потенциальных
покупателей разгораются глаза.
Коллекция превосходна. Завтра эти модели захочет приобрести каждый. И, что
бы еще ни показывали сейчас в Париже, главное событие происходит именно
здесь.
Великий кутюрье, о котором многие говорили, что он выдохся, сгорел, —
восстал, подобно птице Феникс, из пепла. В последний год этого бурного
десятилетия он произвел на свет, без сомнения, остроумнейшую и элегантнейшую
квинтэссенцию основных тенденций мировой моды минувших десяти лет.
Здесь представлено буквально все: власть цветов, ЛСД, свободная любовь;
Битлз
, Джон Леннон и Анджела Дэвис;
диско
и авангард; хиппи и
космонавты.
Сенсация!
Этот знаменитый отель на Фобур Сент-Оноре с его высокими коринфскими
колоннами и золотой отделкой в стиле рококо еще не видел ничего подобного.
Звуки тяжелого рока, кажется, сотрясают хрустальные люстры, заставляя их
жалобно дребезжать.
Даже Иден ван Бюрен — пресыщенная, утратившая вкус к жизни шестнадцатилетняя
старушка Иден — и та оказалась во власти всеобщего возбуждения. Подавшись
вперед, она сидит на самом краешке своего кресла. Ее глаза восторженно
сияют.
Майя Дюран украдкой поглядывает на нее и улыбается. Дочка ее подруги просто
очаровательна. В то время как лицо Мерседес остается спокойным и
неподвижным, красивое личико Иден не знает ни минуты покоя. У нее пухлые,
чувственные губы. Пока она восторженно наблюдает за происходящим на подиуме,
они то и дело слегка раскрываются, словно ожидая поцелуя. У нее такой же,
как у матери, цвет волос, хотя в остальном их сходство невелико. Глаза
девочки иногда вспыхивают ярким изумрудным светом, а иногда в них вдруг
мелькает немая боль обиженного ребенка.
В общении с матерью Иден держится холодно. Только изредка, словно случайно
вырванные из глубин души, у нее бывают моменты проявления любви, внезапных
поцелуев и небрежных объятий. Все остальное время она остается чужой и
равнодушной.
Как-то Мерседес призналась Майе, что к отцу Иден относится еще хуже. Она ни
к кому не испытывает теплых чувств и одинаково винит их обоих за то, что они
разрушили семью. Иден сознательно старается показать родителям свою
независимость, которой она, словно твердым панцирем, окружила себя.
Майя очень надеется, что Иден сможет изменить свое отношение к матери,
прежде чем привычка постоянно дуться и пререкаться окончательно укоренится в
ней и ее нежная душа огрубеет навеки.
По истечении четырех долгих часов перед восторженной публикой предстает сам
великий кутюрье. Все встают со своих мест и устраивают ему бурную овацию.
В атмосфере всеобщей эйфории Майя, Мерседес и Иден покидают зал. Иден
взволнована, как ребенок; такой Майя видит ее впервые. Взяв старших под
руки, девочка без устали тараторит о коллекции.
Мерседес останавливает такси. Им надо спешить. У них заказан столик у
Максима. До начала следующего шоу они должны успеть пообедать.
В двухстах тридцати восьми тысячах миль от Парижа бывший летчик-истребитель
по имени Нил Армстронг, держась за ступеньки трапа спускаемого аппарата,
осторожно ощупывает ногой грунт.
— Поверхность рыхлая, пыльная, — докладывает он слушающим его
затаив дыхание землянам. — Могу поддеть ее носком ботинка. Похожа на
угольный порошок. — Он аккуратно спрыгивает с трапа и взволнованно
продолжает: — Для человека это всего лишь один маленький шаг, но для
человечества — гигантский скачок.
А несколько минут спустя он и второй астронавт Эдвин Олдрин уже словно дети
резвятся на поверхности Луны. За их безалаберным весельем восторженно следят
у экранов миллионов и миллионов телевизоров люди Земли. Расплывчатое
изображение дергается и скачет, в огромных золотых шлемах скафандров
отражается далекий голубой шар на фоне бескрайнего черного неба. Голоса
звучат хрипло, слышится легкое потрескивание.
— Красиво, — говорит Олдрин. — Очень красиво. Вот это да!
Величественная пустота...
Холодный, безжизненный, с воронками кратеров лунный ландшафт. Ничего здесь
не растет, ни единое живое существо не издает звуков. И нет ни малейшего
ветерка, чтобы хоть чуть-чуть колыхнуть воткнутый астронавтами в грунт звездно-
полосатый флаг. На земле ни одна пустыня не бывает такой молчаливой, ни одна
черная вершина такой уединенной и ни один остров таким необитаемым.
Одиночество этих двух людей абсолютно. Они заброшены сюда объединенными
стараниями ученых, конструкторов, инженеров могущественнейшей нации на
свете, сюда, куда еще не удавалось добраться ни одному смертному.
И вот они весело резвятся среди космической бесконечности. Невесомые и
одинокие.
Джоул Леннокс тоже стоит среди пустыни. И он тоже заброшен сюда своей
страной на острие ее технологической мощи. И здесь тоже земля покрыта
угольной пылью и кажется абсолютно безжизненной.
Он стоит, держа в руках винтовку М-16, и дрожащими руками пытается ее
перезарядить. Ему хочется заткнуть уши, чтобы не слышать истошных воплей,
которые несутся оттуда, где рейнджеры допрашивают пленных. На его покрытых
грязью щеках две тонкие полоски — следы слез. Дым режет глаза. Горло саднит.
Хотя деревня полностью сметена с лица земли и хотя кругом валяются трупы
убитых вьетнамцев, горечь потерь не кажется меньше. Погибли пять его боевых
товарищей. И еще четверо тяжело ранены. Засада, в которую они попали сегодня
утром, была тщательно спланирована, и пули, градом обрушившиеся на их
передовой отряд, били точно, на поражение.
Американцы выместили свою злость на деревне, массированным огнем разрушив
крестьянские хижины и с одинаковой жестокостью вырезав и людей, и домашний
скот. А потом все это подожгли.
Но, в конечном счете, уничтожение деревни было совершенно бессмысленным, и
они все это прекрасно понимали. Не оставив после себя и следа, вьетконговцы
растворились в джунглях.
И вот теперь сюда заявились рейнджеры, чтобы допросить двух пленных
крестьян.
Джоул идет сквозь завесу дыма. Он двигается с осмотрительностью знающего
цену смерти солдата. Его голова медленно поворачивается то влево, то вправо,
все чувства обострены до предела. Лицо осунулось; скулы, кажется, вот-вот
прорвут кожу. От нервного тика подрагивается уголок рта. Взгляд грозный,
полный мучительной душевной боли.
Джоул уже почти забыл, что существует иной мир, в котором нет ни этих
джунглей, ни войны. Он уже почти забыл, что можно по-другому мыслить и
поступать. Он настолько сжился с этой войной, что и живым-то человеком его
трудно назвать. Он превратился в обитателя царства смерти.
Джоул наблюдает, как работают рейнджеры.
Жен и детей несчастных крестьян приволокли к месту допроса и силой
заставляют смотреть. Их визги и душераздирающие вопли допрашиваемых
сливаются в симфонию страдания.
Несколько рейнджеров молча курят сигареты, равнодушно глядя на происходящую
сцену. Кое-кто из американских солдат тоже подошел посмотреть, но
большинство с отвращением отошли подальше. Да, они не святые. Во время
сегодняшней кровавой бойни они насиловали женщин, убивали стариков и детей,
косили пулеметными очередями буйволов...
Но тогда они были ослеплены гневом после потери своих товарищей. То же, что
происходит сейчас, — это уже выше их сил. Бледные, они что-то зло
бормочут себе под нос. Именно в такие моменты они начинают спрашивать себя,
как их угораздило вляпаться в эту чужую войну в этом чужом мире.
Джоул всматривается в искаженные дикой болью лица вьетнамцев. Такие же
гримасы нечеловеческих мук он видел и на лицах своих боевых друзей —
мальчишек из Колорадо и Вашингтона, Оклахомы и Нью-Джерси. Эти лица потом
преследовали его в ночных кошмарах.
Он видит, как Нгуен Ван Хой вытаскивает свою финку и наклоняется над
извивающимся на земле пленным, намереваясь продолжить немыслимое истязание.
Джоул поднимает винтовку и упирает приклад в плечо. Он тщательно
прицеливается, чтобы не попасть в Нгуена. Один из рейнджеров краем глаза
замечает его и вскрикивает. Но поздно. Первая пуля Джоула разрывает грудь
крестьянина, как старый матрас. Следующий выстрел, столь же точный, приносит
мгновенную смерть второму вьетнамцу. Визги жен и детей резко обрываются.
Затем над сгоревшей деревней повисает негромкий протяжный вой.
Взбешенный Нгуен вскакивает и бросается к Джоулу. Дюжина рейнджеров
наставляют на него свои автоматы — пальцы на курках побелели.
Джоул переводит винтовку на раскосую физиономию Нгуена. Они могут изрешетить
его, но он все равно успеет прикончить этого маленького капитана.
Обезумевший, готовый на все, он ждет.
Нгуен видит перед собой выражение лица американского парня, здоровенного
детины с грозными глазами, готового убить и быть убитым, которому уже не
ведомы ни страх, ни здравый смысл. Эти понятия он оставил в прошлом, он
живет в каком-то другом, мрачном мире, где национальная принадлежность или
воинское звание не имеют никакого значения, где разумные доводы больше не
существуют.
Нгуен останавливается и медленно, осторожно делает знак своим подчиненным
опустить оружие. Они послушно выполняют приказ. Целясь в брюхо капитана,
Джоул начинает пятиться.
— Уходим! — кричит он своим товарищам. — По машинам!
Наконец он выпрямляется, поворачивается к рейнджерам спиной и идет прочь.
— Дурак! — визжит ему вслед Нгуен. — Об этом инциденте будет
доложено твоему начальству!
— Да пошел ты... — спокойно говорит Джоул.
Всей ротой они возвращаются к бронетранспортерам. Люк Джеффриз, чернокожий
верзила-сержант, звонко хлопает Джоула по спине.
— Ну, паря, — с мягким алабамским говорком басит он, — ты,
похоже, малость перепутал, на чьей стороне воюешь. Я уж думал, этот
косоглазый тебя замочит. Больно ты чувствительный, мать твою.
Слова сержанта звучали по-доброму, и Джоул благодарно кивает. Больше всего
на свете ему сейчас хочется побыстрее добраться до базы и принять горячий
душ. Запах смерти въелся в поры его кожи. Но он знает: мылом его не смыть.
Вудсток, Нью-Йорк Запрокинув голову, Иден босиком танцевала на раскисшей от дождя земле. Ее
глаза закрыты. Лицо изможденное, отсутствующее. Черные волосы прижаты
обвязанной вокруг головы лентой. Мокрые рубашка и джинсы прилипли к телу.
Через полупрозрачную ткань проглядывают заострившиеся соски.
Вместе с ней танцевали еще несколько молодых людей. Но из-за проливного
дождя, которым был отмечен второй день крупнейшего в истории рок-фестиваля,
большинство зрителей, оставшихся от почти полумиллионной толпы, вынуждены
были сидеть, спрятавшись под тентами или накрывшись одеялами, и дожидаться,
когда снова выглянет солнце.
Это походило на сцену из библейской жизни: огромная масса народу, рассевшись
на голой земле, ждет божественного предзнаменования.
Неподалеку группа хиппи — в чьем мини-автобусе Иден проделала весь этот
долгий путь из Лос-Анджелеса, — укрывшись в своей туристической
палатке, пускают по кругу
косячок
с марихуаной и затуманенными глазами
смотрят, как она танцует.
Они, не останавливаясь, ехали в течение трех дней: через Скалистые горы до
Солт-Лейк-Сити, потом через прерии Вайоминга и Небраски до Иллинойса, а
затем из Чикаго под проливным летним дождем, минуя Кливленд, Питтсбург и
Филадельфию, в штат Нью-Йорк.
Там они присоединились к огромной толпе молодежи, собравшейся на поле фермы
Макса Йасгура, расположенной в пятидесяти милях от маленького городка
Вудсток. Они прибыли как раз вовремя, чтобы застать открытие фестиваля.
Хиппи привезли с собой кастрюльки для варки пищи и несколько сумок со всякой
вегетарианской едой. Однако сегодня, сидя в чистом поле под нещадно хлещущим
ливнем, они вынуждены были голодать. Правда, справиться с трудностями им
помогли изрядные дозы наркотиков.
По дороге в Вудсток, чтобы скрасить утомительность поездки, они дали Иден
микродозу ЛСД. Это было, еще когда они ехали по 90-й магистрали недалеко от
Айова-Сити, но действие наркотика не прошло до сих пор.
Она плыла в каком-то волшебном мире теней и света, всем своим существом
слившись с музыкой, дождем и мерцающей в небе над ее головой радугой.
Она чувствовала фантастическое музыкальное единение со всем, что окружало
ее. Мир стал мягким и нежным, как мех котенка. Это было чудесное,
всеисцеляющее ощущение, которое успокаивало жившую в ней душевную боль.
Она простерла к небу руки и увидела, как на кончики ее пальцев опустилась
радуга. Дождь стал золотым, окутав ее божественным сиянием. Хлюпающая под
босыми ногами грязь превратилась в первооснову всего сущего, некую
живительную влагу.
Рок-группа наконец закончила свою композицию, и музыка резко оборвалась. В
гигантской толпе раздались ленивые аплодисменты. Ничего не замечая и не
обращая ни на что внимания, Иден, воздев, словно жрица, к небу руки,
продолжала танцевать.
Позже она открыла глаза и увидела над собой христоподобный лик. Светлые
брови в обрамлении волнистых золотых волос, завитки такой же золотой бороды
вокруг нежных, бескровных губ. Голубые глаза незнакомца — словно два
лоскутика неба. Казалось, можно было утонуть в их глубине.
Она почувствовала, что в ней что-то двигается. Ее джинсы были спущены до
щиколоток. Член золотоволосого юноши, похожего на Христа, скользил по ее
влагалищу.
Так вот зачем он явился к ней. Дабы свершить это великое таинство. Над ними
воссияла радуга. Иден улыбнулась ему, ее глаза наполнились слезами радости.
В сознании проносились волшебные видения золотых и синих облаков. Она крепко
вцепилась в незнакомца, вознося молитвы на языке, которого не понимала и
сама.
Только на третий день Иден наконец очнулась после своего наркотического
путешествия. Голодная и измученная, она лежала в палатке, ее грязная одежда
невыносимо воняла.
Иден так разозлилась на белобрысого хиппи, что готова была его разорвать.
— Как ты мог так поступить со мной, пока я тащилась, — набросилась
она на него. — Я даже не соображала, что происходит.
— Это было просто чудесно, — блаженно проговорил тот.
— Может быть, для тебя. — Она возмущенно уставилась на него. На
трезвую голову он уже вовсе не походил на Христа, а был обыкновенным тощим,
грязным, с засаленными волосами наркоманом. — Урод! Это был мой первый
раз!
— Успокойся. Не последний же.
В это время Джимми Хендрикс исполнял на гитаре
Звездное знамя
, и публика
бешено взревела, словно раненый динозавр.
С тех пор как Иден, никого не предупредив, уехала из дому, прошло уже пять
дней. Когда она вернется, будет сплошной скандал. Но оставаться здесь она
больше не желала.
Напичканная наркотиками, она пропустила большую часть фестиваля да еще и
лишилась невинности, благодаря какому-то оборванцу. И сейчас вокруг себя она
видела лишь мерзость и хаос.
Шлепая по грязи, Иден добрела до ближайшего телефона и, чтобы позвонить,
целый час простояла в очереди.
— Па? Это я. — Она услышала, как на другом конце линии бушует
буря. — Я в Вудстоке... Вудсток! Вуд-сток, штат Нью-Йорк... На рок-
фестивале... Ага, со мной все в порядке... Извини... Извини, говорю. Слушай,
не мог бы ты заказать для меня билет до Лос-Анджелеса из аэропорта Ла
Гуардиа?
Шулай Он слышит звук, похожий на треск рвущейся ткани. Взметнувшееся пламя
окатывает бронетранспортер, внутри которого мечутся ослепленные вспышкой
солдаты. Взрыв сбивает с ног нескольких находящихся неподалеку пехотинцев.
Среди них Джоул. Во все стороны летят оторванные человеческие конечности,
осколки, куски железа.
Враг открывает по ним бешеный огонь.
Беспорядочно отстреливаясь, американцы отчаянно пытаются укрыться кто где.
Джоул хочет крикнуть своим товарищам, чтобы те прятались за бронемашинами,
но его легкие не дышат и нет сил подняться. Ноги как-то странно онемели. Он
опускает глаза и видит, что сбоку его форма разорвана в клочья. Сквозь
лохмотья ткани хлещет кровь.
Прежде ему уже случалось быть раненым. Но он знает, что на этот раз дело обстоит гораздо серьезнее.
Джоул инстинктивно зажимает рану рукой. Кровь продолжает бить струей между
пальцами. Боли нет, только ужасное онемение. И правая нога не двигается. Он
ползет по земле к ближайшему бронетранспортеру. Пули свистят над головой.
Слышатся стоны. Это умирают его истерзанные товарищи.
Он отчаянно стремится хоть как-то им помочь, но рана отнимает у него
последние силы. И вот приходит боль. Она сдавливает грудь, рвет его душу.
И увидел я смерч, несущийся с севера, и огонь всепожирающий, и было вокруг
того огня янтарное сияние, и внутри его тоже было сияние
.
А потом темнота.
Весна, 1970
Прескотт Его ведут в палату, где лежит мать. Ему все еще больно двигаться, ходит он
медленно, прижимая ладонь к правому боку. Он очень истощен. От
приобретенного во Вьетнаме загара не осталось и следа, и его худое лицо
стало бледным как полотно.
— Миссис Леннокс, — говорит сиделка, — ваш сын. Лежащая на
кровати старая женщина медленно открывает глаза. Теперь наконец у них
появился цвет. Страдания и близость неотвратимой смерти сделали их темными.
— Я же говорила тебе, Джоул, — едва шевеля губами, произносит
она, — что ждать придется недолго.
— Как ты себя чувствуешь, мама?
— Я чувствую себя мертвой, — хрипит она и снова закрывает глаза.
Сиделка пододвигает Джоулу стул и, прикрыв за собой дверь, оставляет их
наедине. Белые стены палаты пестрят полосками солнечного света,
пробивающегося через жалюзи. Джоул смотрит на всевозможные трубки, которые
тянутся от медицинской аппаратуры к иссохшему телу матери. В углу комнаты на
экране кардиомонитора светящаяся зеленая точка отмечает удары угасающего
сердца.
Мать так долго остается без движения, что он начинает думать, что она
заснула. Но она собирает силы. Темные глаза снова открываются и упираются в
Джоула. В их глубине мерцают огоньки.
— Значит, — шепчет она, — тебя привезли сюда попрощаться со
мной.
— Да, мама.
— Рана болит?
— Иногда.
— Покажи.
Он некоторое время колеблется, затем расстегивает пуговицы на гимнастерке
защитного цвета, которую ему выдали в военном госпитале специально для этой
поездки, и распахивает ее, чтобы мать могла увидеть рану. Через его тощий
бок над выпирающей тазовой костью тянется рубец. Следы от швов все еще
воспаленные и красные.
Ее губы презрительно кривятся.
— И таким они тебя отправили домой? Как фаршированную селедку?
— Таким они меня отправили домой. Она молчит. Потом снова закрывает
глаза.
— Ты вылечишься. Я — уже нет.
Джоул застегивает гимнастерку и неуклюже опускается на стул.
— Ну, а как ты? — спрашивает он. — Тебе больно?
— Больно было сначала. Сейчас нет. Они напичкали меня лекарствами. Я не
хотела ничего принимать. Но они все равно давали мне таблетки.
Столик возле кровати чист. Только черный томик Библии лежит на нем. Лицо
матери похоже на голову хищной птицы. Веки такие тонкие, что через них
просвечивают зрачки. Ее руки покоятся на простыне, как две птичьи лапы.
Дыхание едва заметно.
Сколько она еще протянет?
— спрашивает себя Джоул.
— Недолго, — говорит мать. Ее способность читать его мысли пугает
его. Старческие губы растягиваются, грудь чуть заметно дрожит. Она
смеется. — Недолго, Джоул. Если у тебя хватит терпения немного
подождать, ты увидишь, как душа покидает мое тело. И ты будешь иметь
удовольствие вырезать на той убогой мраморной плите мое имя. И бросить
горсть земли на крышку моего гроба... Я хочу пить, Джоул. Воды.
Он наполнил из графина стакан и поднес его к ее рту. Мать делает маленький
глоток, чтобы только смочить губы. Она снова смотрит на Джоула. В ее глазах
он видит сверкающие там насмешливые искорки.
— Ну? Не хочешь ли ты о чем-нибудь спросить, прежде чем я отправлюсь в
лучший мир?
Он ставит стакан на столик. В пальцах дрожь.
— Ты обещала, что однажды все расскажешь мне. Ее рука дергается.
— Так значит, за этим ты сюда явился, Джоул? Ради себя? Не ради меня?
Ты все такой же.
— Я пришел узнать правду.
Она снова беззвучно смеется.
— Правду Ты думаешь, что правда сделает тебя свободным?
Он сжимает зубы.
— Да.
Она закрывает глаза. На лице появляется злорадная ухмылка.
— Что ж, будь по-твоему, мой дражайший сын. Я расскажу тебе то, что ты
хочешь знать. Это будет мой предсмертный подарок тебе. Я все расскажу.
Санта-Барбара В 6.30 утра, как всегда в летнее время, автоматически включились
разбрызгиватели, и в воздухе засверкала алмазная пыль. Лужайка, площадью в
один акр, стала похожа на усыпанный крохотными изумрудами ковер.
В доме еще никто не проснулся. Повсюду видны следы вчерашней гулянки.
По серебристой глади бассейна плыла горлышком вверх пустая бутылка из-под
шампанского. Еще с дюжину таких же бутылок валялось вокруг него. Возле
барбекю беспорядок, грязь. Десятки мух, монотонно жужжа, облепили тарелки с
застывшими вчерашними бараньими ребрышками, омарами и стейками, тонули в
полупустых бокалах с шампанским и бренди. В 9.30 явятся слуги и начнут
убирать все это безобразие.
Мухам повезло. До 9.30 они успеют наесться, спариться и отложить яйца.
Полный жизненный цикл.
Это место видело бесчисленное множество попоек, но вчерашняя оказалась одной
из самых грандиозных. Вчера Доминик ван Бюрен устраивал вечер по случаю
своего отхода от дел.
И, хотя гости уже разъехались по домам, его праздник еще продолжался. В
своей спальне Доминик ван Бюрен пристроился с бритвой в руке между
раскинутых в стороны ног совсем еще юной девицы. Они оба были голыми.
— Полегче, — слегка охрипшим голосом боязливо проговорила она.
Девчонка была не так пьяна, как ван Бюрен, и эта игра ее немного
пугала. — Смотри, не порежь меня.
Доминик все еще парил в кайфе вчерашнего дебоша. Умиротворенный таблетками
Кваалюда
, накурившийся марихуаны, нанюхавшийся кокаина, он и мысли не
допускал, что может кого-то порезать.
Все, что ему сейчас требовалось, раздвинув ноги, лежало перед его носом.
Слегка покачиваясь и тихонько напевая какую-то песенку, он старательно брил
свою малолетнюю подружку.
Эта миловидная блондинка была преподнесена ему в качестве подарка. Ее
привезли из Лос-Анджелеса старые друзья-товарищи Доминика, прекрасно знавшие
его слабости. Лучшие друзья, друзья особого рода.
И, хотя он окончательно завязал с делами и со всеми рассчитался, Доминик все
же припрятал достаточное количество кокаина, чтобы быть уверенным, что
друзья и подружки не оставят его до самой смерти.
Несмотря на то что девица была уже не совсем ребенком, выглядела она
потрясающе: овальное лицо, лишенное даже малейших следов косметики, и
длинные, блестящие, золотистые волосы. Звали ее Тамми. Прошедшая ночь была
полна всевозможных наслаждений, и ван Бюрен приберег ее напоследок.
Закончив бритье, он одобрительно погладил рукой свою работу.
— Какая прелестная розовая улыбочка, — блаженно произнес
он. — Я так люблю эту прелестную... розовую... улыбочку.
— А как папуля хочет получить удовольствие? — игриво пролепетала
девчонка.
— Прямо розовый леденец... Так приятно его полизать. Он такой вкусный.
Она пальцами раздвинула половые губы.
— Хочешь меня пососать?
— Подожди, — сказал Доминик.
Она подняла головку и удивленно уставилась на него.
— Папуля хочет обидеть Тамми? Отшлепать ее маленькую непослушную попку?
Хочет, чтобы Тамми плакала? А?
— В ванную! — Затуманенными глазами он многозначительно посмотрел
на нее. — Мы пойдем в ванную и немножко испачкаемся.
— Хочешь, чтобы я на тебя пописала? Или что-нибудь в этом роде?
Он криво ухмыльнулся.
— Ага. Что-нибудь в этом роде.
— О'кей. Я как раз так хочу писать, что еще чуть-чуть и лопну.
Неуверенной походкой они отправились в ванную. От наркотиков ноги Тамми
путались в глубоком ворсе ковра, но ей все же удавалось сохранять на лице
улыбку.
Все оборудование ванной было сделано из хрусталя и золота, на станах висели
огромные зеркала, отражавшие их обнаженные тела. На раковине лежали золотые
запонки и украшенные бриллиантами часы
Ролекс
стоимостью
...Закладка в соц.сетях
