Жанр: Любовные романы
Чудачка, стоящая внимания
.... Она завелась сразу, и мы поехали, вернее, понеслись с бешеной скоростью,
но за нами не было никакой погони, ни
одного огонька.
По дороге Энтони рассказал, что узнал обо мне несколько дней назад, ему
позвонил какой-то человек и попросил встречи; на
ней он сообщил, что видел меня и даже сфотографировал, но пленку у него
отобрали. В том, что это была я, он уверен,
поскольку снимал меня когда-то для светской хроники. Он и Корсана узнал. Энтони
добавил, что приехал бы раньше, если бы
не тайфун, но теперь все позади, и этого Корсана он сотрет в порошок.
- Нет, ты его не тронешь!
- Но он тебя украл и держал силой, я все знаю, я заставил заговорить его
охранника. Я его убью за это!
- Нет, если ты не скажешь, что не причинишь ему зла, то я с тобой никуда не
поеду!
Он хотел возразить, но, увидев мою отчаянную решимость, согласился.
- Ладно, Лиз, пусть будет по-твоему.
- Энтони, ты меня сейчас не трогай и ничего не спрашивай, и не говори, -
сказала я, опережая лавину вопросов, готовую
сорваться с его уст, потому что сейчас это было нестерпимо.
Я сидела и старалась ни о чем не думать, не разрешала себе; я смотрела на
серую ленту шоссе, мелькание придорожных
знаков, деревьев, полосатых столбов, и их навязчивая монотонная завеса не давала
прорваться ко мне страшному известию и
совсем убить меня. Доехали мы благополучно, и нам никто не помешал сесть на
самолет Энтони.
Во Фриско была ночь, и он меня привез к себе и не спрашивал; там был Майк.
Он спал, когда мы вошли к нему, и, глядя на
него, я вдруг поняла, что меня не было очень долго, потому что он здорово вырос,
и вырос без меня, и вообще...
Вот тогда я и заплакала. Энтони прижал меня к себе и увел. Я плакала, а он
говорил, всякие утешительные вещи, которые я
слушала и не слышала. Я не хотела, чтобы он уходил, я боялась остаться одна со
своим несчастьем. Потом он сказал, что очень
поздно, я должна отдохнуть, отвел в спальню и ушел.
Энтони еще спал, когда я открыла глаза, крепко и спокойно в двух
составленных креслах. Я закрыла глаза и опять уснула.
Весь последующий месяц он спал в моей спальне, только кресла заменил ему диван.
Он сказал, что не хочет оставлять меня
одну, боится, что я опять куда-нибудь пропаду.
Он вообще все время находился со мной безотлучно, но мы почти не
разговаривали и никуда не выходили, мы только
съездили на могилу Стива на следующий день.
Майк не помнил меня, а я была слишком угрюма и печальна для него, и он
отдавал явное предпочтение Энтони, тот в нем
души не чаял, и малыш это чувствовал.
Мы обычно уходили на пустынный пляж, они оставляли меня сидеть в старом
плетеном кресле, а сами занимались своими
делами, им вдвоем было хорошо, они прекрасно понимали друг друга. Я ничего не
делала, смотрела на набегающие волны, на
птиц, на облака, и мне этого было довольно.
Часто приходила Нэнси, но я с ней почти не говорила, она приходила
повидаться с Энтони и Майком, которых любила. Я
видела, конечно, что ее распирает любопытство, но не испытывала никакого желания
удовлетворить его, и, наверно, это ясно
читалось на моем лице, а идти на приступ она не решилась.
Но Нэнси есть Нэнси, и как-то раз, выпроводив Энтони и Майка из комнаты,
она захлопнула дверь и заявила, уперев руку в
бок:
- Ну, моя милая, прошел целый месяц, срок достаточный; выкладывай, да
побыстрей.
- Что?
- Все абсолютно, не собираешься же ты уморить собственную единственную мать
до смерти. Я и так терпела черт знает
сколько времени, вся состарилась из-за этого преждевременно. Что это за бандит,
который стащил тебя у двух ротозеев?
- Он не бандит. Стив сломал ему жизнь, и он собирался отомстить ему.
- Ну дальше, дальше-то что? Что ему от тебя надо было?
- Он хотел, чтобы я изменила Стиву, как это сделала когда-то его невеста.
- Ох ты боже мой, все жилы ты из меня вытянула! Он добился своего?
- Нет, я не стала его любовницей.
- Правда, что ли?
- Да.
- Ну и лопух! Такой огород нагородить? И ради чего? Неизвестно! Но он хоть
привлекательный?
- Да.
- Что ты собираешься делать?
- Не знаю.
- А ты знаешь, что Энтони признан законным отцом Майка?
Я кивнула.
- Все деньги из-за твоей кончины и кончины Стива перешли к Майку, и ты
теперь без гроша. И вообще положение у тебя
скандальное. Энтони, естественно, старается, стряпает тебе приличную легенду,
как ты якобы заболела, добрые самаритяне тебя
приютили, выходили, а он с Фрэнком просто ошиблись. Но все-таки какие у тебя
планы?
- Я уеду куда-нибудь.
- А Энтони?
- При чем здесь он?
- Да ты что не видишь, он с ума по тебе сходит?
- Не преувеличивай, у него невеста Мак-Грегор.
- Она ему такая же невеста, как я папе римскому, он с ней так только
проболтался, а когда узнал про Майка, он всех своих
красоток распустил по домам, а после твоей кончины вообще монахом заделался.
- Мне все равно.
- Ах, тебе все равно! Скажите, пожалуйста! А о Майке ты подумала? Как он
будет без отца или матери? Вот то-то же!
Повздыхай, тебе полезно, эгоистка несчастная.
На следующий день Энтони вытащил у меня из рук книгу, которую я вовсе не
читала, и сказал:
- Лиз, послушай, ты завтра должна выйти за меня замуж. Нет, не качай
головой. Попробуй понять меня. Я был
самоуверенным паршивцем до встречи с тобой, я считал, что между мужчиной и
женщиной нет ничего, кроме голого секса, и
это меня вполне устраивало, но только до того момента, когда я увидел тебя. Я
был потрясен, ты была необыкновенно, сказочно
хороша, но не это главное, ты была одна такая на всем свете, и я это понял и
увязался за тобой, потому что уже не принадлежал
себе, я не мог упустить тебя, я должен был узнать, кто ты, и узнал: ты была
моей, а я по-идиотски отказался от тебя! Но я все
равно был рад, я был в каком-то восторженном чаду, не спал всю ночь, еле
дождался утра и поехал к Гарри, чтобы иметь
возможность снова увидеть тебя. Ты была так же прекрасна и необыкновенна, и все
это не сон, но ты целовалась с Рэем и не
принадлежала мне, я должен был тебя завоевать. А потом как же я радовался, когда
Нэнси мне все рассказала! Я приехал к тебе
и наделал непростительных глупостей, я потерял свое хладнокровие, потому что был
слишком влюблен и еще слишком
самоуверен и думал, что ты от меня все равно не уйдешь. Рэя я уже не принимал в
расчет, а про Стива забыл. И ужасно
поплатился! Когда я увидел вашу фотографию в газетах, я был как громом поражен.
Он не имел права, он украл тебя, я пришел
в ярость и готов был убить его и, наверное, что-нибудь сделал бы отчаянное, если
бы вы не улетели. Я не знал, что так можно
страдать от ревности; как представлю, что ты находишься в полной его власти, ты,
которую я взял первым, которая должна
принадлежать мне, и никому другому, я просто с ума сходил и никогда так не
напивался до полного бесчувствия. А потом ты
от него сбежала, я искал тебя как бешеный, но напрасно. Стиву опять повезло. И я
понял, что потерял тебя навсегда, потому что
он никогда не отпустит тебя, это было видно по его обожающему взгляду, которым
он смотрел на тебя, и ты тоже его любила. И
несмотря ни на что, во мне теплилась надежда. Я приходил к Нэнси, чтобы узнать
что-нибудь. Для меня все было важно, самые
незначительные мелочи и, если посчастливится, увидеть тебя. Я гонялся за тобой,
ходил во все места, которые вы посещали.
Мне приходилось крепко держать себя в руках, чтобы никто не догадался о моей
безнадежной любви. Одна Нэнси знала о ней,
когда ты уехала, она рассказала о Майке. Это была невообразимая радость, у меня
опять появились права на тебя. И потом,
когда ты сказала, что Стив пропал, мне стоило большого труда, чтобы сдержаться.
Помнишь, я тогда загадал желание, я молил
бога, чтобы Стив не нашелся. Но он рассудил иначе. Если бы не Фрэнк, то я бы
последовал за тобой туда. А потом безграничное
отчаяние и мрак. И вот, когда свершилось чудо, ты жива, и я тебя нашел, ты
должна стать моей, ни у кого нет на тебя прав,
потому что никто так не страдал и не любил, как я...
Я была поражена его признанием и не смогла отказать ему.
Церемония свершилась быстро и скромно, кроме Нэнси и ее мужа, никто не
присутствовал. Мы никуда не уехали.
Когда Энтони в тот день привел меня в спальню, он опустился передо мной на
колени и крепко обнял меня. А потом он
утолял свой острый чувственный голод с каким-то исступлением и восторгом, я
старалась дать ему облегчение, но ему было
мало. Мы заснули тогда в полном изнеможении. Это был сумасшедший месяц, а Энтони
сумасшедшим счастливым
новобрачным.
ГЛАВА 39. ТОСКА
Все это время я не помнила о нем, как будто его никогда не существовало. Но
однажды, когда мы ехали с Энтони к Нэнси, я
вдруг очень отчетливо увидела тот его особенный взгляд, которым он смотрел на
меня, когда уходил и оглядывался, а я
собирала рассыпавшиеся кисти. Он знал уже тогда, что Стив разбился, и думал, что
со мной делать. И он решил оставить меня!
И ничего не говорить! Но зачем он это сделал?
Этот вопрос мучил меня всю дорогу, он не оставил меня и потом, как и
воспоминания, которые внезапно нахлынули вместе
с ним. С их приходом в моей душе поселились беспокойство и какая-то беспричинная
изматывающая тоска. Она не была
связана со Стивом, потому что сердце мое смирилось и отболело, этого было не
вернуть, это ушло безвозвратно, и ничего здесь
не поделаешь.
Энтони сразу почувствовал мою маяту. Он спрашивал меня, я отговаривалась,
успокаивала его, стараясь сдерживаться, но
это мне все хуже и хуже удавалось. Характер мой сделался очень неровен: я могла
смеяться, а через минуту вспылить по
какому-нибудь ничтожному поводу, заплакать, а потом замкнуться в себе до полной
апатии, и так снова, по кругу. Я сама себя
не понимала и не узнавала и ничего не могла объяснить Энтони. Я его иногда
ненавидела до ожесточения, потом ужасалась
себе и старалась загладить свое зло. Я жалела его и принималась просить прощения
неизвестно за что и лихорадочно целовать.
В такие минуты он прижимал меня к себе и укачивал, как маленькую девочку. Он
показывал меня врачам, но они ничего
серьезного не нашли и выписали всякие успокаивающие пилюли. Мы пробовали уехать,
но мне делалось еще хуже, и мы
возвращались домой.
Это были обыкновенный день и обыкновенная ночь, и мы заснули
удовлетворенные в объятиях друг друга, только
проснулась я не прежней. Энтони уже встал и куда-то вышел, а я лежала и
вспоминала необычайно яркий сон, который только
что приснился мне. Там я была счастлива, потому что надо мной было его
склоненное лицо. Он о чем-то говорил, но я не
слышала его слов, я следила за солнечными бликами и тенями от листвы на его
лице, они все время менялись и двигались из-за
того, что он шел и нес меня на руках, как тогда, когда я подвернула ногу. И мне
было необыкновенно хорошо под взглядом его
лучистых глаз, которые любили меня. Да! Да! Любили! Но и я любила его! Вот
отчего эта странная тоска. Боже мой! Как это
могло случиться? Я не должна. Так не бывает.
Я вздрогнула от прикосновения губ Энтони к моему плечу. Он повернул меня и
внимательно посмотрел мне в глаза.
- Что случилось, Лиз?
- Мне он приснился!
- Кто он?
- Корсан! Я люблю его!
- Нет.
- Я все теперь поняла! Он оставил меня, потому что тоже любил!
- Я в этом не сомневался, было бы странно, если бы этот негодяй устоял. Но
ты его любить не можешь, он тебя разлучил со
Стивом и держал силой.
- Это все так, правильно! И я не знаю, но я люблю его!
- Нет, это игра воображения, последствия твоего сна и болезненного
состояния. Все рассеется, вот увидишь, детка. Вставай.
Сейчас ты примешь ванну, мы позавтракаем, я тебя немного погоняю на корте, а
потом ты нарядишься и мы поедем на
выставку.
Я встала и была послушна. Я делала все, как он хотел. Но душа-то, моя душа,
она мне больше не принадлежала! И я не
смогла ее вернуть, и Энтони не смог.
Прошло три месяца, я сидела у окна, струйки дождя бежали по стеклу, но я не
видела их и не слышала, как вошел Энтони,
оттого что я была не здесь, я была там, у него. Я пришла в себя, только когда
что-то разбилось.
- Зачем ты ее разбил? - равнодушно спросила я, глядя на осколки вазы,
которую он швырнул о стену. Он опять был пьян и
еле стоял на ногах.
- Я ее разбил, моя радость, потому что так больше продолжаться не может!
Идем!
Он схватил меня за руку и потащил за собой, натянул на меня плащ,
нахлобучил шляпу, сунул в руки сумочку и сказал:
- Все, детка, я отпускаю тебя к твоему милому! Но развода и Майка я не дам
никогда! Я подожду, пока он тебе надоест. Я
буду ждать год, два, десять - столько, сколько потребуется, но я дождусь тебя. А
сейчас отправляйся!
Он открыл дверь, вытолкнул меня и захлопнул ее. И я пошла, я купила билет и
села в самолет.
Я его сразу заметила! Он стоял отдельно от всех и смотрел на меня. Когда я
до него дошла, он взял мое лицо в ладони, и
слова были не нужны, потому что наши глаза говорили восхитительные вещи. Потом
наши губы встретились и мы перестали
слышать рев реактивных двигателей, мы были заворожены неровным грохотом наших
сердец.
И только дома я спросила:
- Как ты узнал, что я прилечу?
- Я все про тебя знаю, потому что люблю тебя.
- И ты знал, что я люблю?
- Да, когда ты выбежала встречать нас с доктором, я прочитал это в твоих
глазах.
- Но тогда почему ты дал мне убежать?
- Я боялся спугнуть тебя, ты еще не знала, что любишь меня.
- Но значит, я предала Стива?
- Нет, он уже погиб, не мучайся, так было суждено, мы должны были
встретиться и полюбить друг друга. Когда тебя,
больную, в горячке, принесли сюда, ты была беспомощна и необычайно красива. В
моей ожесточенной душе что-то дрогнуло, и
в ней не осталось покоя. Я часто приходил и смотрел на тебя, и целовал. Я
удивлялся себе, но не мог удержаться. Это была еще
не любовь, но и не та обыкновенная страсть, которую я знал до тебя, это было
какое-то новое сильное чувство, и оно уже
властно заявляло о себе, я мучительно ревновал. Помнишь? Тогда я накричал на
тебя, мне была нестерпима мысль, что ты
отдалась Стиву, она меня приводила в ярость и рождала бешеное желание овладеть
тобой, и я не удержался, но ты мне ответила
отказом. Я пришел в себя и увидел, что еще немного, и ты меня сделаешь своим
рабом или негодяем. И я уехал, удрал. Я
спасался от тебя. У меня были красивые женщины, и мне показалось, что я
освободился от твоего наваждения, кроме того, я
получил известие, что Стив разбился. Я вернулся, чтобы отпустить тебя. Но, когда
увидел твое лицо, глаза и то их
непередаваемое выражение детского испуга, интереса и веселья, я безумно
обрадовался, я был так рад, что ты есть и в моей
власти, что без труда смог убедить себя ничего тебе не говорить и оставить все
как есть. У меня появилась надежда, ты
изменилась, ты не была уже враждебна и меньше боялась меня. И чем больше я
узнавал тебя, тем больше влюблялся, и мне все
трудней было не выдать себя. Ах, ты не знаешь, чего мне стоило оторваться от
твоих губ и уйти! В конце концов я запретил
себе целовать тебя, потому что уже мог не выдержать. Ни одна женщина не изводила
меня так! Но вот тогда, когда я не видел
тебя несколько дней, я вошел, и не мог дотерпеть до утра; я хотел только увидеть
тебя, и все, но ты спала, такая прекрасная. И
мне вдруг показалось, что ты примешь меня, кровь бросилась мне в голову, и я
решился, хотел взять тебя, а потом открыться,
что люблю, но ты охладила мой пыл вазой и была права. Я буду благодарен тебе до
конца дней моих, потому что время еще не
пришло, я бы потерял тебя. А потом господь смилостивился надо мной и послал тот
тайфун. И я получил в награду твой
любящий сияющий взгляд. И целых четыре дня воображал, что ты действительно моя,
а я твой муж и могу обнимать тебя и
прижимать к себе, но ты сердилась, и во мне появилось беспокойство и
неуверенность, что твой взгляд лишь привиделся мне.
И когда доктор уехал, я боялся взглянуть на тебя, я сбежал. Когда тот человек
пришел за тобой, мне доложили о нем, но я
запретил вас трогать: меня как осенило, что я не должен вмешиваться в ход
событий, иначе все пропало, я потеряю тебя. Мне
было очень нелегко, я страдал так, что все, что я пережил за те десять лет, было
ничто в сравнении с этим. А когда я узнал, что
ты вышла за него, я был в таком отчаянии, что хотел застрелиться, меня спасла
осечка. И, наверное, из-за новых моих мук бог
опять сжалился надо мной и вернул мне тебя. И я благодарен ему за свою странную
судьбу и не хотел бы никакой другой,
потому что все мои беды и несчастья явились залогом встречи с тобой и теперь ты
моя! Ты не знаешь, как я счастлив сейчас!
Но я знала, потому что сама была так же счастлива.
Наше счастье длится вот уже двенадцать лет. У нас родился сын. Доминик был
очень рад ему и горд. И я настояла на том,
чтобы наш сын был тоже Доминик, для меня это самое лучшее имя на свете. Вот
только нашего малыша ему пришлось
усыновить из-за того, что Энтони не дает мне развода и не разрешает увидеться с
Майком.
Живем мы так же уединенно и очень редко куда-нибудь выезжаем, нам это и не
нужно, у нас есть все для счастья: любовь,
сын, наш дом, лес, небо и пруд для мелких неприятностей и обид.
Доминик-большой пишет свои рассказы, занимается с сыном, которого обожает,
и мной. Да, я его всегда занимаю и никогда
не мешаю, он даже пристроился со своим столом у меня в мастерской и не забыл
прихватить мой портрет с подставкой, он
утверждает, что для вдохновения ему необходимо присутствие нас обеих:
венценосной и в халате, запачканном красками. Мы
так же спорим о достоинствах и недостатках его рассказов, но он раздобыл где-то
вредных книг, начитался всякой дребедени о
живописи, да еще я, на свою голову, кое-что ему порассказала, и он уже может
отвести душу, но я тоже не сдаюсь и
защищаюсь очень стойко.
Что же касается вечерних церемоний, то они не отменены по трем причинам:
во-первых, это семейная традиция; во-вторых,
перед своим господином (так он повелел) я должна появляться в шикарных туалетах
и фамильных драгоценностях, которые
мне были торжественно переданы в собственность (это было очень кстати, так как
он тратится теперь только на мои платья); втретьих,
ему просто нравится снимать с меня всю эту роскошь, прежде чем уложить
в постель. Когда я сказала, что он сноб, он
согласился и добавил, что столько раз мечтал раздеть милую леди, что теперь
обязан это делать, кроме того это самое
интересное занятие на свете, не считая последующего, еще более интересного,
потому что я оправдала его ожидания и не
перестаю удивлять: чем больше он старается, тем больше ему хочется. Я сказала,
что с первой встречи заметила, что губы у
него слишком чувственные. Он ничего не ответил, он просто пустил их в дело, и я
потеряла способность говорить, а потом
только тихо вскрикивала и шептала что-то такое, что в другое время под
расстрелом не согласилась бы повторить.
Доминик-младший очень похож на своего отца, только глаза у него мои. Это,
несомненно, устраивает Доминика-старшего,
его вообще все в нем устраивает. Они спелись настолько, что я иногда спрашиваю
себя: а что бы сказал Пестолоцци, когда
увидел бы, как они, обнявшись, идут, размахивают руками и горланят песни
сомнительного содержания. На мой вопрос, откуда
такой изысканный репертуар, старший, не смущаясь, ответил, что жизнь подсказала,
слова общие, музыка народная. Я
ответила: "Ага" - и пошла к Вану, потому что мне был передан их улов и заказано
"Воспоминание о днях юности".
Доминик-младший рано начал читать и перенял мою излюбленную позу, и теперь
я уже сама борюсь с ней, а у отца -
способность к музыке, изобретательный ум и крепкое тело. Его образованием
занимаемся мы сами, так как Доминик-старший
сказал, что не доверит такое важное дело никому, даже я у него на подозрении, и
он почти всегда присутствует на моих уроках.
Я плачу ему той же монетой, но часто не выдерживаю, так хочется подсказать! И
чтобы не получать нагоняй, благоразумно
скрываюсь.
Кстати, о Билли. Мои труды не пропали даром: он откопал-таки сундук с
добром, и это его убедило в необходимости и
пользе знаний, и он согласился поехать в колледж, а потом поступить в мореходку,
там за ним закрепилось прозвище Кидд,
поскольку он давно откликается только на это имя и письма подписывает только
так.
Закладка в соц.сетях
