Жанр: Любовные романы
Чудачка, стоящая внимания
...ем же другой? Если даже мой шрам вас не смущает.
- Вот этим.
Я провела пальцем по сердитой складке на лбу. Но вместо того, чтобы
разгладиться, как я хотела, она углубилась, и вообще
их стало две.
- Я больше не буду.
- Да уж, милая леди, вы меня провоцируете. Оставим живых в покое, эта
публика ненадежная, а поговорим лучше о
мертвых. Что вы думаете о юном Корсане и его невесте?
- Они были похожи и созданы друг для друга, оба красивые и не от мира сего.
И ужасно жаль их, и грустно. Вы, должно
быть, до сих пор любите Сессилию.
- Почему я должен любить ее?
- Потому что ее нельзя не любить, она трогательно хороша.
- Но вы путаете, человек, который любил эту девушку, умер пятнадцать лет
назад, я уже не способен на такой безумный
риск.
- Жаль.
- Почему?
- Вы лишите себя счастья.
- Наоборот, я уберегу себя от несчастья.
- Но если бы вы полюбили кого-нибудь, то вы бы всех простили.
- В том числе вашего мужа?
- Да.
- И значит, отпустил вас к нему?
- Ага.
- Ну, милая леди, вы так бесхитростно корыстны, что я так же прямо заявляю:
я не отпущу вас.
- И вы не передумаете?
- Нет, откуда у вас появилась такая странная идея?
- Вы изменились, вы не такой злодей, как были.
- Ошибаетесь, тот же самый, и сейчас я вам докажу.
Он повернул мою голову к себе и поцеловал. Но глаза! Я успела увидеть их
выражение, оно было как у Стива, когда он
целовал меня. Да! Да!
Я не знаю, как мы не свалились, когда услышали аплодисменты и голос:
- Браво, сеньоры, вы побили мировой рекорд по продолжительности.
Это сказал худенький, какой-то верткий человек, весь увешанный
фотоаппаратами. Он успел сделать несколько наших
снимков, прежде чем Корсан сказал ему:
- По какому праву вы шляетесь в моих владениях?
- О, прошу прощения, я не знал, я здесь проездом, турист.
Корсан направил вороного прямо на него, незнакомец отступал скорее от
грозного Корсана, чем от его лошади.
- Отдайте пленку, - голосом, от которого мне стало не по себе, приказал
Корсан.
Незнакомец как загипнотизированный разрядил свой аппарат, с поклоном
передал пленку и бросился наутек.
- Почему вы улыбаетесь?
Я вздрогнула, этот вопрос застал меня врасплох, и я не удержалась:
- Потому что в вашей крепости существуют бреши.
- Но в них больше никто не войдет, их теперь не будет.
Всю обратную дорогу я никак не могла решить: привиделось мне или нет? Ах,
если б знать наверняка! Я не оглянулась, хотя
мне очень хотелось, но когда он нес меня на руках, не могла оторвать от него
любопытных глаз, пока Корсан не обратил на это
внимание и не спросил:
- Чем я вас так поразил сегодня, милая леди?
Я не нашла ничего лучшего, как сказать:
- Я хочу написать ваш портрет, вы мне обещали.
- Хорошо, вы поправитесь, и я буду в вашем распоряжении.
Но ждать еще целых два дня! Ну уж нет! И я сама напросилась к нему в
кабинет.
Он усадил меня в кресло, поставил еще одно, навалил туда книг, а я вместо
того, чтобы наблюдать за ним, уткнулась в книги
и забыла напрочь о цели своего коварного визита, согласно которой должна была
разрешить свои сомнения. Так и следующий
день, несмотря на благие намерения с утра. А вечером он не заставлял меня
наряжаться, ввиду моей болезни, как он выразился,
а просто уносил к ужину и возвращал после него обратно, и не делал никаких
попыток поцеловать. Ну как тут узнаешь? Ладно
уж, буду писать его портрет, тогда, может быть, прояснится что-нибудь.
Нет, не тут-то было. Во-первых, он согласился позировать не больше двух
часов в день и, во-вторых, сидел отсутствующим
замкнутым истуканом.
Я забеспокоилась и отступила от своих обычных правил, принялась
рассказывать всякие истории, исключая наши со
Стивом, привирая для складности. Он ожил, и его вполне можно было писать. Потом,
после сеансов, мы не могли остановиться
и еще долго болтали просто так. Я удивлялась самой себе, потому что думала, что
от природы молчалива. Оказалось, ничего
подобного, но это, наверно, из-за него: он умел слушать и задавать каверзные
вопросы, и потом он сам много рассказывал и
часто говорил такие возмутительные, неслыханные вещи, что их очень и очень
хотелось слушать, прямо заслушаешься.
Например, он ни в грош не ставил Фолкнера и Селинджера, я не говорю уж о
Шекспире, он перещеголял в этом Толстого.
Доводы его были убедительны, и мне трудно было их оспорить, я сердилась и о
Теккерее благоразумно помалкивала, боялась за
незыблемость собственной теории, надо же иметь хоть какие-то принципы.
И вообще он был парадоксальным человеком. Ну вот, взять хотя бы то, как он
работал, я ему ничуть не мешала, я могла
бродить по кабинету, забираться на лестницу, двигать ее, ронять книги, и хоть бы
что. Он думал о чем-то, писал, а мне так
хотелось знать о чем, но он отвечал решительным отказом, а когда, наконец,
уговорив Билли, я взялась серьезно за его
обучение (он согласился, потому что не нашел сундука, не смог разгадать
головоломку и был этим чрезвычайно задет, почти
убит), то на следующий день явился Корсан, высыпал мне груду листков трубочками
и исчез. В самом прямом смысле, уехал на
несколько дней, но я не очень заметила это из-за того, что утонула в его
рассказах и собственных переживаниях, по этому
случаю пришлось даже Билли объявить временные каникулы.
Это была блестящая проза, он имел все основания не признавать некоторые
авторитеты, так как без труда сам мог бы стать
одним из них. Но он никогда не опубликует их.
ГЛАВА 36. ВЫСШИЙ КЛАСС НАХАЛЬСТВА, ИЛИ ЧЕТВЕРТАЯ РАЗБИТАЯ ГОЛОВА
Он приехал ночью. И я огрела его вазой, когда он сел рядом и стаскивал
рубашку, а потом склонился ко мне.
Я осторожно сдвинула с себя его неподвижное тело, собрала осколки и цветы,
села и в отместку не сразу перевернула его,
потому что злилась, он даже не был пьян! Но все-таки перевернула и волосы ему
поправила а потом поразилась его лицу. Око
принадлежало тому юному Корсану, и шрам его совсем не портил.
Проснулись мы, кажется, одновременно. Я открыла глаза и не сразу
сообразила, почему у меня так затекли руки и шея и
вообще почему я страдаю в этом кресле, а Корсан приподнялся на локтях, тряхнул
головой, болезненно сморщился и упал на
подушки.
- Эй, как вас там, чем это вы меня покалечили? - ворчливо спросил он.
- Вазой, и я милая леди (может, перестаралась и память отшибла?).
- Нет, вы не милая леди, вы черт знает что такое, леди так не встречает
зашедшего к ней мужчину с дружественными
намерениями.
- А как?
- Она чуть посопротивляется, чтобы получше разжечь его, самая артистичная
выдавит пару слезинок и получит
удовольствие. И много черепов вы так раскроили?
- Ваш идет под третьим номером.
- Значит, профессионалка?
- Ага.
- Да-а, угораздило же меня! Но хоть компания пострадавших-то приличная?
- Приличная, приличная. Вы вместе с Рэем и Стивом будете.
- Ну тогда другое дело! Я умолкаю и убираюсь к себе залечивать раны.
Помогите мне встать! Ну дайте же раненому руку!
И я, простая душа, дала. А ему только этого и надо было: в мгновение ока он
меня перебросил на кровать, и с прижатыми
руками я оказалась пригвожденная, разъяренная и абсолютно беспомощная. Он,
смеясь, нагнулся ко мне и поймал мои губы и
только на мгновение со страстью прижался к ним. Я не поверила, но он отпустил
меня! И я в него не попала: первый раз он,
хохоча, увернулся от летящей в него подушки, а от второй просто успел скрыться
за дверью.
Чтобы меня не разорвало от ярости, я благоразумно бросилась в ванную и
пустила холодный душ на полную мощность.
Очень действенный метод. Я даже его галстук не выбросила, а просто сложила и
убрала с глаз долой.
Потом я зашла в мастерскую, чтобы прихватить все необходимое для этюдов, но
они не состоялись, потому что он был там,
как ни в чем не бывало, а я-то втайне беспокоилась, думала, как же он появится
теперь передо мной? Оказывается, можно, да
еще и выговаривать мне не постеснялся:
- Опаздываете, дорогая, вот уже пятнадцать минут я здесь скучаю без вашего
общества, на сегодня у вас осталось час и сорок
пять минут.
И так непринужденно держится, и глаза такие ласковые, со смешинкой.
Убиться, да и только! Высший класс нахальства и
самообладания! Но раз так, то и я не лыком шита!
Усадила его, берет поправила и отработала в полном молчании плодотворно.
Сеанса три-четыре всего осталось, и портрет
готов, и, кажется, не хуже, чем в его фамильной галерее.
Я не спеша все сложила, вытерла руки. Может, догадается убраться? Нет, не
догадался, а за мной увязался.
Но в комнату мою я его не впустила, он за дверью остался, ждет, думает,
выйду. Ну жди, жди.
Я собрала книги и полезла через окно, радуясь, как здорово его обставила.
Но, увы, оказалось, преждевременно. Когда
имеешь дело с этим прожженным типом, ни за что ручаться нельзя заранее,
поскольку спрыгнула я прямо к нему в лапы, к его
несомненному удовольствию.
- Ну что вы злитесь?
- Как это что? И вы меня еще спрашиваете?
- Да, не могу понять. Это я должен злиться, ну сами посудите: вы нанесли
мне второй раз жестокое поражение, причем не
только моральное, но и физическое, вот можете потрогать.
Я потрогала, но шевельнувшееся в душе раскаяние было подавлено в самом
зародыше.
- И у вас есть еще возможность отыграться на моем авторском самолюбии.
- И отыграюсь!
- Начинайте, я безропотно вас выслушаю.
- Сначала отпустите меня!
- Хорошо, но я буду держать вас за руку, чтобы вы не сбежали.
И я начала, и задала ему жару! Не забыла ничего: ни длинноты, ни неудачные
сравнения, ни банальности, ни неясности
сюжетных линий, ни сомнительные эпитеты, ни схематизм и невнятицу, ни прочие
недостатки, которые без труда можно найти
у любого классика. Он терпел эту пытку молча и стойко, но вот, когда я дошла до
философского осмысления действительности,
он взорвался: отбросил мою руку, которую еще до того удерживал, обозвал
псевдоученой курицей, которая так же разбирается в
настоящей литературе, как он в членистоногих, и шагнул прямо в кусты напролом.
Я прокричала ему вслед, что сам он индюк надутый, походила туда-сюда, но
мало-помалу у меня зародилось беспокойство.
Сначала я просто раздраженно отмахнулась от него, но оно стало расти, расти и
разрослось до очень яркой картины: Корсан
сжигает свои рукописи. Он прямо охапками бросает их в огонь, шурует кочергой,
дико хохочет, потом берет пистолет и
стреляется!
Я зажмурилась и присела в момент предполагаемого выстрела. И понеслась во
весь дух. По дороге я чуть не сбила Жоржа,
кого-то еще. Боже мой! Только бы успеть! Только бы успеть! В доме его не
оказалось, и он не уезжал, и не брал вороного, и
никто его не видел. Я обежала всю округу и не нашла его! Как сквозь землю
провалился окаянный! Все кончено! Я теперь
убийца! Душегуб!
У меня уже появились проблемы со зрением, но когда ноги принесли меня к
пруду, я все же увидела его.
Он сидел на утешительном дереве, живой и невредимый. Я бросилась к нему. Он
заметил меня и вскочил.
- Что случилось? - с тревогой спросил он. Я как дура улыбалась от уха до
уха и ничего не могла с собой поделать, но что-то
же надо.
- Я должна вам сказать, что ваши рассказы мне очень понравились, - и опять
беспомощно замолчала.
- Несмотря на то, что вы мне недавно наговорили?
- Да, они замечательные, и вы настоящий большой писатель, и я сняла бы
перед вами шляпу, если бы она у меня была.
Но мое признание не произвело на него никакого впечатления, он стоял такой
же хмурый, насупленный и надменный.
- А как же быть с длиннотами в "Бойце"? Интересно, где это вы их там
откопали?
Я объяснила, но он не согласился, он опроверг меня, не оставив камня на
камне от моих доводов, но я тоже не согласилась, и
так по каждому пункту моей недавней критической речи. Мы спорили, размахивали
руками и стояли каждый на своем
насмерть. Мы дошли до того, что уже яростно орали друг на друга, и неизвестно, к
чему бы это нас привело, возможно, и к
рукопашной, если бы я не топнула ногой от досады, не поскользнулась и не
уцепилась за Корсана, которого утащила за собой в
воду. Там было неглубоко, но вязко, и когда мы вынырнули, он был весь облеплен
водорослями, илом, тиной и еще чем-то
разноцветным. Я не удержалась и расхохоталась, но он тоже не остался в долгу,
потому что я была не лучше. Мы смеялись до
коликов. Я никогда так не смеялась, у меня даже сначала не было сил собрать с
него эту зелень. И даже когда мы возвращались,
мы еще смеялись. И вообще целый день, как посмотрю на него, как вспомню его
бешеные непонимающие глаза, а на носу тот
прилипчивый лист, так у меня губы самопроизвольно разъезжаются.
Только вечером он, наконец, признал правоту некоторых отдельных моих
доводов, а я, в свою очередь, что в его аргументах,
возможно, есть свои резоны. Дело кончилось тем, что у двери моей комнаты он
церемонно вручил мне еще одну трубочку
рассказов и, пожелав спокойной ночи, удалился.
Я открыла дверь и подошла к окну. Было утро. Свежий ветер чуть трогал
занавески и приносил аромат неизвестных цветов,
который был чуден и которому я не переставала удивляться. Мой взгляд, скользнув
по ночному великолепию за окном,
остановился на белых листах, которые я прижимала к груди. Я улыбнулась, медленно
разделась, бездумно полежала в темноте
и включил лампу.
Читала я взахлеб до тех пор, пока не прочитала все рассказы, потом долго
лежала и не могла освободиться от нахлынувших
образов, слов, обрывочных недосказанных мыслей и восторгов, да, именно, потому
что это было великолепно. Но мало-помалу
усталость взяла свое, и я забылась коротким неглубоким сном.
Проснулась от страшного грохота и хлопанья оконных рам. Я заставила себя
встать, чтобы закрыть их, но это было нелегко:
сильный шквалистый ветер бешено врывался в комнату, заливая ее потоками холодной
воды, рамы были такие большие и
тяжелые, а напор так силен, что я скоро промокла до нитки и отчаялась. Я не
могла их закрыть, не доставала до верхнего
шпингалета, а на одном нижнем они вряд ли удержатся. И еще эти бесконечные
ужасающие всполохи и раскаты грома, от
которых во мне поднимался безумный страх, еще немного - и он меня захлестнет, я
потеряю голову.
И это произошло, когда появился Корсан. Ничего не соображая, я бросилась
мимо него на кровать и зарылась с головой в
подушки и одеяло, но мне этого уже было мало, я все равно боялась и тряслась.
Корсану пришлось отобрать у меня подушку, которую я прижимала к голове,
чтобы до меня дошел его вопрос.
- Лиз, что с вами?
- Н-н-ни-чего, в-вы закрыли окна? - еле выговаривала я непослушными губами.
- Да.
- Ид-д-ди-те, я-я, у м-меня пройдет, я грозы б-боюсь.
- Но я не могу оставить вас в таком состоянии.
- Ид-дите, - больше я ничего не сказала, потому что тут как жахнуло, я
вскрикнула и опять прижала подушку, но он опять
отобрал ее у меня. Он извлек меня из-под моей спасительной груды и куда-то
понес, мне было все равно куда, я умирала от
страха. Там, куда он меня принес, полыхало и грохотало значительно меньше.
- Послушайте меня, Лиз, вы заледенели, на вас нет сухой нитки. Я не хочу,
чтобы вы заболели, поэтому вы сейчас сбросите
все с себя, вытретесь и наденете вот это, потом заберетесь под одеяло и уснете.
А я уйду и не буду вам мешать. Вы меня
поняли?
Я кивнула, так как говорить не могла, у меня зубы отбивали мелкую дробь. Он
ушел, и я сделала все, как он мне велел.
Когда я проснулась, грозы уже не было, но стихия продолжала свирепствовать.
В первую минуту я не могла понять, почему
нахожусь в чужой комнате, на этой огромной роскошной кровати и вдобавок в
мужском халате. Я встала и угодила ногой во
что-то мокрое, подняла: это оказалось моей рубашкой. Тут уж я вспомнила, охнула
и села, прижимая находку к загоревшимся
щекам. Опять так опозориться! Но что же я расселась? Я вскочила, заправила
постель и в дверях столкнулась с Корсаном.
- Вы уже убегаете, милая леди? Как спалось?
- Спасибо. Хорошо.
- Постойте, мне необходимо кое-что сказать вам. Я сейчас уеду, и, пока меня
не будет, постарайтесь вести себя
благоразумно, если опять случится гроза, позовите Алиссию.
- Но как же вы поедете в такую непогоду?
- Дела, милая леди, дела.
- Но у вас нет дел, сами говорили, кроме...
- Кроме чего?
- Ну ваших этих.
- В общем, вы правы.
- Могли бы подождать, пока это светопреставление окончится. Никуда они от
вас не денутся.
- Увы, не могу. Вы ничего мне не пожелаете на дорожку?
- Пожелаю, чтобы она была скатертью!
Только к вечеру я узнала, что Корсан поехал вовсе не к девицам, как я
думала, а за врачом, потому что на бунгало
охранников свалилось громадное дерево, проломило крышу и несколько человек
поранило, одного сильно. Корсан поехал один,
но почему-то все были уверены, что с ним ничего не случится, он доедет и
обязательно привезет доктора.
Я бродила по комнате, стараясь не смотреть в окна, но время от времени все
равно завороженно вглядывалась в бешеную
круговерть. Я видела, как ветер сгибает в дугу вековые деревья и ломает их как
спички, как хлещет и беснуется ливень, и мне
делалось не по себе. И, не выдержав, я нервно выговорила Жоржу:
- Зачем вы отпустили его одного? Вы что, не видели, что там творится?
- Видел, но как же удержишь? Он решил ехать один, и правильно, эта
работенка только ему по плечу.
- А вдруг мотор заглохнет?
- У него не заглохнет.
- Ну а вдруг?
- Да говорю вам, не заглохнет.
Ах, ну что с ним говорить? Спокойный как танк, ничем не прошибешь.
- Сядьте, Лиз, не кружите, ничего с ним не случится, вы его еще плохо
знаете, это такой парень!
- Ну какой такой? Самый обыкновенный!
- Э, здесь вы ошибаетесь! Вот увидите!
Но его все не было и не было. Я не легла и не разделась, а сидела в кресле
как проклятая и ждала, вслушиваясь в завывания
ветра и барабанную дробь ливня. И услышала! Я первая услышала, сорвалась и
первая выбежала встречать их.
Он меня заметил сразу, когда шляпу снимал, и застыл, он так с ней и стоял,
держа ее на весу, пока Алиссия что-то ему не
сказала. Он опомнился, усмехнулся, глянул опять на меня и отдал ей шляпу и плащ.
Я неуверенно спустилась вниз. Доктор
поклонился, и я пробормотала, что очень рада, что они благополучно доехали.
Доктор был в возрасте, но бодр, вальяжен и весь
в движении.
- Ох, и настырный муж у вас, сеньора, буквально вытащил меня из постели. А
дорога?! А ураган?! Бр-р! Но с таким
водителем сам черт не страшен. Нуте-с, нуте-с, где тут у вас пострадавшие?
Жорж пошел вперед, показывая дорогу. А я, осталась и смотрела им вслед, и
Корсан опять обернулся и посмотрел на меня,
как в первый раз: недоверчиво и с острым интересом.
Я пошла к себе, легла и сразу заснула, проснулась поздно. Алиссия мне
сказала, что хозяин несколько раз справлялся обо
мне, но будить не велел и просил передать, как только я проснусь, что он меня
хочет видеть. Я была заинтригована и собралась
за считанные минуты.
- Вы хотели меня видеть? - спросила я, едва переступив порог.
- Да, у меня к вам дело, милая леди.
- Какое?
- Доктор пробудет у нас три-четыре дня, пока непогода не утихнет. Вы вчера
неосторожно вышли нам навстречу, и он
принял вас за мою жену, и теперь вам придется сыграть эту роль, пока он здесь.
- Хорошо. А как ваши больные?
- Удовлетворительно, их состояние не вызывает опасения.
- Я должна сказать вам, что боюсь грозы.
- Я это уже понял, к сожалению, я не могу разгонять грозовые тучи, но могу
пообещать, что не оставлю вас одну на
растерзание вашим страхам.
- Это у меня как болезнь, Нэнси говорит, что в детстве на моих глазах в
дерево попала молния, и вот (я вздохнула) меня
охватывает ужас и паника.
- Что ж, бывает. Вы прочитали мои рассказы?
- Да, еще той ночью. Они великолепные.
- И в них нет недостатков?
- Кое-какие есть.
- Знаете, о чем я сожалею?
- О чем?
- О том, что так же хорошо не разбираюсь в живописи.
- А если бы разбирались?
- Ну тогда бы я внимательно присмотрелся и нашел бы парочку недостатков на
ваших картинах, и мы были бы квиты.
- И зря старались бы, у меня их нет.
- Неужели?
- Ну раз вы такой недоверчивый привереда, - я стащила свой портрет с
подставки.
- Куда это вы его?
- Я забираю. Чего вы вцепились в него, вам же он не нравится?
- Я этого не говорил, отдайте портрет.
- Нет, я его унесу.
- Но он мне нравится.
- Нет, он вам не нравится, вы собрались выискивать в нем какие-то
недостатки.
- Послушайте, милая леди, я предлагаю вам меняться: вы отдаете мне этот
портрет, в полную собственность и забираете тот,
который будет скоро готов, оставляете его у себя и делаете с ним что хотите.
- Ну вот, а я-то думала, что вы повесите его в своей галерее, значит, понастоящему
вам ничего не нравится, не цепляйтесь, я
все равно его унесу.
- Нет, вы меня совсем не поняли, мне нравится все, что вы делаете, и тот
портрет обязательно будет висеть в галерее, скажу
даже больше, этот ваш портрет помогает мне писать.
- Как это?
- Я смотрю на него, и приходят в голову всякие мысли.
Я, может быть, потребовала бы дальнейших разъяснений и заверений, если бы в
кабинет неожиданно не вошел доктор.
- О чем спор, молодые люди?
- Моей жене не нравится этот портрет.
- Дайте-ка, дайте-ка взглянуть.
Доктор надел очки, взял у меня портрет и принялся разглядывать его,
мурлыкая что-то себе под нос.
- Не нравится, говорите? Сколько вы за него хотите? Я его куплю.
Я оживилась и хотела уже брякнуть, сколько, и даже выступила вперед, но
Корсан уверенным жестом мужа положил мне
руку на талию, оттащил назад и, не выпуская из своих рук, сладко сказал:
- Нет, доктор, он не продается, это фамильная реликвия.
- Жаль, очень жаль, все же поразительное дело эта наследственность. Вы,
сеньора, как две капли воды похожи на свою
прародительницу, сколько веков минуло, и поди ж ты, какое удивительное сходство.
И чувствуется рука мастера, я не большой
знаток, но чувствовать могу. Это не то, что современные мазилы, у них ничего не
поймешь, и трепета сердечного никакого. Да!
Чего я к вам зашел, до обеда есть еще время, не желаете в шахматишки сыграть?
- Увы, доктор, не умею, но моя жена играет, и говорят, неплохо.
- О, душевно рад такому очаровательному партнеру.
Корсан небрежно поцеловал меня в щеку и, легонько подтолкнув, сказал:
- Иди, дорогая, не ударь в грязь лицом.
И что поделаешь? Пришлось идти. У двери только и оглянулась, он смотрел нам
вслед, ехидно улыбался и ставил портрет на
старое место.
Но шахматами дело не окончилось. На все эти четыре дня я попала к Корсану в
полную кабалу. Он как-то так устроил, что
мне ни от чего нельзя было отказаться: я как его жена должна была не только
заботиться о докторе, о его удобствах, столе,
развлечениях (одних только партий было сыграно штук десять, не считая множества
выслушанных мною докторских
монологов на разные житейские темы и глубокомысленных рассуждений о временах и
нравах), но также сносить выходки
Корсана: он блестяще разыгрывал роль любящего мужа, ему бы на сцену аплодисменты
сшибать: бывало, подойдет утром,
небрежно поцелует в щеку и обязательно подставит свою, чтобы и я его так же
поприветствовала, а отказаться невозможно -
доктор-то смотрит, потом спеленает меня своими ручищами, при этом щека его
обязательно прижмется к моей, а я стою и
мило улыбаюсь, жду, пока они с доктором не наговорятся. Или вот еще, стоит мне
только сесть в кресло, как он тут как тут,
чтобы стащить меня с него, сесть самому и усадить меня к себе на колени, а уйти
нельзя, потому что это только кажется, что
его рука расслаблена и лежит просто так, я пробовала, ее нельзя было шевельнуть.
И я перестала садиться в кресла, старалась на
диван попасть.
Все мои возмущения он отметал одним доводом: я сама виновата, никто не
заставлял меня выскакивать им навстречу, так
что придется потерпеть, милая леди. Я и терпела, и не могла дождаться, когда же
выглянет солнце.
И дождалась!
- Ну что же, до свидания, молодые люди. Надеюсь еще раз увидеться с вами.
Мне было очень приятно в вашем доме, потому
что в нем наряду с красотою и мужеством поселилась любовь. Да, молодые люди, это
редкое чувство горит в ваших сердцах, и я
желаю, чтобы оно согревало вас всю жизнь!
Он махнул нам шляпой, шофер закрыл за ним дверцу.
Мы стояли и махали ему, пока машина не скрылась из виду. И тотчас рука
Корсана отпустила мою талию, он ушел к себе и
не оглянулся. А я стояла в полной растерянности и замешательстве, не зная, что
мне делать. Я совсем не хотела идти к нему и
высказывать, что я о нем думаю и что накипело у меня на душе, это теперь было
дурно, пустяки и не правда.
Я ушла в мастерскую и не вышла ни к обеду, ни к ужину, и он за мной не
прислал и сам не пришел. А пришел вместо него
Энтони той же ночью.
Я проснулась оттого, что кто-то целовал мое лицо.
- Энтони?! Это ты?! - я не могла поверить своим глазам. Он кивнул, он,
кажется, не мог говорить от волнения, но потом его
вдруг как прорвало, он жарко, горячечно зашептал:
- Лиз, ты живая! Это такое счастье! Боже мой! Такое счастье! Я тебя нашел!
Я! И никто другой! Я пришел за тобой, я
освобожу тебя!
- Но как ты прошел?
- Я оглушил его парня, там никого нет, путь свободен, нам никто не
помешает, я убью всякого, кто попробует это сделать,
идем, родная!
- Нет, я не могу пойти с тобой, он убьет Стива.
- Стив погиб три месяца назад, его самолет разбился.
- Нет, не может быть! Ты врешь!
- Это правда!
- Поклянись!
- Клянусь жизнью нашего ребенка! Идем, Лиз, у тебя есть сын, и он ждет
тебя, ты ему нужна, очень нужна.
Я была раздавлена, я ничего не чувствовала, как кукла, у меня даже слез не
было. Я немного пришла в себя, лишь когда
Энтони встряхнул меня за плечи как следует.
- Ну что ты, детка, одевайся, нам надо спешить, - он повторил это несколько
раз, раздельно, как глухонемой, бросил мне
платье, и я натянула его, он подвел меня к окну, осторожно выглянул (никого не
было), бесшумно и ловко спустился вниз и
поймал меня. Пригибаясь и оглядываясь, мы миновали двор и побежали по боковой
аллее. Нас никто не остановил до самой
машины
...Закладка в соц.сетях
