Барышня Дакс

страница №5

...некрополи, кладбища. Турки любят жить подле своих
покойников.
— Какой ужас!
— Если угодно. И город одинаков от одного конца до другого. Нет
бульваров, нет улиц, нет набережных, нет памятников, — одни лишь
мечети, большие груды серых камней, на которых насажены такие же серые
купола. И их там несть числа. А над крышами белые минареты чередуются с
черными кипарисами.
— Но это ужасно?
— Да. Не забудьте прибавить палящее солнце летом, не прекращающийся
дождь зимой: грязь, липкая, как смола, высыхает только для того, чтоб
превратиться в слепящую глаза пыль.
— И вы любите этот город?
Голос Фужера внезапно стал более тихим, более мечтательным и глухим:
— Да, я люблю его. Я люблю его больше, чем какой-либо другой город,
больше, чем Неаполь, и больше, чем Венецию, больше, чем Париж. Стамбул,
Стамбул... Вам не понять этого, маленькая Алиса, оттого что вы ничего не
видели, кроме вашей умненькой и причесанной Франции или Швейцарии, как
игрушечное стадо, приукрашенной лентами. И даже если б вы побывали там, вы
увидели бы, что вы понимаете еще меньше, чем прежде. Я люблю ее, мою мертвую
столицу, именно за то, что она мертва. Я люблю ее за могильную тишину и
пустынность улиц, как улицы Помпеи! Я люблю ее за стаи ворон, все время
каркающих среди кипарисов. Я люблю ее за молчаливые дома с решетками на
окнах, дома, в которых неизвестно что делается; за ее суровые мечети —
последний оплот и последнее прибежище последнего из богов, которому
поклонялись люди; за все еще плотное покрывало, за которым женщины прячут
свою красоту; за черную и гордую душу ее народа и за высокую византийскую
стену, которая стоит до сих пор, окружает и охраняет ее от людей нашей расы,
нашего века, — охраняет и от нашего безумия, нашей неврастении, нашей
гангрены.
Он замолчал. Госпожа Терриан, опершись на колено и положив голову на руку,
сбоку глядела на него с серьезным видом:
— Вы чудак, голубчик Фужер. Вы в самом деле верите во все то, что
говорили сейчас?.. Или это только беллетристика?
Он не решился ответить и надул губы. Она отрезала:
— И верите, и не верите, правда? Я очень люблю вас, Фужер, но мне
доставило бы большое удовольствие увидеть вас когда-нибудь искренним до
конца.
Смеясь, он заупрямился:
— Милая госпожа Терриан, вы, значит, не верите в мою полную
искренность, когда я говорю, что нежно люблю вас и Жильбера?
Она покачала головой:
— Ну да, да. Я сомневаюсь вовсе не в вашей привязанности к нам. У вас
доброе сердце, я знаю. Но голова, голова! Вы совершенно лишены какой бы то
ни было положительности. Вот теперь вы воспылали нежностью к вашему
варварскому городу и даже растрогались. А пять минут назад вы и не думали о
нем. И я прекрасно знаю, что, прежде чем возвратиться туда, вы не одну
неделю проведете на бульварах, в театриках, у Максима, на Монмартре, если
только не застрянете на добрый месяц в Ницце или Монте-Карло.
— Крайности сходятся.
— Вы осыпаете проклятиями бедную старенькую Европу и прогнившую
цивилизацию. А сами — чистейший продукт той самой цивилизации, которую вы
поносите! Как будто вы не сходили с ума от всего, что ни есть худшего из ее
порождений, — декадентских стихов, коктейлей, загадочных женщин и
самоанализа!.. Послушайте, послушайте. — Она воодушевилась и встала на
ноги, приглаживая свои красивые, белые как снег волосы: — Я заранее жалею,
от всего сердца жалею ту женщину, которая соблазнится вашими ласковыми
глазами...
Он весело расхохотался:
— Вы знаете, их было немало.
— Та-та-та! Я говорю не про них. Несчастье заключается в том, что когда
придет та, о которой я говорю, — чистая, наивная, искренняя, та,
которая будет верить, что это и есть настоящее, — вы, голубчик Фужер,
как дурак, сунете ее в один мешок со всеми другими и похороните в общей
могиле.
Он внезапно приложил палец к губам и испуганно оборвал ее:
— Господи, Боже мой! Да замолчите же; этим вы еще помешаете мадемуазель Дакс влюбиться в меня!
Барышня Дакс, раскрасневшаяся, смеялась от всего сердца.

VIII

В другой раз, под елями, над Нионской дорогой, говорили о любви.
Погода стаяла пасмурная. Небо было пепельного цвета, и если дождь не шел, то
каждую минуту мог пойти.
Однако Фужер и госпожа Терриан не обманули и пришли в условленное накануне
место.

— Мы не хотели обмануть вас и заставить ждать понапрасну, —
крикнула госпожа Терриан, едва завидев барышню Дакс, — но если сейчас
пойдет дождь — вы будете всему виною, будете лечить меня от простуды!
Фужер с кислым видом разглядывал пейзаж: ельник по скату, долину внизу и озеро под покровом тумана:
— Все это отвратительно!
— На днях, — заметила барышня Дакс, — вы говорили, что любите
дождь.
— Не в этой розовой и голубой стране. Всякое зрелище должно быть
цельным. Вот в Лионе, там я люблю дождь. В Лионе, где серые мостовые
обрамляют высокие дома цвета тумана. Дождь у себя дома на этих узких и
суровых улицах, обрамленных зданиями, которые можно принять за монастыри. В
дождь, когда легкий шум падающих капель заглушает и ослабляет все остальные
звуки, лучше слышно, как звонят монастырские колокола.
— Но Лион нестерпимо уныл в дождливые дни!
— О да! Еще более уныл, чем какое-нибудь другое место! Но унылость его
прекрасна, гармонична. А это!..
Он пожал плечами, повернулся спиной к пейзажу и достал из кармана книгу:
— Я окончательно сделаюсь бесформенным поэтом от вида этой
размалеванной Швейцарии.
Барышня Дакс рассматривала книгу Фужера — совсем маленькую книжечку с
красным обрезом, в мягком переплете красной кожи:
— На вас, верно, напало сегодня благочестие, господин Фужер! Скажите,
это ваш молитвенник?
— Гм! Боюсь что нет, — вздохнула госпожа Терриан. Она наклонилась,
чтоб взглянуть на заглавие книги:
— А! Переписка Леспинасс? Я не подозревала в вас такой любви к
классикам.
Он возмутился:
— Классики? Что значит классики? Для меня существуют в литературе
только два направления — хорошее и плохое; к плохому относятся те люди,
которые писали только чтобы чернила изводить; к хорошему относятся те,
которые имели что сказать, те, кто в слова свои вложили мысли, — как
можно больше мыслей и как можно меньше слов. Так называемая Леспинасс
принадлежала к этим последним, ручаюсь вам. Вы можете представить себе, что
когда она писала тому, о ком грезила всю ночь, то делала это не из
празднословия.
— Неужели? — ребячливо спросила госпожа Терриан. — А отчего
это должно было быть так, голубчик Фужер?
Он был страшно шокирован и ответил ей уничтожающим взглядом:
— Бесстыдная женщина! Взгляните на эту девственницу, которую вгоняет в
краску свобода ваших речей!. И слушайте, это будет получше, чем те ужасные
вещи, которые вы говорите.
Он раскрыл книгу в отмеченном месте:
Одиннадцать часов вечера, 1774.
Боже мой! Как недолго я вас видела, как нехорошо я вас видела
сегодня, и как мне тяжело, что я не знаю, где вы сейчас! Как все меняет и
как волнует любовь! То я, о котором говорит Фенелон, только химера: я
определенно чувствую, что я больше не я. Я стала вами; и для этого мне
не нужно приносить никакой жертвы. Ваша польза, ваши привязанности, ваше
счастье, ваши наслаждения, все они стали моим я, которое мне так дорого;
все прочее мне чуждо.
Он перелистнул несколько страниц.
...Подумать только, что я могла бы обедать с вами завтра, что я
могла бы видеть вас сегодня вечером. Будьте добры, будьте щедры; отдавайте
мне всякое мгновение, которое не занято у вас удовольствиями или делами. Я
хочу, я должна занимать место сейчас за ними; если я требую слишком многого,
не сердитесь за мое желание. Вы превосходно отгадали сегодня утром: мне
нужен был ваш ответ, а не моя книга. Я хотела бы отказаться навсегда от всех
книг, как уже написанных, так и тех, которые когда-либо напишут, если б это
могло доставить мне уверенность, что я буду ежедневно получать от вас
письмо! Вот что мне хотелось бы читать: вас я хотела бы видеть и слышать без
конца. Друг мой, я люблю вас.
Он остановился и вызывающе взглянул на госпожу Терриан.
Она покачала головой не без уважения.
— Я знаю и ценю эту книгу. И все же, дорогой Фужер, нечего сказать,
хорошее чтение для молодой девушки.
Барышня Дакс, полулежавшая на траве, положив голову на руку, слушала с
увлечением. Фужер стал читать дальше:
Друг мой, я больна, люблю вас и жду.
— Вот, пожалуй, самое прекрасное, самое пылкое и самое точное письмо,
которое когда-либо было написано. Прекрасное, как объятие и как теорема! И
это письмо, написанное в смертный час, плачет беззвучно, как надгробный
памятник:
Я хотела бы знать, какая будет ваша судьба, я хотела бы, чтоб вы
были счастливы. Я получила ваше письмо в час дня, у меня был сильный жар. Я
не в силах рассказать вам, каких трудов и сколько времени стоило мне
прочесть его; я не хотела откладывать на сегодня, и я почти обезумела.

Я жду вестей от вас сегодня вечером. Прощайте, друг мой. Если я вернусь к
жизни, я буду счастлива отдать ее всю любви к вам, — но уже
поздно.
Он читал с увлечением. Голос его, ровный и спокойный вначале, сделался
проникновенным, возбужденным, стал искренним, страстным и хриплым. И он
резко оборвал чтение, произнеся последние слова, рыдающее и скорбное
прощание умирающей. Потом он закрыл книгу и стоял молча, опустив глаза.
Барышня Дакс приподнялась, опираясь на одну руку, а другой взяла маленькую
книжечку. Она внимательно осмотрела ее, потом открыла ее с особенным, почти
религиозным почтением. Закладки были шелковые. Перед текстом были вклеены
чистые страницы. Две такие страницы оказались склеенными — на них было
написано несколько слов, которые, без сомнения, должны были оставаться
тайной. Барышня Дакс скромно перевернула страницу и продолжала перелистывать
книгу. Она искала последнее письмо, написанное в смертный час. Возвышенные
слова звенели в ее ушах: Если я вернусь к жизни, я буду счастлива всю ее
посвятить моей любви к вам. Всю фразу кто-то очертил и подчеркнул ногтем.
Быть может, нежной руке было больно, когда она царапала бумагу... Барышня
Дакс покраснела и закрыла книгу. Изящный переплет, казалось, хранил некую
тайну.
Капли дождя шуршали в елях. Но густые ветви были подобны навесу. Дождь не
мочил их.
Немного дрожащий голос барышни Дакс спросил:
— Кому писала эти письма барышня де Леспинасс?
Фужер поднял голову и расправил плечи:
— Кому? Праведное небо! Чему же вас учат в ваших пансионах?
— Фужер! — оборвала его госпожа Терриан.
— Черт возьми! Вы не находите возмутительным, что барышня на выданье не
знает, кто такая Леспинасс? К счастью, я здесь и могу просветить ее. Итак,
невинное мое дитятко, внемлите: Леспинасс — Жюли для мужчин — родилась не
помню где и от кого, в самую лучшую пору осьмнадцатого столетия. Рождение
ее, обильно оплаканное ее матерью и ее отцом, которые оба состояли в браке,
но только не друг с другом, на всю жизнь легло на нее особенным проклятием.
Приютившая ее сначала слепая и сварливая старая дева вскоре возненавидела
ее, и с полным к тому снованием: Жюли была очень красива, грациозна и
чувствительна, — добродетели, которых ее благодетельница была
совершенно лишена. Изгнанная, подобно монахине двадцатого века, она
обосновалась у одного из своих друзей, некоего д'Аламбера, д'Аламбер —
философ, математик и скромник — давно уже любил ее, хотя никогда не говорил
ей об этом. Они стали любовниками.
— Фужер!
— Сударыня, от всей души хотел бы для вашего удовольствия, чтоб это
было не так! Но истина вынуждает меня говорить правду. Кроме того, вам не о
чем жалеть: история была бы менее интересна, не стань они, как я только что
сказал, любовниками и если бы бедная Жюли, снисходившая порой к собственному
сердцу, не снизошла один раз в жизни к благородному сердцу своего друга.
Барышня Дакс подняла брови:
— Почему же они не поженились?
— Это их дело, нас это не касается.
— Так, значит, она писала эти письма д'Аламберу?
— Конечно, нет! Имейте терпение. Ей незачем было писать д'Аламберу: она
видела его каждый божий день, и так до самой смерти. Но однажды, весенним
вечером, неосторожный д'Аламбер познакомил ее с маркизом де Мора;
а этот маркиз де Мора был, бесспорно, самым соблазнительным вельможей
во всей Испании. Они стали любовниками.
— Фужер, послушайте!
— Любовниками, сударыня. Леспинасс и Мора конечно, а не Мора и
д'Аламбер. О! Я не говорю глупостей. И я даже могу поручиться мадемуазель
Алисе, хоть и рискую очень удивить ее этим, что любовь господина де Мора и
мадемуазель де Леспинасс была не только извинительной, но была действительно
прекрасна, оттого что оба они любили горячо, искренне, пылко, преданно, были
готовы на любую жертву, как немногие из законных супругов.
— Et te absolvo a peccatis tuis, —провозгласила госпожа Терриан. —
Не забудьте, голубчик Бертран, что вовсе не к Мора относились записочки де
Леспинасс, перепечатанные в вашей книжке.
— Это правда! Совсем из головы вон! Вот куда заводит слишком большое
увлечение! Значит, придется добавить еще третью главу к этому историческому
роману. Однажды весенним вечером Жюли де Леспинасс повстречала маркиза де
Мора и сразу воспылала страстью. Однажды осенним вечером она повстречала
графа де Гибера и снова воспылала страстью. Не сердитесь на нее за это,
мадемуазель Алиса; существуют женщины — вы узнаете это впоследствии, —
сердца которых господь Бог не озаботился снабдить громоотводом. Они достойны
не осуждения, а сожаления, потому что несколько громовых ударов не проходят
безнаказанно. Бедная Жюли на собственном опыте имела несчастье убедиться в
этом. Раздираемая двумя противоположными страстями, равно властными и
могучими, снедаемая страхом, угрызениями совести, отчаянием, она провела всю
свою жизнь в слезах и страданиях, и страдала так, что в конце концов умерла.

— Все это, — заключила госпожа Терриан, — произошло оттого,
что, как вы сами сказали, они сделались любовниками. Если б они отказались
от этой формальности, мадемуазель де Леспинасс вместо троих любовников имела
бы троих друзей. Она спокойно могла бы любить всех троих, и все обошлось бы
благополучно.
— Да, старый друг мой, если не принимать в расчет, что это было
невозможно: человеческую нежность с достаточной полнотой выражает только
один жест — открыть и закрыть объятия.
С еловых ветвей, отяжелевших от дождя, начали падать капли. Барышне Дакс,
сидевшей опустив голову, капала за воротник целая струя воды, но она даже не
вздрогнула.
— Вот и готово, дождь идет вовсю, — сказал Фужер. — Давайте
спасаться, а то берегитесь потопа.
Они побежали.

IX

На высоко лежащей Замковой луговине барышня Дакс и госпожа Терриан сидели
рядом.
Начинался сентябрь. Барышня Дакс грустно поглядывала на запад, по
направлению к Лиону.
— Через две недели, — прошептала она, — я прошусь с вами.
Госпожа Терриан по-матерински обняла своего маленького друга:
— И вам действительно это будет горько, малютка? Да, вы кажетесь такой
одинокой, как только мы расстаемся... Так, значит, вам очень грустно — там,
у вас?
Барышня Дакс кивнула головой:
— Невесело.
Помолчав немного, она закончила свою мысль:
— Никто друг друга не любит.
Случайно барышня Дакс и госпожа Терриан были одни. Жильбер Терриан удержал
Кармен де Ретц подле органа. На Фужера нашло нелюдимое настроение, и он один
ушел на рассвете с книгой под мышкой.
— Сударыня, — спросила внезапно Алиса Дакс, — отчего вы
разошлись с вашим мужем?
Госпожа Терриан, казалось, не нашла вопрос необычным.
— Оттого что он не любил меня, и я тоже не любила его.
— Ах вот как, — прошептала Алиса.
Как странно — она ждала именно такого ответа. И она продолжала испытующе
разглядывать молодое лицо своего друга — молодое, несмотря на ореол седых
волос.
— Мне кажется, — госпожа Терриан скорее думала вслух, чем
говорила, — мне кажется, что моя история заинтересует вас. И я не
думаю, чтоб она была дурным примером для вступающих в жизнь. В былое время
старухи учили молодых девушек. Малютка моя, меня выдали замуж, когда мне
было шестнадцать лет, но я была наивна, как если бы мне было не больше семи;
все мои несчастья от этого и произошли. У моего отца были деловые сношения с
господином Террианом — оба они были купцами в Марселе. Они подписали мой
брачный контракт между двумя сделками по покупке масла или мыла. Мой отец не
был дурным человеком Он посоветовался со мною: вероятно, он не пошел бы
против моего желания. Но у меня не было желания: чтоб желать, нужно знать! А
я, как поется в песне, не знала даже, для чего существует муж! И я
согласилась. Мой жених присылал мне ежедневно белые розы и целовал по темным
углам мои руки. Я была очень счастлива. Так продолжалось до самого
свадебного вечера. На следующий день я чувствовала отвращение, возмущение,
разбитость...
Она немного помолчала, погрузившись в воспоминания; губы ее были стиснуты,
глаза остановились. И барышня Дакс, которая всей душой сочувствовала ей,
тихонько гладила ее колено дрожащей рукой.
— Потом так продолжалось непрерывно в течение десяти лет. Я была женой
делового человека, расчетливого и практичного во всем, в чьей голове не было
места для пустых мечтаний. Я же оставалась все той же сентиментальной
молодой девушкой, влюбленной в голубые мечты. И всякий день я слышала все те
же политико-экономические теории вперемешку с пренебрежительными советами,
каким образом следует держать прислугу. А ночами я подвергалась внезапному
насилию — грубому, без ласки, которое меня отталкивало. Вспомните, Алиса,
что в то время девушки в шестнадцать лет могли не знать ничего; я была
невинна до самой брачной ночи! Подумайте, как я была смущена, как я была
напугана! Вы, малютка, принадлежите другому времени; вы знаете более или
менее все. Вы будете не так бояться и не так страдать. Но я страдала и
боялась в течение десяти лет.
Вы знаете все... Барышня Дакс страшно покраснела и молча опустила голову.
И теперь она слушала, опустив глаза.
— В течение десяти лет!.. В течение десяти лет я ежедневно терпела
жгучую пытку ночей и тусклую пытку дней. Мною пренебрегали с утра до вечера,
меня насиловали с вечера до утра! Ни разу, ни одного разу мой муж не
удостоился заметить, что у меня такое же сердце, как у него, — больше,
чем у него, что у меня есть сердце и разум. Увы, малютка, — тысячи и
тысячи мужей на него похожи. Жены для них хозяйки или куртизанки. И,
обеспечив им насущный хлеб в обмен на свободу и волю, они убеждены, что они
в полном расчете с ними, даже с избытком. В сущности говоря, хозяйку, если
не куртизанку, они даже начинают уважать; они удостаивают ее чести сделать
из нее сотрудника, извлекают пользу из здравого ума женщины. Но никогда они
не подумают об ее духовных запросах, о жажде нежности, которая таится в
глубине всякой женской души, — как бы не так! У этих господ есть
занятия поважнее!

Госпожа Терриан вдруг замолчала и долго смотрела на альпийский пейзаж,
сладостно нежившийся в золотистой дымке.
— Как мне удалось вырваться на свободу? — снова заговорила она,
отвечая на вопросительный взгляд барышни Дакс. — Благодаря моему сыну.
Жильбер родился на второй год моего замужества. Он уже подрастал, любил
меня, начинал становиться личностью, обнаруживая душевную теплоту и
нежность. Я чувствовала, как он страдает и замыкается в себе при
столкновении с вечно суровым отцом. Однажды я как-то сразу поняла, что
обязана спасти его и спасти себя ради него. Я как сейчас помню этот день...
понедельник. Было утро. Я надела шляпу и наняла извозчика; да, у меня не
хватило терпения даже дождаться часа, когда мой муж возвращался из своей
конторы. Он счел меня сумасшедшей, когда я без предисловий потребовала у
него свободу и сына. О! Я так ясно помню его гневное с первых же моих слов
лицо! Сейчас же вслед за тем он впал в ужасное бешенство, осыпал меня бранью
и отказался исполнить мои требования. Я, разумеется, была готова к этому.
— Что же вы сделали?
— Тогда... Я знала, что у него есть любовница — как у всякого мужчины!
Можете вообразить, как мало меня это трогало! Но это было оружием для меня.
Я превратилась в шпионку — как ни страдала от этого моя гордость — и однажды
накрыла их на месте преступления. Под угрозой бракоразводного процесса
господин Терриан уступил. У него был какой-то детский страх перед тем, что в
свете называют скандалом. При условии, что слова раздельное жительство
даже не будут упомянуты, он согласился разъехаться со мной навсегда и отдал
мне Жильбера. Он вообще не слишком любил его, оттого что у того одна нога
короче другой. Во всей этой истории самым счастливым для меня
обстоятельством было то, что я была достаточно богата, чтоб жить
самостоятельно и дать воспитание моему сыну, ничего не клянча ни у кого.
Маленькая Алиса, теперь мой сын сделался взрослым. Мы живем с ним вместе уже
четырнадцать лет; мы свободны. И что же? В течение всех этих четырнадцати
лет я ни на час, ни на мгновение не пожалела о своих прежних цепях и о том
дне, когда я отважилась сбросить их!
Воцарилось долгое молчание. В голове барышни Дакс проносились нестройные
обрывки мыслей, и она никак не могла связать их воедино. Наконец она с
трудом заговорила:
— Все же, если бы ваш муж не согласился? Если б он не согласился
отпустить вас? Вы не развелись бы с ним, не правда ли? Вы угрожали ему, но
только затем, чтоб напугать его?
Госпожа Терриан удивилась:
— Я развелась бы с ним, конечно!
— О!..
— Вас это шокирует? — Госпожа Терриан поняла ее и
улыбнулась. — Правда, я совсем позабыла, что вы очень благочестивы.
— А вы не благочестивы, сударыня?
— Ну да! Только не в такой степени, как вы. Но мне кажется, что ваша
мать тоже далеко не такая верующая, как вы.
— Нет, — созналась барышня Дакс. — Она даже совсем
неверующая. Она понемногу исполняет обряды, но и то только по привычке.
— А ваш отец протестант, кажется?
— Да.
— В таком случае единственной целью вашей матери, когда она старалась
сделать вас благочестивой, было желание досадить мужу. Превосходно. Бедное
дитя!
Подумайте только, как хорошо было бы, если б ваши родители развелись!
Барышню Дакс это предположение привело в ужас. Потом она уцепилась за довод,
который казался ей чрезвычайно убедительным.
— Во всяком случае, вы ведь не вышли бы вторично замуж ради Жильбера!
— Вероятно, нет, — согласилась госпожа Терриан. — Зарока, во
всяком случае, не дала бы. Оттого что никогда не следует думать о белом
слоне. На свете существуют случайности, встречи, слабости, мягкая и нежная
трава! Существует любовь, маленькая Алиса! Скажем так: к счастью, я так
сильно люблю сына, что ни для какого другого чувства не нашлось бы места в
моем сердце. Но не надо осуждать бедных женщин, которые не нашли счастья в
браке, за то, что они пытаются сызнова строить свою жизнь.
Барышня Дакс возмутилась.
— Все-таки, менять мужей, как перчатки!..
— Оставьте, — решительно сказала госпожа Терриан, — это много
лучше, чем оставаться подле того же мужа, не любя его, и трусливо сносить
все, заглушая подушкой икоту отвращения и стыда. Увы, малютка, любовь
проявляется в движениях, которые скорее некрасивы; но зато эта любовь —
действительно по-настоящему прекрасная вещь, единственно прекрасная вещь.
Уничтожьте любовь и оставьте движения — останется только грязная пародия,
участие в которой должно бы вогнать в краску всякую честную женщину. Оставим
это, у меня щеки начинают гореть при одной мысли об этом.

X

Госпожа Дакс проглотила чашку кофе и гримасой подчеркнула отвратительное
качество этого отельного месива, кот...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• 4
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12

Закладка в соц.сетях