Жанр: Любовные романы
Барышня Дакс
...треть.
Он вернулся к trente-et-quarante.
Кармен де Ретц играла, и играла крупно. С первого же взгляда Фужер увидел,
что перед ней не было ни одного луидора — только жетоны и крупные кредитные
билеты.
— Ого! — обеспокоенно прошептал он.
Он встал напротив играющей и кашлянул. Она подняла глаза и увидала его.
— Кхе! Кхе! Кхе! — сердито кашлял он.
Она вызывающе взглянула на него и толкнула три жетона на красное поле.
Банкомет роздал карты.
— Шесть! Девять! Красное проиграло и цвет!
— Кхе! Кхе! Кхе! — еще раз кашлянул Фужер, испуганно указывая на три утаскиваемые жетона.
Кармен де Ретц в ярости развернула кредитный билет в пятьсот франков.
Она сошла с ума!
— подумал испуганный Фужер. Билет упал на черное.
Выиграло красное.
— Вот так-так! — сказал Фужер, на этот раз уже вслух.
Кармен де Ретц злобно поглядела на него и вооружилась тысячефранковым билетом.
Ого!
— решил Фужер.
Он проворно обошел стол и наклонился над ухом своей любовницы:
— Умоляю вас, — сказал он, — будьте благоразумны! Послушайте!
Вот как вы умеете остановиться вовремя?
Она гневно ответила:
— Черт! Уходите! Сколько раз повторять вам, что вы приносите мне
несчастье!
Он рассердился:
— Да перестаньте, это бессмысленно! Сколько вы проиграли?
— Я выигрывала, когда вас не было здесь! Уходите, уходите!
— Ни за что! Я останусь и сумею помешать вам наделать глупостей!
— Вы сумеете помешать мне? Вы?
Он изо всех сил старался оставаться спокойным:
— Кармен, еще раз я взываю к вашему рассудку! Они говорили очень тихо.
Но их шепот начинал уже привлекать внимание соседей. На них смотрели. Она
заметила это:
— Замолчите! — повелительно шепнула она и бросила на сукно
тысячефранковый билет.
— На красное!
Одно мгновение Фужер оставался нем и недвижим. Его парализовало сознание,
что он бессилен победить это упорство. Но вдруг его осенила забавная мысль:
— На черное! — торопливо крикнул он. — Тысячу франков, вот!
Он выхватил из своего бумажника единственную крупную ассигнацию, которая там
имелась.
На зеленом сукне, подобном полю брани, оба кредитные билета, кредитка
любовника и кредитка любовницы, оказались как бы на положении противников.
Кармен де Ретц удивленно подняла брови. Но карты уже ложились:
— Два! Пять! Красное проиграло!
Лопатка крупье проворно завладела проигравшей ассигнацией и положила ее на
ассигнацию выигравшую.
Фужер подобрал удвоившийся выигрыш, потом снова наклонился к Кармен.
— Я сказал, что помешаю вам сделать глупость! Проигрывайте сколько
угодно, я буду играть против вас и выиграю у вас, чтоб потом вернуть вам
все!
Она вздрогнула от гнева и хотела подняться. Но в ту же минуту искушающие
слова удержали ее:
— Делайте вашу игру!
Тогда она посмотрела через плечо на Фужера. Он наблюдал за ней, готовый
ответить на ее движение игрока. Она увидела бумажник, который он приоткрыл.
Ее охватило отчаяние. У нее оставались две ассигнации, по тысяче франков
каждая, и восемь золотых жетонов. В бешенстве она пододвинула все.
— На швали: черное и цвет!
Фужер не колебался ни одного мгновения:
— На швали: красное и обратное!
И он бросил на стол свои два билета и прибавил к ним все содержимое карманов
и кошелька, ровным счетом сорок луидоров. Обе суммы были равны.
Кармен де Ретц обернулась к своему любовнику. Внезапно ставшие враждебными
взгляды их встретились. Это было странное, в некотором роде садистское,
мгновение. Самому Фужеру, хотя его поступок и был подсказан ему рассудком,
вдруг страстно, дико захотелось унизить эту враждебную ему волю, победить ее
и вызвать слезы на этих сверкающих глазах, с вызовом смотревших на него. И в
то же время им овладевала смутная и таинственная чувственность, и внезапно
охватившее его желание, как ударами бича, стегало его, желание, близкое к
сладострастию! Чудесное и короткое ощущение. Мгновение спустя вновь
захваченный материальным исходом сражения Фужер подумал:
Только бы не
выиграл банк
.
Для этого достаточно было, чтоб два раза вышло
тридцать одно
.
Но крупье возвестил:
— Семь! Пять! Красное выиграло, а цвет проиграл!
Послышался сухой звук отодвигаемого стула. Кармен де Ретц встала, совершенно
спокойная, хоть и бледная. И поступью королевы удалилась. Она направилась к
двери, высоко подняв голову, с презрительным челом. Заглядевшись на нее,
игроки забывали делать отметки на своих кусочках картона. Фужер нерешительно
двинулся за ней. Но он не отважился предложить ей руку. Он следовал за ней
издали, мало заботясь о том, что рискует нарваться на резкость на глазах у
всех.
Кармен де Ретц прошла три залы, потом атриум. На крыльце перед домом Фужер
наконец догнал ее:
— Кармен!
Она не повернула к нему головы. Она не ответила. Она пошла скорее.
— Кармен, послушайте!
Она повернула направо, спустилась по первым террасам сада. Под темные
магнолии уходила аллея — узкая и извилистая, благовонная и таинственная.
Кармен де Ретц повернула туда, и ее платье среди ночных деревьев казалось
пятном лунного света.
Тем временем Фужер ускорил шаги, схватил за руку свою любовницу.
— Умоляю вас.
Она вырвалась резким движением и побежала вперед, как преследуемый зверь.
Его охватил страх: аллея выходила на большую террасу, которая висит на
большой высоте над железной дорогой и морем. Он тоже побежал. Эта безумная в
досаде и бешенстве была способна на все! Он мчался. Но нет! Добравшись
первой до висящей в воздухе балюстрады, она остановилась и оперлась о нее.
Он вздохнул свободно. И внезапно его страх перешел в нежность. Он подошел к
ней близко, совсем близко, и самым ласковым голосом прошептал:
— Малышка Сита.
Она отвечала ледяным тоном:
— О! Прошу вас! Замолчите!
И она сама замолчала, положив голову на руки, устремив куда-то взор.
Он тоже безропотно оперся о балюстраду в нескольких шагах от нее.
Прямо перед ними, далеко внизу, вдоль обрыва тянулись четыре рельса. Еще
дальше узкий пляж сверкал, как шелковая лента. А дальше море, необъятное,
непонятное. Его не было видно. У него не было ни формы, ни цвета. Оно было
только темной бездной, смутной громадой, влажность и подвижность которой
можно было только предполагать. Оно широко раскинулось с востока на запад,
между Монакским мысом, сверкающим четверной гирляндой огней, и скалой
Мартэн, чей темный силуэт едва виднелся вдали. И от края до края нельзя было
различить горизонта, затопленного, затерявшегося в теплой, вздымавшейся
клубами влажности. Казалось, будто море тянется до самых звезд.
Стоял мертвый штиль. Ветерок не рябил поверхности воды, и пляж был совсем
тихим. И все же неподвижный воздух жил, и казалось, что ветер чудесным
образом остановился, не переставая трепетать. Вся ночь была наполнена
безмерной тишиной, и сильный запах вод наполнял небо и землю. На совершенно
безоблачной тверди сияло десять тысяч созвездий.
Смотревшие на все это, опершись бок о бок о каменную балюстраду, мало-помалу
подчинились властному спокойствию, которое вошло в их смятенные души и
всецело покорило их. Время протекало незаметно, так что они уже не
чувствовали, минуту ли, час ли пробыли здесь. И с каждым мгновением их ссора
все более удалялась от них, уходила в прошлое, становилась мелкой и нелепой.
Они позыбыли ее. Наконец они приблизились друг к другу. Их плечи вздрогнули,
коснувшись одно другого. И рука любовника вновь нашла стан любовницы. Вокруг
них царила победительница-ночь.
Долго еще они пробыли так, прижавшись теплой щекой к щеке, и то же
молитвенное восхищение одновременно наполняло грудь каждого из них. Потом
желание медленно охватило их, и они смутились, почувствовав, как сжались их
сплетенные пальцы.
Их взоры вместе поднялись к звездам. Вместе их взгляды встретились на одной
синей-синей звезде, блестевшей так ярко, что отражение ее виднелось в море
длинной дрожащей полосой.
— Сириус... — прошептал Фужер.
И звук его голоса среди царившего спокойствия удивил его самого.
Кармен де Ретц упорно смотрела на звезду.
— Внуки наших внуков такой же увидят ее в такие же ночи. И все же она
умрет в свой черед, как и мы.
— Есть нечто такое, — сказал Фужер, — что не умрет!
— Не умрет?
— Огонь, которым она горит. Оттого что звезды гаснут, но загораются
новые звезды. И небо, обновленное тысячи и тысячи раз, в этот вечер так же
юно, как сто миллионов веков назад! Сегодня некие атомы встретились там,
наверху, и из их соединения родился огонь. Завтра другие атомы родят такой
же огонь. Так двое влюбленных, которые любят друг друга и которые умрут,
нетронутою и неизменною оставят после себя свою любовь другим, будущим
влюбленным. Сегодня это вы и я. Когда-нибудь — мой сын и ваша дочь. Все
равно! Желание и сладострастие вечны.
Кармен де Ретц больше не смотрела на синюю звезду. Глаза Фужера были
звездами, более прекрасными и более привлекательными. Вдали прозвучал
колокол.
Тогда влюбленная выпрямилась трепетным усилием. Уже рука завладела ее рукой,
уже другая рука обвилась вокруг ее стана. Она опустилась на нее, она не
сопротивлялась.
И все же она внезапно вздрогнула, возмутилась: Фужер, дважды победитель,
сунул ей в руку небольшой сверток шелковистых ассигнаций.
— Нет! О нет!..
— Да! Это твое! Умоляю тебя!
Он исступленно целовал ее в губы. Она растрогалась, подчинилась, взяла, ей
захотелось ласки.
Она высвободилась, во рту у нее пересохло, грудь вздымалась. Ассигнации она
оставила у себя и решилась стыдливо прошептать, наслаждаясь своим стыдом:
— Это мое, но с условием, что я заработаю их, не так ли, заработаю их —
сегодня ночью.
Они торопливо шли к гостинице через благоухающий парк.
Когда они вошли, швейцар подошел к ним с подносом в руке:
— Вам письмо, сударь.
— Благодарю.
Он взял письмо, не открывая сунул его в карман и лихорадочно последовал за
зовущей его женщиной.
VIII
Через приоткрытые занавески, которые колыхал утренний ветер, луч солнца
проник в комнату влюбленных. Обнявшись и сплетясь друг с другом, утомленные
любовники еще спали.
Постель была похожа на изрытую дорогу. Смятая простыня соскользнула на пол.
Видна была только одна подушка, другая была брошена неведомо куда. И среди
беспорядка одежды, разбросанной по стульям, на столе и на ковре, комок
кружев и кисеи валялся у самой каминной решетки — рубашка спящей.
Фужер проснулся; луч солнца коснулся его закрытых век. Он расправил свои
отяжелевшие члены и тихонько высвободился из объятий. Тогда он поцеловал в
глаза свою любовницу и лукаво пощекотал их усами, пока все молодое тело ее
не вздрогнуло. Кармен де Ретц, внезапно придя в себя и смеясь, поднялась и
села, обняв руками колено.
— Здравствуйте, сударь, — сказала она.
Он не отвечал. Его губы напали на ее затылок, и она не защищалась. В то же
время его рука исподтишка вынимала черепаховые шпильки.
— Но, милостивая государыня, — сказал он вдруг, — вот о чем
вы не подумали!.. Вы совсем голая! С вашего разрешения!
Он распустил ее волосы, спустил их ей на плечи, подобно прозрачному покрову,
потом отделил одну прядь, обернул вокруг ее шеи и положил конец между
грудей, как боа светлого меха.
— Вот! Вот вы и благопристойны. Теперь никак нельзя больше целовать
вашу грудь.
Она схватила обеими руками дерзкую голову и оттолкнула ее.
— При таком солнце! Ведите себя скромнее!
— Я предпочел бы быть нескромным.
Но она уже вскочила одним прыжком и начала носиться по комнате. Он одевался
в постели. Она бомбардировала его неожиданными предметами:
— Вот! Рубашка! Жилет! Смокинг! Ну и смешны будете вы в этом наряде в
девять часов утра! И убирайтесь поскорее, не то я окажусь девушкой,
скомпрометированной навек!
Из кармана смокинга выпало письмо.
— Ваши письма, вы теряете их! О лентяй! Письмо, которого вы даже не
распечатали!
Она смелой рукой разорвала конверт и взглянула на подпись:
— Еще того хуже! Письмо от женщины, которое он до востребования
забывает в кармане! А, любезны же вы! Я стану вам писать на четырех
страницах, когда мы расстанемся! Кстати, я уже подумываю об этом. Может
быть, мне следовало бы устроить вам сцену ревности? Но теперь поздно. Вот
вам ваше письмо!
Она кинула ему письмо. Он лениво уселся по-турецки, чтобы удобнее было
читать:
— Вот тебе и на! — сказал он. Она с любопытством приблизилась:
— Что такое?
— Читайте...
Она села рядом с ним. Он обнял ее стан. И они стали читать вдвоем, щека к
щеке:
Друг мой! Я не знаю, что будет со мной. Я очень несчастна. Все, кто
находится вокруг меня, такие злые. Только вы и госпожа Терриан немного
жалели бедную Алису. И я обращаюсь к вам за советом! За советом и за помощью
тоже, за всем, что вы можете дать мне, всем, что вам подскажет ваше
сердце... Моя жизнь никак не налаживается. Я должна объяснить вам: во-
первых, мой брак расстроился оттого, что мой жених не любил меня. Он любил
только мое приданое. И я почувствовала себя глубоко униженной, узнав об
этом. Все же я покорилась. Мой духовник столько раз твердил мне, что не в
плотской любви истинное счастье женщины, а в том, чтоб ее уважали, почитали
и что ее дело — жить у семейного очага! Да, я согласилась на подобную жизнь.
Но позавчера я поняла, что мой жених уважает меня не больше, чем любит. И
тогда я решила отказаться от него. Это было ужасно. Мои родители страшно
рассердились. Меня чуть-чуть не побили. Но это не важно: я восстала, я
выдержала, я не уступлю, но, в конце концов, как я уже вам сказала в самом
начале, я не знаю, что же будет со мною.
За г. Баррье я не пойду. Это ясно, оттого что никто не может
принудить меня сказать да
в мэрии; но только мой отец не даст согласия ни
на какой другой брак. По крайней мере, он повторял мне это на все лады.
Кроме того, я никого не знаю, я нигде не бываю; у меня нет ни подруг,
ни друзей; кто же может позаботиться обо мне? Какой мужчина станет просить
моей руки? И мне приходится оставаться у родителей, терпеть еще годы, еще
много, много лет эту жизнь, которая для меня пытка; если мне суждено
оставаться старой девой в этом доме, где никто меня не любит, где все
изощряются, как бы причинить мне боль, — нет, нет, нет! Я не могу! Я
предпочту все что угодно!.. И я даже не знаю, что означает все что угодно!
Можно выйти замуж
или остаться старой девой! Или еще уйти, покинуть семью, жить своим трудом,
давать уроки... Но куда уйти? Кому давать уроки? Об этом страшно подумать. И
у меня нет никого, кто мог бы помочь мне, посоветовать, объяснить. Никого,
кроме вас, — вас, который так далеко, у кого столько других дел и кто,
конечно, не может интересоваться мной. Увы! Я думаю, что существуют очень бедные девушки, работницы или
продавщицы в магазинах, которые живут своим трудом и у которых почти нет
денег. Они, верно, завидуют мне, когда я встречаюсь с ними на улице, я —
богатая, у меня богатые наряды, большое приданое в четыреста тысяч
франков, — которое так соблазняло г. Баррье! И все же, разве не я
больше достойна жалости? Уже шесть страниц! Как я надоедаю вам! Простите!.. Все же
сжальтесь, ответьте мне, напишите мне ласковые слова, какие вы говорили мне
в Сен-Серге, когда мы гуляли вместе каждое утро... Помните грозовый вечер в
Кошкином доме? Помните Alpenguhen на Вышке? Помогите мне, спасите меня. Алиса ДАКС. P. S. Пишите мне до востребования, почтовое отделение на улице
Сэз, на инициалы АМДГ. Письмо выскользнуло из рук Фужера и упало на колени Кармен де Ретц.
Любовники ни слова не сказали и задумались оба.
Кармен де Ретц первая прервала молчание. Она взяла упавшее письмо, перечла
строки две, бросила его на постель и промолвила:
— Бедная девочка!
Встав и закинув руки за голову, она задумалась на несколько мгновений. Ее
обнаженное и неподвижное тело казалось ожившим под солнцем изваянием. Вдруг
она сделала шага два и оперлась о свой письменный стол. На этом столе
валялось несколько листов бумаги, густо исписанных и перечирканных, —
первые наброски нового романа
Совсем одна
.
Кармен де Ретц перебирала ворох бумаги. Морщина пересекала ее лоб. За ее
спиной Фужер снова взял письмо барышни Дакс.
— Бедная девочка! — сказал он в свой черед. — Какого черта
могу я сделать для нее?
Кармен де Ретц немного нервным движением скомкала один из листков своей
рукописи:
— Вы можете сделать все, что захотите! Во-первых, вы можете жениться на
ней...
Фужер от удивления привскочил:
— Жениться на ней? Вы с ума сошли?
— Ну да, жениться на ней!.. Разве вы так глупы, что не поняли, что эта
девочка влюблена в вас и что она только и ждет вашего слова?
— Подите! Оставьте меня в покое! Жениться на барышне Дакс!.. Прежде
всего, вы сами умопомрачительны! Вы, вы предлагаете мне жениться?
— Да, я! Что в этом странного?
— Что в этом странного? Скажите пожалуйста! Дорогая моя, вы заставите
меня усомниться, здоров ли я... или вы. Соблаговолите принять во внимание, в
каком виде мы оба.
— Бедный друг мой! Вы смешите меня!.. Послушайте! Оттого что мы, вы и
я, испытывали некоторое расположение друг к другу, оттого что здесь имеется
кровать, которая, если б она была в состоянии говорить, пересказала бы много
чего, вы вообразили, будто мы двое любовников в романтическом и общепринятом
значении этого слова? Вы воображаете, будто я женщина, которая боится, что
ее бросят? Будто вы — птичка, у которой
коготок увяз?
Нет, нет и нет! Мы
двое товарищей, и мы свободно проходим жизненной дорогой, и прихоть, пусть
обоюдная, не запряжет нас, как двух волов в одно ярмо. У меня есть мое дело
художника — у вас ваша карьера дипломата. Наши цели различны. Наши пути
скрестились. Я не жалею об этом. Но я не хочу соскочить со своей колеи и
пойти по вашей; и у меня всегда было намерение, пройдя перекресток,
протянуть вам руку и сказать
прощай
, не прося у судьбы и четверти часа
поблажки!
— Благодарю вас! Вы очаровательны!.. Никак нельзя более любезно
отправить
свободного товарища
к его любимым занятиям.
— Не ребячьтесь, я права, и вы это знаете. Довольно спорить. Давайте
лучше подведем итоги, без пышных фраз. Начинаю с себя: вполне понятное
предпочтение. Я начинаю с некоторых пор замечать, что воздух Монте-Карло для
меня вреден; здесь, подле вас, я становлюсь ленивой, бездеятельной,
рассеянной. Вот страницы, которые я нацарапала с большим трудом, — они
не стоят даже той спички, которая их сожжет. Я больше не нахожу радости в
работе. Моя воля ослабла. Мое дарование улетучилось. Стоп! Довольно. Вас
зовет ваше посольство. Молодому и блестящему секретарю вовсе не так уж
подобает слишком долго бродяжничать а-ля Мюссе в обществе какой ни на есть
Жорж Санд. Вывод: наш развод необходим. Это что касается нас обоих. А вот
что до этой институтки, которая пишет вам такие нежные письма: она скорее
красива, чем дурна, она воспитана скорее хорошо, чем дурно, — само
собой разумеется, с точки зрения светских требований! Она скорее богата, чем
бедна; она любит вас. Женитесь на ней. Вам не найти лучше.
— Благодарю вас еще раз! Вы все более и более очаровательны.
— Отчего же? Барышня Дакс совсем не дурная партия. Вы очень милы, но у
вас нет ни гроша.
— Ни гроша... Пусть так!
— Во всяком случае, денег у вас не много. Я прекрасно знаю, что для
секретарей посольств провидение создало русских княгинь. Но неужто вы
полагаете, что маленькая французская мещаночка не стоит большой казацкой
княгини? Не говоря о четырехстах тысячах франков, которые куда более
конкретны, чем славянское приданое, заключающееся в крепостных.
— Как вам будет угодно. Но ведь во Франции не одна такая мещаночка.
— Не капризничайте. Вам, быть может, не получить других... Кто знает?
Может быть, за вас не отдадут даже и этой.
— Вот как?
— Давайте пари, что устроить этот брак будет не так-то легко?
— Вы обижаете меня!
— Ах так? Вы были бы в состоянии жениться на барышне Дакс ради того, чтоб уличить меня во лжи?
— Согласитесь, что малютке было бы тогда чем гордиться и от чего
радоваться! И откуда это берется у женщин такое желание женить мужчин против
их собственной воли?
— Если эти женщины совсем голые и только что из постели названных
мужчин, это довольно смело. Но не станем уклоняться. Не важно, из-за чего вы
женитесь на барышне Дакс: если покопаться в современных браках, у трех
четвертей можно было бы найти не менее живописную подкладку. Барышня Дакс не
так уж будет достойна сожаления. Или я очень ошибаюсь, или она принадлежит к
породе женщин-собачек, которые одинаково любят и побои, и ласки, только чтоб
за ударами следовали ласки. Жена для вас как по заказу, друг Фужер! Вы
будете делать с ней все что угодно, будете обманывать ее денно и нощно,
будете смеяться над ней, как я смеюсь над вами, и она будет за все
благодарить вас! Вам придется только время от времени приласкать ее, как вы
умеете это делать.
— Восхитительная перспектива!.. И все-таки, извините, — нет!
— As you like! Но только прощайте! Если эта девочка будет плакать, я не
беру на себя ответственности за ее слезы. Я стою между вами: я удаляюсь!
— Куда?
— Это мое дело. Барышня Дакс не сможет упрекать меня, что я удерживала
подле себя ее любимого жениха!
— Послушайте! Послушайте! Вы теряете хладнокровие, красотка. Давайте
рассуждать серьезно: я оденусь и оставлю вас; одевайтесь и приходите в Кафе
де Пари завтракать:
— Очень жаль! Но завтракать я не буду. Только что пробило десять часов,
и я едва успею уложить вещи к курьерскому поезду.
— Подождите. Не горячитесь!
— Я не горячусь, друг мой. Я говорю вам: прощайте...
— Какое противное слово!
— Необходимое слово, Фужер, товарищ мой, друг, спутник! Мы расстанемся
оттого, что я этого хочу и оттого, что это разумно! Но давайте расстанемся
по-хорошему. Без споров, без грубых ссор! Слушайте, я прошу у вас прощения
за слишком резкие слова, которые я только что говорила. Я так не думаю. Все
мои насмешки над вами — только слова. В наше эфемерное супружество мы
вложили много воображения, много изящества, наслаждения, и нам казалось, что
только это мы и вложили в него. Но фея, которую позабыли пригласить, сама
пришла за наш стол — фея Нежность! Тем хуже для нас! Это не входило в
программу. Но теперь, когда часы пробили раблезианские четверть часа, мы
рассчитаемся так же — честно, отважно.
— Сита! Сита! Любовь моя!..
— Тише! Сита умерла. Фарс сыгран, ни к чему продолжать разыгрывать
старые роли. Уходите, друг мой. Вот вам моя рука, которую не целуют, а
пожимают по-английски!.. Уходите! Барышня Дакс ждет с нетерпением. А я...
— Вы?
— Я позабуду вас... скоро! Скоро!.. Как только смогу!.. Если же будет
нужно...
— Если будет нужно?
— Я поищу кого-нибудь, кто помог бы мне в этом. Молчите!.. А, Л, АЛ —
кончен бал... Живо, живо! Вы женитесь! Прощайте!..
— Прощайте, раз вы это хотите.
С лестницы раздался голос госпожи Дакс:
— Алиса!
И барышня Дакс, уже одетая, молча спустилась вниз. Они собирались идти за
Бернаром к лицею.
О горничной больше не было и речи. Госпожа Дакс теперь ни на шаг не отходила
от дочери. Не то чтоб она хоть на мгновение принимала оскорбительное
предположение мужа и подозревала, что у этой девочки, воспитанной
материнскими руками, могла быть интрижка на стороне. Но господин Дакс
заупрямился; и госпоже Дакс пришлось покориться, хотя она с презрением
и пожимала плечами, думая о ненужности всех этих предосторожностей.
Мать и дочь шли рядом по тротуару набережной. Октябрь тучами осыпал
платановые листья. Рона, вздувшаяся от первых осенних дождей, катила
громадные желтые волны, которые быки мостов разрезали, как носы кораблей
бороздят море. Ветер дул с севера. Бежали низкие облака.
— Скоро зима, — заметила госпожа Дакс, чтобы прервать молчание.
Барышня Дакс молча кивнула.
Они торопились, было поздно. Чтоб выиграть время, госпожа Дакс
...Закладка в соц.сетях
