Жанр: Любовные романы
Не торопись сжигать мосты
...о и пишете
курсовую по итальянскому книгопечатанию? Я — Марти Гринуэй. — Он
церемонно поклонился и только после этого сел напротив.
Если бы к ней обратился яйцеголовый зеленокожий инопланетянин, эффект был бы
не столь сокрушительным.
— Извините, если мое вторжение помешало вам в полной мере насладиться
вкусом чудодейственного напитка, богатого не только жирами, углеводами и
белками, но и теобромином, алкалоидом стимулирующего действия, достоинства
которого в полной мере признавал вождь ацтеков Монтесума, пивший какао
только из золотой посуды.
Комментариев не последовало, и Марти продолжил:
— Из источников, заслуживающих полного доверия, мне стало известно, что
вы не только обладаете широкими познаниями в столь деликатной области, как
книгопечатание, но и не отказываете в помощи тем несчастным, которые, не
обладая вашими талантами, вынуждены в кровь расшибать лбы о гранит науки.
Шеннон пожала плечами.
— Ваша скромность не уступает вашей красоте, — с совершенно
серьезным видом изрек Марти.
— Что вам от меня нужно? — весьма нелюбезно прервала поток
красноречия Шеннон.
— Ваша помощь, — коротко ответил он и торопливо пояснил, что в
силу разного рода причин не успевает написать реферат по теме
Книгопечатание в средневековой Англии
и, если задание не будет выполнено к
сроку, его ожидают жуткие неприятности, последствия которых примут прямо-
таки вселенские масштабы. — Разумеется, я буду вашим вечным должником.
Через три дня реферат был готов, и это стоило Шеннон трех бессонных ночей.
Марти поблагодарил, угостил кофе и вернулся в круговорот своей звездной
жизни.
Шеннон попечалилась и забыла.
А вот он не забыл.
Через три месяца ей исполнилось девятнадцать. Шеннон готовилась к небольшой
вечеринке в узком составе, когда к дому подкатил фургончик службы доставки и
выскочивший из машины парнишка направился к входной двери с большой,
перевязанной алой лентой коробкой. Встревоженная и заинтригованная, она
вскрыла коробку и обнаружила великолепный букет из девятнадцати прекрасных
роз с карточкой-поздравлением, подписанной загадочным М.Г. Помимо цветов в
коробке нашлось место для шикарно изданного альбома по культуре итальянского
Ренессанса.
На следующий день Шеннон набралась смелости и позвонила.
В тот же вечер они встретились и прогуляли до трех часов ночи.
А еще через три дня Марти Гринуэй приехал за ней на
харлее
и умчал в
страну, о существовании которой Шеннон лишь читала.
В этой стране было все, о чем она мечтала, и многое такое, о чем не пишут в
книгах.
Да, туда попадают многие, но у каждого от ее посещения остается собственное
впечатление. Кто-то старается забыть все поскорее и вернуться в привычную
накатанную колею. Кто-то вспоминает с грустью, понимая, что другого билета
ему уже не выпишут. Кто-то всю оставшуюся жизнь старается вернуться туда,
колотя в первые попавшиеся двери и попадая частенько только в новые
неприятности.
Шеннон открыла в этой стране смысл существования: раствориться в любимом
полностью и без остатка, пропитаться им насквозь, а потом возродиться в
прежнем облике, но уже с познанием высшей сути.
В этой стране она открыла для себя наслаждение тихой беседы и самозабвенный
порыв страсти, гнетущую тоску одиночества и ни с чем не сравнимую радость
встречи, восторг обладания и упоение самопожертвованием.
Ей завидовали и делали гадости, ее осуждали и проклинали, ее предупреждали и
наставляли, но Шеннон не замечала ничего и не слышала никого. Едва ли не
каждый вечер она выбегала из дому, садилась на
харлей
, обнимала любимого
и, провожаемая тревожным взглядом матери, уносилась из города.
Вместе они исколесили все окрестные дороги, каждый раз отыскивая новое
укромное местечко, чтобы вдали от любопытных глаз расстелить на траве одеяло
и провести вместе несколько волшебных часов. Читали и спорили, сочиняли
стихи и дурачились, разгадывали кроссворды и просто сидели под цветущей
липой или яблоней. И, конечно, предавались любви.
Шеннон закрыла глаза.
Марти... Он был ее первым, лучшим, единственным. Нежность и забота
сочетались в нем с неукротимой энергией, яростью и ненасытностью. Он всегда
начинал с ласковых, почти неосязаемых поглаживаний, которые постепенно
становились настойчивее и требовательнее. Рано или поздно она отвечала, и
тогда он целовал ее в губы, и в животе у нее раскручивалась пружина, и бедра
начинали двигаться в ритме знакомой каждой женщине мелодии страсти, и в
груди как будто распускался бутон, а потом мир взрывался и ее подбрасывало
на седьмое небо.
Счастье — наркотик, и пристрастившиеся к нему живут в особенном, иллюзорном
мире, почти не соприкасающемся с миром повседневным и реальным.
В те давние дни он никогда не оставался на ночь и по утрам Шеннон бродила по
комнате, собирая разбросанную одежду, стаканы, тарелки, бутылки из-под вина
и полные окурков пепельницы. Тогда курили они оба. Засиживались допоздна, до
двух-трех часов ночи, болтали, смеялись, ласкались, пили и курили. И еще
спорили. Как она ненавидела эти споры, слишком часто переходившие в злобный
обмен уколами, когда на удар отвечали ударом, на выпад выпадом, на цитату из
кодекса философским высказыванием. И постоянно ждала, когда же он скажет,
что любит. Не дождалась. Когда он уходил, она лежала на диване, глядя в
темноту, чувствуя рядом прохладную пустоту. Просыпалась Шеннон с тем же
ощущением пустоты, которое познала еще ребенком, когда увидела, что
рождественские подарки в чулки прячет не Санта-Клаус, а мать.
Она не знала, чего хочет. Может быть, не знала этого никогда. Эмоциональная
разобщенность никогда не компенсировалось близостью, и тем не менее она не
извлекла для себя никаких уроков и ничему не научилась. Ничто не изменилось.
Все осталось по-прежнему. Стоило ему протянуть руку — и Шеннон потеряла бы
остатки рассудка. Желанию чуждо благоразумие, и потребность в близости
неистребима. Много месяцев она не позволяла себе вызывать из памяти давние
картины: горячие губы... жадные руки... ненасытный голод страсти... Теперь
эти воспоминания снова мучили ее.
Через год Марти уехал в Лондон. Теперь они могли встречаться только по
выходным, и промежутки между свиданиями требовалось чем-то заполнять. Шеннон
погрузилась в учебу, а Марти... О его жизни в Лондоне она знала только по
его рассказам. Встречи становились реже, общение все чаще заканчивалось
размолвками, но они быстро примирялись, уверяя друг друга и самих себя, что
все изменится, поправится и вернется в прежнее русло, когда Шеннон
переберется в столицу. Надо еще немного подождать... надо потерпеть... надо
набраться сил... надо...
Веселый голос Фрэнки вернул ее к реальности.
— Мы идем! — крикнула Сью.
Шеннон поспешно сунула рамку с фотографией в боковой карман сумки и открыла
дверь.
— Привет, Фрэнки. Проходи.
— Привет. — Он наклонился, осторожно, как хрупкую фарфоровую
статуэтку, обнял ее и чмокнул в щеку. — Ты все-таки нас покидаешь, а?
Жаль.
— Условия уж больно хорошие, да и вам не придется искать жилье.
— Мы здесь тоже долго не задержимся, — сказал Фрэнк, и Шеннон
заметила, как напряглась при этих словах Сью.
— Вот как? А что такое? — Шеннон забрала у подруги плошку с
салатом и пакеты с какими-то восточными закусками. Бутылка джина уже стояла
на столе.
Не дожидаясь приглашения, Фрэнк опустился на стул. Высокий, плотный,
рыжеволосый и голубоглазый, он напоминал добродушного здоровяка-викинга.
— У меня новость.
Сью на всякий случай присела на краешек кровати.
— С нами поделишься? — с притворным равнодушием спросила Шеннон,
раскладывая по пластиковым тарелочкам еду: какие-то грибочки, маринованное
мясо, травы и экзотические овощи.
— Обязательно. — Жестом фокусника Фрэнк извлек из последнего
бумажного пакета бутылку шампанского. — Сью, где хрусталь?
Сью молча поставила перед каждым по пластиковому стаканчику. Фрэнк ловко
выстрелил пробкой.
— За всех нас и за прекрасное будущее! — провозгласил он и,
заметив, что никто из дам его энтузиазма не разделяет, сделал удивленное
лицо. — Эй, вы что такие кислые? Шеннон, перебираешься в особняк и не
рада? А тебе, Сью, чем Сингапур не нравится?
— Что? — настороженно спросила Сью. — Ты сказал что-то про
Сингапур?
— Про него, детка. Про самый чистый город на свете. Про зарплату в
четыре тысячи фунтов в месяц. Про шикарную квартирку с видом на залив.
— Тебя переводят в Сингапур? — первой сообразила Шеннон.
— Вот именно. Дают место Дика Трейси — старика потянуло на родину.
— И когда уезжаешь? — Краем глаза Шеннон заметила, как побледнела
подруга.
Фрэнк ответил не сразу. Сначала он поднялся, потом поставил на стол бутылку,
почесал в затылке и наконец произнес:
— Ну, как только мы со Сью поженимся.
Короткая немая сцена сменилась пронзительным воплем, и уже в следующее
мгновение Сью повисла у Фрэнка на шее.
— Я готова хоть завтра!
Я готова хоть завтра...
Шеннон вздрогнула.
Память преследовала ее как страшный паук-невидимка. Иногда этот
преследователь надолго исчезал, прятался то ли в темных подвалах, то ли в
густо сплетенных ветвях, и тогда Шеннон облегченно вздыхала и пыталась,
подведя черту под прошлым, начать с чистого листа.
Она старалась не ездить без нужды в Колчестер, не встречаться с прежними
знакомыми, не посещать тех мест, которые могли бы вызвать ненужные
ассоциации. Старалась не думать о том, что было бы, если бы она отправилась
в тот зимний день вместе с Марти за кольцами.
Иногда казалось, что случившееся наконец погребено под новыми впечатлениями
и новыми знакомствами, что старая полоса закатана новым асфальтом, из-под
которого уже никогда не пробьются ростки ядовитого плюща.
И тут паук выскакивал из убежища, среагировав на какую-то фразу, имя,
мелодию, и наносил удар. Игла протыкала кожу, и кровь разносила отраву:
гнетущее чувство вины за смерть любимого.
Еще страшнее были ночные атаки, в которых реальность переплеталась с жуткими
порождениями подсознания. После таких нападений Шеннон надолго впадала в
депрессию и даже обращалась за консультацией к специалистам, которые с
серьезным видом качали головами, кивали, складывали пальцы домиком и читали
популярные лекции о монополярной депрессии, необходимости смены обстановки и
психологической ориентированности на позитивное восприятие жизни.
Слушая их, Шеннон все больше проникалась уверенностью в том, что если не
умрет во сне от разрыва сердца, то сама убьет какого-нибудь психоаналитика.
5
— А кто это? — спросила Тара, останавливаясь у лестницы.
— Уильям Кэвендиш, мой прапрадед. — Грегори обнял ее за
плечи. — Я его, конечно, не знал, он умер в тридцать пятом. Джини много
о нем рассказывала.
Они уже успели выпить и пообниматься у камина, и Грегори не терпелось
продолжить, но Тара, никогда прежде здесь не бывавшая, заявила, что хочет
осмотреть дом.
— Может, другой возможности и не представится, — сказала она,
останавливая пробравшуюся под блузку руку. — Кстати, ты их видел?
— Кого? — не понял Грег.
— Ну этих трех девиц. Они красивые?
— Боже, ты никак ревнуешь? — рассмеялся он. — Нет, не видел.
Хотя...
— Только попробуй, — прошептала ему на ухо Тара, и ее горячее, с
терпким ароматом вина дыхание растеклось по его щеке. — Ты еще не видел
меня в гневе.
— Джини попросила меня присматривать за ними, так что так или иначе
пару раз в неделю придется приходить. Под видом некоего архивариуса,
разбирающего семейный архив.
— Надеюсь, ночевать ты здесь не будешь? — Она ущипнула его за
локоть.
— А у тебя есть предложения получше? Кстати, почему бы тебе не
переехать ко мне?
Тара покачала головой.
— Тебе и одному там тесно. Нет, давай оставим все как есть. К тому же
совместное проживание, на мой взгляд, убивает чувства. Я люблю свободу,
Грег. Люблю простор. А в твоей квартирке мы будем постоянно натыкаться друг
на друга. Там даже уединиться негде.
Он вздохнул. Тара уже не раз давала понять, что ее не устраивает его
финансовое положение. Наверное, при желании поправить ситуацию можно было
бы, перейдя на более ответственную должность — предложения уже
поступали, — но, откровенно говоря, Грегори не чувствовал, что торговля
его жизненное призвание.
— Ладно, — не дождавшись ответа, сказала Тара. — Продолжим
экскурсию.
Он водил ее по этажам, комната за комнатой, постепенно входя в роль гида.
Особняк был не просто его домом, он был его миром. Миром, где каждая мелочь
имела особое значение, вызвала приятные — или не очень — воспоминания,
откликалась ностальгией.
— А что твои родители? — спросила Тара, когда они вернулись в
гостиную и снова устроились на диванчике. — Или это запретная тема?
— Вообще-то нет. — Он накинул на нее плед и сам укрылся уголком.
На столике горели две свечи, огонь в камине погас, и полутьма настраивала на
откровенность. — Они в Америке. Уже давно. Так давно, что порой мне
кажется, будто их у меня и не было вовсе.
— Извини, я не знала. — Ее рука под пледом нашла его руку. —
Иди ко мне.
Она откинулась на подушку. В полутьме глаза Тары мерцали зеленоватым светом.
Аромат духов кружил голову.
Она обвила его шею, притянула к себе и задохнулась от удовольствия,
почувствовав пьянящую тяжесть пропитанного желанием мужского тела. Одежда
сковывала движения, и Тара нетерпеливо пошевелилась.
Словно в ответ на ее мысли, Грегори принялся расстегивать блузку, постепенно
стаскивая ее с плеч и оголяя грудь — бюстгальтера Тара не носила. Горячие
губы приникли к набухшему соску, и она застонала от наслаждения.
— Тара, — прохрипел он.
Эта женщина была воплощением греха, неиссякаемым источником сексуальной
энергии. Ее аромат преследовал его, губы притягивали, а роскошное, обещающее
неземные удовольствия тело пробуждало самые дикие, самые необузданные
фантазии.
Он приподнялся и посмотрел на нее так, будто хотел запомнить навсегда,
прежде чем броситься с головой в темный водоворот.
— Ты такая...
Тара не дала ему договорить. Она лишь пошевелила бедрами, и все слова
вылетели из головы. Одежда полетела на пол, а еще через минуту на ковер
скатились и два слившихся тела. Любовный танец продолжился в нарастающем
темпе, как будто оба спешили как можно раньше домчаться до финиша, чтобы
перейти ко второму этапу.
Пауза затянулась ненадолго.
— Ты сводишь меня с ума, — прохрипел отдуваясь Грег.
— Понимаешь, женщины только потому и смогли сохраниться как вид, —
усмехнулась Тара. — А иначе мужчины стали бы такими умными, что просто-
напросто заменили бы нас какими-нибудь компьютерными программами. В нашем
мире даже секс есть не что иное, как борьба за выживание.
— В таком случае мне ничего другого не остается, кроме как доказать,
что мир многое потеряет, если избавится от менеджеров по продажам.
Грейс обвела взглядом комнату, в которой прожила последний год, проверяя, не
оставила ли чего-нибудь. Нет. Помещение выглядело безликим и чужим.
Аккуратно застеленная кровать. Голый письменный стол. Желтые шторы на окне.
Ковер с неясным узором. Квартира словно забыла о ней и уже готовилась к
приему нового постояльца. О том, что Грейс жила здесь, напоминал разве что
слабый запах духов.
Она опустилась на стул. Когда уходишь, не оглядывайся, сказала как-то мать,
когда Грейс спросила, почему у них в доме нет ни одной фотографии отца. Того
же принципа придерживался, должно быть, и Питер Мейсон, бросивший семью,
когда дочь пошла в школу. По крайней мере за прошедшие с тех пор полтора
десятка лет Грейс не получила от него ни единой весточки. Лет пять назад,
уже перебравшись в Лондон, она попыталась отыскать его и предприняла кое-
какие действия, но, узнав, что он живет здесь же, почти рядом, отказалась от
дальнейших поисков. Что толку цепляться за прошлое, предаваться мечтам и
обманывать себя пустыми иллюзиями? У каждого своя дорога. Вот тогда-то она и
решила начать новую жизнь с чистого листа. Что же касается опостылевшей
прежней, то ее Грейс переписала решительно и твердо. Так появились погибшие
в Нигерии родители и брат-военный. Каждый раз, рассказывая о себе, она
добавляла в свою биографию ту или иную новую деталь и по прошествии
некоторого времени с удивлением обнаруживала, что сжилась с придуманной
ролью настолько, что уже подлинное ее бытие начало представляться чем-то
эфемерным, далеким и чужим.
Грейс знала, что пробиться наверх в одиночку, без поддержки будет невероятно
сложно, и, поступив на работу в фирму
Кромби и Доджсон
, начала осторожно
присматривать покровителя. И таковой нашелся.
Младший партнер Кромби и Доджсона, Пол Хардстоун, привлек ее внимание прежде
всего своим положением и блестящими перспективами. Но были у него и другие,
чисто мужские достоинства. К тридцати двум годам этот выпускник Кембриджа
уже успел сделать имя в серии громких процессов. Выступая на стороне защиты
в провальных, по мнению не только широкой публики, но и коллег, делах, Пол
проявил недюжинное упорство, твердую волю, изобретательность и артистизм.
Недоброжелатели обвиняли
выскочку
в цинизме и предрекали неизбежное
падение, что и произошло бы рано или поздно, поскольку все дела выиграть
нельзя, но молодой адвокат перехитрил всех. Получив предложение перейти в
Кромби и Доджсон
, он ответил согласием, после чего, одержав еще две
убедительные победы, резко сменил курс. Отказавшись от уголовных, Хардстоун
стал специализироваться по делам корпоративных клиентов. Славы здесь было
куда меньше, а вот возможностей для обзаведения нужными связями куда больше.
Грейс прекрасно понимала, какую нелегкую задачу поставила перед собой,
выбрав Пола, но отказываться не собиралась. Железо надо ковать, пока ты
молода и красива, говаривала ее мать, та, настоящая, что уехала в далекий
Абердин со вторым мужем. После тридцати выбирать будешь уже не ты.
Поставив цель, Грейс наметила план, который и претворяла в жизнь методично и
без суеты. Разумеется, Пол Хардстоун не был обделен женским вниманием, а
потому она отказалась от ставки на штурм и сосредоточилась на осаде. Шанс
выпадает каждому, вся проблема в том, что не каждый умеет воспользоваться
им. Грейс готовилась каждый день, предусматривая каждую мелочь, от белья и
духов до чистой раковины на кухне в более чем скромной квартирке.
И однажды этот день пришел.
Вот только получилось все не совсем так, как представлялось Грейс. Точнее,
совсем не так.
В тот раз она пришла на работу как всегда, за пятнадцать минут до начала
рабочего дня, и еще не успела сесть за стол, как в кабинет ворвалась Джуди
Харнесс, делившая с Грейс крохотное помещение.
— Слышала? — сбрасывая мокрый плащ, спросила она. — Вот это
новость!
— Не слышала, — спокойно ответила Грейс, доставая из ящика папку с
документами. Новости Джуди приносила регулярно, черпая их главным образом из
разговоров с многочисленными подругами и бульварных газет. — А что
случилось? Террористы обстреляли Биг-Бен?
— Если бы! — Джуди запихнула плащ в шкафчик и, повернувшись к
коллеге, сделала большие глаза. — Пол Хардстоун... женится!
Человек, более внимательный, чем Джуди Харнесс, несомненно, заметил бы,
какой эффект произвело сообщение на бедняжку Грейс: кровь моментально
отхлынула от ее лица, а рука с папкой задрожала, словно лежавшие в ней
бумажки превратились в свинцовые пластины.
— Представляешь? — как ни в чем не бывало продолжала Джуди. —
И как ты думаешь на ком?
— На ком? — тупо повторила Грейс.
— На дочке Джереми Кромби, Элизабет! На этой безмозглой дурочке. На
этой... — Не найдя подходящего сравнения, Джуди заменила его
выразительным жестом. — Вот пройдоха! Старик еле ноги передвигает, а
Доджсон, по слухам, уже своего человека на его место подготовил. Вот наш
красавчик и подсуетился. Ловок, нечего сказать.
Выплеснув информацию, Джуди занялась делами: подвела глаза, подкрасила губы,
покрутилась перед висевшим на стене маленьким зеркалом, отражавшим лишь
отдельные части ее пышной фигуры и, удовлетворенная результатом, села за
компьютер.
Не успела Грейс в полной мере оценить масштаб обрушившегося на нее
несчастья, как зазвонил телефон. Ответила Джуди.
—
Кромби и Доджсон
, чем могу помочь? — проворковала она, потом
помолчала немного, слушая лающий из трубки голос, и, бросив взгляд на Грейс,
состроила гримасу. — Да, сэр, конечно. Мисс Мейсон уже идет.
— Что такое? — забеспокоилась Грейс.
— Это он, — прошептала Джуди, хотя трубка уже лежала на
рычаге. — Требует тебя.
— Кто?
— Он, Пол Хардстоун. Похоже, сильно не в духе. Давай быстрее. Потом
расскажешь.
Через минуту Грейс уже переступила порог кабинета, в котором прежде бывала
лишь дважды. Хозяин его стоял у окна, засунув руки в карманы брюк, но
смотрел не на раскинувшийся внизу город, а на ковер под ногами. Вид у жениха
прелестной
сорокалетней Элизабет Кромби был не самый счастливый.
Грейс откашлялась.
— Вызывали, сэр? — осведомилась она, сама удивившись тому, как
бесстрастно и ровно прозвучал голос.
Он повернулся.
При желании Пол Хардстоун мог бы запросто найти работу в Голливуде, заменив,
например, Майкла Дугласа или Харрисона Форда. Мог бы играть в футбол и
затмить Дэвида Бэкхема. Мог бы рассказывать о погоде с экрана телевизора или
рекламировать носки. В любом случае такой великолепный образчик мужской
породы имел бы полный и заслуженный успех. Высокий, голубоглазый, сухощавый,
подтянутый, одетый в серый костюм с бирюзовым, под цвет глаз, галстуком, он
был воплощением мечты миллионов женщин, и тот факт, что все это должно было
достаться глупой, тщеславной, неопрятной Элизабет, представлялся наглядным
доказательством несправедливого устройства мира.
— Да. — Он пристально посмотрел на нее.
Грейс скромно опустила глаза. Она знала, что природа наградила ее красотой,
и это было единственное, за что она могла поблагодарить родителей.
— Люси приболела, а мне нужно кое-что продиктовать. — Хардстоун
прочистил горло. — Стал думать, к кому бы обратиться за помощью, и
вспомнил вас. Мы ведь однажды уже работали вместе, не так ли?
Еще накануне Грейс обомлела бы от счастья, — он запомнил ее! — но
теперь лишь сдержанно кивнула.
— Да, в ноябре.
— Неужели? — В его глазах мелькнуло удивление. — Как летит
время. — Он вздохнул и, взяв со стола какой-то листок, кивком указал на
стул. — Пожалуйста, садитесь. Готовы?
— Да, сэр.
Карандаш забегал по строчкам, и уже после первых фраз ей стало ясно, что
младший партнер пребывает не в самом лучшем расположении духа. Он путался,
сбивался, делал паузы, словно забывал, о чем идет речь, и повторялся.
— Черт!
Шокированная столь бурным проявлением чувств, Грейс вскинула голову. В
следующий момент он уже впился в ее губы жадным поцелуем, рванул к себе и
задрал юбку.
Она не могла ни закричать, ни оттолкнуть его, ни сделать вообще хоть что-то.
Сердце заколотилось, в ушах зазвенело, перед глазами поплыли круги.
Последней мыслью Грейс, прежде чем водоворот окончательно затянул ее в себя,
было: я все-таки его зацепила. Но мысль эта уже не доставила радости.
Грейс тряхнула головой, отгоняя воспоминания. Пора. Перебираться на новое
место. Строить новые планы. И, может быть, начинать новую жизнь. Она
поднялась, взяла чемодан, повесила на плечо сумочку и, выйдя из квартиры,
толкнула ногой дверь. Щелкнул замок. Грейс ушла не оглядываясь.
Элси уже входила под арку, когда оттуда вылетела
королла
. Интересно, кто
бы это мог быть, если хозяйка особняка улетела накануне? Она подошла к
массивной деревянной двери, достала из сумочки ключи, оглянулась и вставила
ключ в замок.
Холл встретил прохладой, полутьмой и тишиной. Похоже, я первая, подумала
Элси. Что ж, тем лучше, есть время осмотреться. Она приехала налегке,
...Закладка в соц.сетях
