Жанр: Любовные романы
РОЗОВАЯ ПАНТЕРА
...ротянула ему жетончик из химчистки
вместе с чеком, - куртку свою не забудь забрать.
Дверь захлопнулась - с грохотом, какого никогда еще не слышали соседи.
Маша снова вернулась в комнату, снова села на диван. Огляделась вокруг - одна.
Встала, задвинула шторы на окнах, прикрыла осторожно распахнутую дверцу платяного
шкафа. Потом достала из-за дивана пылесос, включила. Почему-то захотелось убраться в
квартире.
Работа - это счастье. Много работы - много счастья. Чем больше на столе этих листков,
тем больше возможности почувствовать себя счастливой. Только бы еще телефон
продолжал звонить не переставая. Приказы, накладные, расходники. Кофе - начальнику в
кабинет. Сполоснуть чашки. Почему нельзя работать в выходные? Почему нельзя
оставаться на работе на ночь и продолжать разбираться в этих накладных, приказах,
отвечать на телефонные звонки, приносить кофе начальнику в кабинет? Для чего вообще
глупые люди придумали это свободное от работы время? Кому и, главное, для чего оно
нужно?
Про Глеба она даже не вспоминала. Он исчез из ее жизни и из ее памяти одновременно
- просто захлопнул дверь с громким стуком и перестал существовать даже в виде
воспоминания. Только иногда, натыкаясь в квартире на его забытые вещи - помазок в
ванной, выстиранная и так и оставшаяся сушиться после стирки на балконе футболка,
клетчатые тапочки на полке в прихожей, шариковая ручка, - вспоминала. Вспоминала и
сразу же забывала, отвлекаясь то на пролетевшую за окном птицу, то на чайник,
пронзительно свистящий на кухне. По привычке начинала иногда готовить ужин, но
потом, почти сразу же осознавая, что в этом больше нет необходимости, прекращала
приготовления. День, второй, третий. Накупила целую кучу книг, истратив почти весь
аванс, расставила на полках, иногда брала не глядя, открывала. Только в руки почему-то
попадалась все время одна и та же, и открывалась странным образом на одной и той же
странице: "...и целовались с песком на губах, думая о смерти". Снова и снова.
Маша взяла книгу в руки, внимательно рассмотрела. Что за мистика? Потом все же
разгадала первую загадку: переплет в одном месте слегка треснул, поэтому книга и
открывалась все время на одной странице. А потом и вторую: формат издания был
нестандартным, большого размера, книга выступала в череде остальных вперед, к краю
полки, как будто просилась в руки. Все просто как дважды два. И не следовало искать
какого-то мистического смысла в этих словах. Ни с кем и никогда она не целовалась с
песком на губах и о смерти думала лишь однажды.
Что-то должно было произойти. Она чувствовала, что живет как будто вне времени и
пространства в каком-то подвешенном состоянии ожидания. Как замороженный овощ,
извлеченный из морозильной камеры и оставленный на столе до момента приготовления.
Ощущение было не слишком приятным, поэтому она и торчала на работе целыми днями,
задерживаясь иногда на полтора, а то и два часа. С усердием поливала не вызывающие
прежде в душе никаких чувств цветы на подоконниках, разбирала ящики в письменном
столе, полки с документами, наводила порядок в архивах.
На третий день вечером, когда она только что пришла домой с работы, позвонил Глеб.
Невнятно бормотал в трубку извинения, предлагал встретиться и все обсудить. Искренне
не поняв, что он подразумевает под словом "все", она от встречи отказалась. Повесила
трубку и тут же опять забыла про Глеба, мельком глянула в зеркало - все то же
незнакомое лицо отражалось в нем. Подошла ближе, взлохматила волосы - отражение
стало лохматым, но по-прежнему оставалось чужим. Может, все то, что случилось в тот
вечер, ей просто приснилось? Она уже ни в чем не была уверена.
Однажды утром она проснулась, не услышав привычного звонка будильника.
Посмотрела в окно - там было светло, а часы показывали восемь минут десятого.
"Суббота", - прозвучал приговор в сознании, она даже застонала и повернулась на другой,
бок, мысленно уговаривая себя заснуть, проспать хотя бы еще час, хотя бы полчаса,
укоротив эту субботу пусть на несчастные тридцать минут.
Ничего не получилось - сны, которых она никогда не помнила, растворились в воздухе
под натиском утра и неожиданно яркого, не осеннего совсем солнца. Сон - это чудо
природы, вкуснейшее из блюд в земном пиру, сказал Вильям Шекспир когда-то. Уж
сегодня ей точно больше не попасть на этот пир. Нужно было вставать, нужно было
заполнять чем-то этот день, от которого теперь уже не уйдешь никуда, который все равно
рано или поздно должен был наступить - и вот...
Включила телевизор, попыталась сосредоточиться на спортивных новостях на первом
канале, пожалев искренне и впервые в жизни о том, что не является спортивной
болельщицей и победа сборной не может стать для нее причиной для радости. Она
пощелкала, поискала эту причину на других каналах, но так и не нашла. "Нет у тебя
никаких причин для радости, - вынесла себе мысленный приговор, потом извлекла из
самых дальних уголков подсознания бодренький голосок: - И для грусти тоже нет!"
Голосок казался каким-то противным и мерзким. Не вызывающим ни капли доверия. Она
выключила телевизор, поднялась с постели, зашла на кухню - не пирог же печь в самом
деле! - повернулась и пошла в ванную. Долго лежала в теплой мыльной пене, вымыла два
раза волосы, высушила феном, неумело уложила в подобие прически. Слегка коснувшись
тушью, затемнила ресницы. Выпила кофе. Посмотрела на часы - половина одиннадцатого.
Посмотрела в зеркало... "Не может быть!" - промелькнула мысль. Снова посмотрела в
зеркало и убедилась - на самом деле быть этого не может. Ей просто показалось на миг.
Привиделась снова - она, та, другая. Кажется, в ее глазах застыла обида и боль.
"Показалось, просто показалось..." - тихо прошептала, убеждая себя.
Еще два часа прошли в унылом блуждании по каналам. Политическое шоу, семейная
викторина, аргентинский сериал, отечественный сериал, новости - сколько новостей в
мире! Новости политики, новости спорта, новости культуры...
"Во Дворце национальных культур, - услышала она по местному каналу, - продолжает
свою работу выставка молодого саратовского художника..."
Имя художника было знакомым - она уже слышала про эту выставку. Собиралась пойти
еще на прошлой неделе, только передумала. Маша грустно улыбнулась, вспоминая, что
заставило ее в тот день повернуть назад. Какой-то сюрреалистический бред, тихое и
уютное помешательство, вмещающее в себя размышления о лотерейных билетах, Божьей
воле и палитре с красками, слившееся в результате в один огромный, заполняющий собой
все пространство жизни черный квадрат.
"Тематика экспозиции, пожалуй, будет интересна самому широкому кругу любителей
живописи", - продолжал вещать с экрана голос невидимой тележурналистки. Маша
внимательнее присмотрелась к полотнам, медленно проплывающим перед камерой, -
неожиданное, нехарактерное смешение красок заинтересовало ее, но в этот момент
заставка поменялась и на экране возникло лицо телеведущей: "А сейчас - о погоде..."
"Ну уж нет, давайте не будем о погоде, - мысленно возразила ей Маша, - о погоде - это
слишком скучно. Хотя в общем-то, поскольку мы не знакомы, нам и не о чем, наверное,
больше поговорить". Выключила телевизор, решительно поднялась с дивана и
направилась к платяному шкафу. В конце концов, если эта выставка, как сказал голос с
экрана, может быть интересна "самому широкому кругу любителей живописи", почему
бы не предположить, что она будет интересна и ей? Почему бы не включить себя в
"широкий круг", не разбавить свое одиночество, растворившись в массах? Может быть,
получится? Может быть, сегодня...
"Стоп!" - приказала она себе и остановилась, замерла на месте. Нет, не для этого она
туда собирается. Теперь уже не для этого. Хватит этого бреда, этих никчемных мыслей,
сколько же можно, в конце концов. Просто, как все нормальные люди, пойти на выставку,
просто посмотреть картины. И не оглядываться по сторонам, не думать больше ни о чем,
кроме картин... Ни о чем больше. Получится? По крайней мере можно было попробовать.
Она вышла на улицу. Солнце светило так же ярко, как в тот день, когда она случайно
встретила на улице Глеба. Воспоминание не вызвало никаких эмоций - она шла вперед,
мимо киоска с газетами и лотерейными билетами. Какой-то парень стоял возле
пластиковой урны, старательно соскребая защитную полоску с лотерейного билета. Маша
остановилась ненадолго, проводила глазами лотерейный билет, упавший в мусорную
корзину, грустно улыбнулась, подумав: не ты одна на свете такая невезучая...
На выставке собралось много народу. Даже как-то странно было ощущать себя среди
такой толпы людей - Маша успела привыкнуть к тому, что бродит по пустым залам среди
стен, увешанных картинами, практически в одиночестве. Но то был старый Радищевский
музей, набитый классикой, которая теперь уже никому почти не интересна, а здесь...
Здесь был авангард. Руки и ноги, глаза и губы в несчетном количестве, отдельно друг
от друга, вперемешку с хвостами животных и лапами птиц. Немыслимое какое-то
сочетание фрагментов и красок - все то, что давным-давно уже было придумано
Сальвадором Дали, а теперь воплощено в каком-то новом современном экстазе "молодого
саратовского художника". Как же его звали?.. Она вспомнила наконец фамилию -
Посохин. А вот имя почему-то забыла. В голове вертелось множество вариантов - Федор,
Михаил, Александр...
"Совсем, старушка, память у тебя отказала". Маша попыталась отмахнуться от
навязчивых мыслей об имени художника, которое ей по большому счету было совсем и ни
к чему. Выставка занимала два зала. Она долго, очень долго бродила по первому, пытаясь
- иногда успешно, и это ее завораживало - разгадать чувства, которые породили подобное
смешение образов и красок. Потом подумала почему-то, что каждая картина и есть
отображение чувства. Вот она - грусть. А вот еще грусть, только более сильная,
пронзительная, кричащая. Вот страх. Маша не стала долго задерживаться возле этого
полотна, отыскала глазами - быстро, почти не задумываясь, вычленила среди остальных -
радость, приблизилась к ней и долго смотрела, чувствуя, как на душе становится легче.
Потом опустила глаза, оглянулась, увидела десятки лиц с поднятыми, словно в молитве,
кверху глазами. Вошла в другой зал - и остановилась как вкопанная.
На противоположной стене, ровно по центру, висела большая картина. На гладком и
однотонном, беспросветно черном фоне она увидела свое лицо. Свое собственное лицо -
то, которое потеряла шесть лет назад. Обрамленное в рамку. Снова, как в зеркале... Она
пошатнулась, закрыла глаза - так вот как это бывает, когда сходишь с ума. Открыла глаза
и снова увидела все ту же картину. Сделала робкий и неуверенный первый шаг. Второй,
третий. Картина, как ни странно, не исчезала. Продолжала висеть на своем месте,
продолжала смотреть на нее.
Маша оглянулась, пытаясь обрести чувство реальности. В этом зале было поменьше
людей - человек пять или шесть. Видимо, портреты, выполненные в традиционной,
классической манере, интересовали публику значительно меньше. Через минуту она уже
никого не видела - осталась одна, наедине с собой. Снова, как в зеркале...
"Ты что здесь делаешь? Как ты здесь-то оказалась?.."
В ответ - молчание. Тишина, вмещающая в себя так много, что выдержать все это было,
кажется, невозможно.
"Посохин, - пронеслось в голове. - Его фамилия - Посохин. Это совершенно точно. Я
видела ее, напечатанную в газете. Я слышала ее по телевизору. Я не могла ошибиться. Я
не знаю этого человека, а значит, и он не знает меня. Посохин. И имя..."
Имени она так и не вспомнила.
- Скажите... - Она обернулась беспомощно, почти молитвенно обращаясь ко всем, кто
по воле случая оказался в тот момент рядом. - Скажите мне...
Два человека, стоящих неподалеку - мужчина и женщина, - услышав ее тихий голос,
обернулись.
- Скажите... - повторила Маша, не зная, что говорить дальше.
- Девушка, вам плохо? - Она заметила тревогу, промелькнувшую в глазах женщины.
Покачала головой в ответ. И, не сумев больше вымолвить ни слова, не в силах
сопротивляться тому, что было гораздо могущественнее ее слабой - она всегда это знала,
слабой - воли, снова перевела взгляд на портрет, висящий на стене. Смотрела долго,
пристально и вдруг ощутила, как где-то на самом дне души зарождается странное,
пугающее чувство, в которое невозможно было поверить. Смотрела в глаза, прямо в глаза,
не отводя взгляда, и чувство наконец выплеснулось наружу. Захотелось...
Размахнуться и ударить. Ударить по лицу изо всей силы. Ударить, вложив в удар все
свое отчаяние и накопившуюся за долгие годы, разрывающую душу на части тоску.
Потому что это она была во всем виновата. Она, шестнадцатилетняя, глупая, слабая.
Оказавшаяся слишком слабой, чтобы не совершить предательства. А как же иначе можно
было рассматривать ее бегство в Москву? Простым послушанием это не назовешь.
Послушанием Маша, тем более шестнадцатилетняя, никогда не отличалась. Это было
бегство, это была слабость. Страх осознания собственной вины. Предательство.
"Предательство", - четким приговором пронеслось в сознании слово, которое она не
произносила за прошедшие шесть лет ни разу. Не произносила, потому что думала, что
несовершеннолетние суду не подлежат. Не судила, сдерживая обиду и боль. Пыталась
понять, простить все эти годы. Только, кажется, не сумела. Не сумела, как ни старалась. И
вот теперь, встретившись случайно лицом к лицу, все наконец поняла. Поняла, почему
она - та, другая - столько лет пряталась от нее, не показываясь в отражениях. Потому что
боялась услышать от нее правду.
Почувствовав, что все тело ее дрожит мелкой дрожью, она попыталась взять себя в
руки и отключиться от этой мистической встречи, которая случилась наперекор законам
времени и пространства. Еще немного-и она просто упала бы без чувств, уже начинала
ощущать, как зыбок пол под ногами, как мягким покрывалом стелится вниз потолок, как
раздвигаются стены.
- Девушка, да что с вами? - снова услышала она все тот же женский голос, перевела с
усилием взгляд.
Пришла в себя. Почти пришла в себя. Подумала: а ведь могло же случиться и такое.
Запросто - и в самом деле набросилась бы на эту картину, принялась бы стучать по ней
кулаками, и уже никто не отодрал бы ее, никто не смог бы помешать этому
необъяснимому приступу вандализма... Никто, пожалуй, кроме санитаров из психушки.
Спасибо тебе, добрая женщина.
- Со мной все в порядке. А вам не кажется, что вот эта девица на портрете похожа на
меня? - спросила она чужим голосом, не вполне отдавая себе отчета в причине и смысле
прозвучавшего вопроса.
- Похожа? Но ведь это же вы и есть...
- Нет, - ответила Маша со странной усмешкой и покачала головой. - Ошибаетесь. Это
не я. Мы просто немного похожи, вот и все. Знаете, такое иногда случается. Люди бывают
на кого-то похожи. Говорят, что у каждого из нас на земле есть свой двойник. Разве вы не
слышали об этом?
Усмешка застыла на лице маской из глины. Ей ничего не ответили, а может быть,
ответили, только она уже ничего не слышала. Повернулась, прошла по залу к выходу.
Остановилась на мгновение возле билетной кассы. Спросила, не глядя в окошко:
- Как фамилия этого художника? Услышала издалека:
- Посохин.
Постояла еще немного возле кассы, потом быстро направилась к выходу, внезапно
совершенно четко осознав, куда именно ей сейчас нужно идти.
- Следующая остановка - улица Горького, - донеслось из динамиков троллейбуса.
Значит, следующая. На этот раз она не перепутает остановки. Выйдет там, где надо.
Пройдет немного вперед - такой знакомый путь, сколько тысяч раз она проходила его
мысленно, сколько тысяч раз видела во сне этот дом. Нужно будет повернуть направо и
спуститься вниз по лестнице - вот они, эти цифры. Двадцать девять дробь пятьдесят. Все
те же цифры, написанные зеленой краской. Вот он, тот самый подъезд. Только не думать.
Считать ступеньки на лестнице, не ошибиться. Вообразить, что это исключительно
важно, что это вопрос жизни и смерти - подсчитать количество ступенек на шести
лестничных пролетах, которые, как ни крути, все же приведут ее на третий этаж. Считать
ступеньки и не думать, только не думать... Вот она, дверь.
Обычная дверь, покрытая выцветшим от времени коричневым дерматином. Деревянная
дверь - редкость, музейный экспонат, каких в наше время днем с огнем не сыщешь.
Кругом только железные двери, деревянных почти совсем не осталось - вот и напротив
железная дверь, и вот еще одна - железная... Маша смотрела, не отводя взгляда, на
железную дверь с левой стороны лестничной площадки, чтобы не видеть, только не
видеть того, как ее рука, приподнявшись, поискав вслепую кнопку звонка на стене,
нажимает...
Нажала на кнопку. Услышала только тишину. Снова нажала, отведя взгляд в сторону.
Чьи-то шаги - быстрые, торопливые, кто-то бежит, глухо и тяжело ступая по деревянному
полу. "Сердце, - отстраненно подумала она, - это же просто сердце мое стучит".
- Кто там? - услышала вдруг чей-то голос.
Незнакомый голос... Сердце перестало стучать.
- Это я, - с трудом выдавила она. - Я.
И больше ничего сказать не сумела. Послышался тихий скрежет ключа в замочной
скважине. Открылась дверь, распахнулась шире.
На нее смотрела очень пожилая женщина. Она уже видела ее однажды, только
издалека. "Такие же глаза, - промелькнуло в сознании, - значит, мама".
- Здравствуйте, - сказала Маша, мучительно пытаясь сообразить, какие именно слова
должны следовать за этим пресловутым "здравствуйте" и сможет ли она вообще хоть чтонибудь
сказать, кроме этого "здравствуйте".
Женщина смотрела на нее пристально, долго, молча. Казалось, она так и будет стоять,
смотреть на нее и молчать - вечно. Казалось, это никогда не кончится...
- Здравствуйте, Маша. Проходите, - услышала она.
Женщина отступила на шаг, пропуская ее в квартиру. Маша вошла, с трудом пытаясь
справиться с нахлынувшим оцепенением. Вошла, закрыла за собой дверь осторожно.
Остановилась на пороге, огляделась по сторонам и увидела кошку.
Большую, рыжую и пушистую кошку с белыми пятнами.
- Гелла, - позвала она тихонько, - иди сюда. Кошка таращилась на нее своими
огромными желтыми глазами и подходить близко явно не собиралась.
- Она у нас недоверчивая. Так сразу не подойдет, ей сначала нужно будет понаблюдать,
обнюхать. Познакомиться, в общем.
- А мы с ней уже знакомы. Были знакомы когда-то давно... Она, наверное, забыла.
- Наверное, - согласилась женщина, не отводя пристального взгляда. - Да вы проходите,
Маша.
- Да нет, я... Я просто хотела... Извините, не знаю, как вас зовут.
- Анна Сергеевна, - ответила женщина, не став повторять своего приглашения.
- Анна Сергеевна, - подхватила Маша. - Вы извините меня. Я хотела...
И снова замолчала, потому что даже представить себе не могла, что сказать.
- Нет его сейчас. Он на работе. Вечером приходите, он часов в семь будет уже, -
прочитав ее нехитрые мысли, сказала Анна Сергеевна. Сказала как-то просто, как нечто
само собой разумеющееся, как будто Маша заходила к ним каждый день, последний раз
вот только вчера ушла, а сегодня пришла снова, позабыв о том, что Алексей по субботам
работает.
- Он работает по субботам? - спросила она, разозлившись на себя за этот вопрос,
который показался ей немыслимо глупым.
- Он по сменам работает. Сегодня его смена. С семи до семи.
- А где... Где он работает?
- Где он только не работает. Сегодня на автомойке.
- На автомойке?
Анна Сергеевна кивнула в ответ. Маша чувствовала ее напряжение - оно сквозило во
взгляде, в скованности, почти полном отсутствии движений. Напряжение и
недоверчивость. Или, может быть, даже страх...
Хотелось попросить у нее прощения. Хотелось сказать, что она не виновата в том, что
случилось тогда, шесть лет назад. Сказала бы, если б могла. Да только кто же еще, кроме
нее, виноват? Она опустила глаза.
- Вы меня ведь не видели никогда. Как же узнали?
- Вот, узнала.
Повисло тягостное молчание.
- Я пойду, - тихо сказала Маша.
- Идите, - услышала в ответ почти равнодушное. Кошка продолжала сидеть в дальнем
углу прихожей.
- До свидания, - произнесла она и, повернувшись, взялась за ручку двери.
- До свидания.
Открыла дверь. Перешагнула через порог. И вдруг почувствовала, как кто-то легонько
коснулся ее плеча. Обернулась. Увидела - все те же, но какие-то другие теперь глаза, и
голос услышала - другой, взволнованный, торопливый:
- Маша... знаете, вы можете прямо на работу... Он здесь недалеко, на углу Волжской и
Мичурина. Видели, может быть, там на углу... автомойка. Так вы можете прямо туда,
если, конечно...
От этого изменившегося за считанные доли секунды взгляда было больно, невыносимо
больно. Она почувствовала, как на глаза наворачиваются слезы. Маша отвернулась и,
быстро пробормотав:
- Спасибо. Спасибо вам большое, Анна Сергеевна, - понеслась вниз, уже не считая
количества ступеней. Она и так знала, что их шестьдесят две.
Она шла по улице широкими, размашистыми шагами и видела: листья на дорогах,
взмах крыльев, красный глаз светофора, чья-то узкая ладонь с длинными пальцами, прядь
волос, откинутая со лба, быстрый взгляд, растворившийся в другом, сменившем его
взгляде. "Так вот откуда они берутся, эти сюрреалистические картины", - подумала вдруг,
четко осознав, что мир перед ее глазами раздробился на множество составных частей,
упорно не желающих связываться в одно целое привычным для восприятия образом. Мир,
разрезанный на куски, мир фрагментарный и ускользающий, мир острых углов и плавных
линий - вот она, ее картина. Грусть, радость, тоска, тревога - все вместе, асимметрично,
на одном огромном холсте.
Она просто поговорит с ним. Спросит, как дела, ведь столько лет прошло, наверняка
что-нибудь произошло за это время в его жизни. Спросит про семью - может быть, скорее
всего даже, она есть у него, ведь столько лет прошло, - про работу. Поговорит, как со
старым приятелем, просто поговорит... "Ведь столько лет прошло, - в третий раз разрядом
электрического тока пронзила сознание мысль-молния, и захотелось вдруг провалиться
сквозь землю, раствориться в воздухе, отпустить без сожаления душу в облака, потому что
не вернешь уже этих прошедших лет, не изменишь ничего, не исправишь. Просто
поговорить. Увидеть глаза, улыбку, услышать голос. Пять минут - и уйти, не обернувшись,
только не оборачиваться, уж это было бы совсем глупо. Хотелось вернуться домой,
включить телевизор и жить дальше. Пять минут...
Она, оказывается, на самом деле знала это место. Длинный металлический гараж,
протянувшийся метров на пятьдесят вдоль улицы Мичурина, с большой пластиковой
табличкой "Автомойка" над входом. Вдоль улицы - троллейбусная линия. Она не часто,
но все же пользовалась этим маршрутом. Видела, сто раз уже видела эту табличку и этот
длинный серый гараж. Машины, столпившиеся у въезда. Если бы знала...
"И что?" Промелькнувший вопрос она оставила без ответа, постояла некоторое время
возле въезда, потом пошла вдоль гаража к противоположному краю, откуда выезжали уже
помытые машины. Подошла, остановилась. Увидела темно-зеленую иномарку,
сверкающую под мощными прожекторами ламп дневного освещения. Увидела Алексея,
склонившегося над капотом. Зажмурила крепко глаза, снова открыла. Снова увидела
Алексея, склонившегося над капотом. Продолжала стоять не двигаясь, не дыша.
Он вытирал машину сухой тряпкой. Темно-серый комбинезон и куртка, забрызганная
каплями воды, - очередная в его жизни спецформа. Внезапно остановился, замер.
Обернулся - с тряпкой в руках, посмотрел на нее. Посмотрел и снова, почти сразу же,
отвел взгляд, отвернулся, продолжал драить машину, еще более яростно. Капот, левая
фара, правая фара, передний бампер. Тихий хлопок двери, урчание двигателя - машина
медленно выползла из гаража, сверкнув блестящими боками, и уехала. Он продолжал
стоять спиной, опустив вниз руки и по-прежнему сжимая тряпку. Потом снова медленно
обернулся. Посмотрел на нее. Смотрел долго и пристально, а потом спросил:
- Это ты?
- Я, - ответила она и шагнула к нему.
Он как-то беспомощно огляделся по сторонам и отшвырнул тряпку в сторону. Вытер
руки о влажный комбинезон - едва ли они стали от этого сухими. Продолжал стоять на
месте и смотреть на нее. Она подумала: "Значит, это я. Я должна что-то сказать. Что-то
сказать..."
Надо было разобраться в этом сумасшедшем потоке мыслей. Что-то нужно было
сказать, невозможно было стоять вот так и молчать, смотреть и молчать. Срочно найти
какие-то слова - она же ведь знала, минуту назад знала, что сказать, почему же теперь
забыла? Как дела, вспомнилось вдруг, ведь столько лет прошло - спросить, как дела, чтото
про семью, только что сначала, про семью или про дела, ведь столько лет прошло, а
может быть - про портрет... "Андрей", - вспомнилось вдруг ни о чем так и не сказавшее
ей имя художника Посохина. Мысли уносились в сторону - нет, это уж совсем ни к чему,
какая, в конце концов, разница - и черт бы с ним, с этим портретом, нужно просто
спросить у него - как дела, что нового... Нет, это потом, а сначала, наверное, нужно
просто объяснить, как она здесь оказалась, он ведь наверняка не ожидал ее увидеть, - вот
и начало разговора, вот наконец-то, придумала. Нужно спросить... То есть сказать:
знаешь, я просто мимо шла, увидела тебя. Решила подойти, узнать, как дела. Как у тебя
дела?
- Знаешь...
И замолчала опять, потому что слова не шли с языка, снова перепутались, как будто
издеваясь над ней, перепрыгнули с места на место, нарушив без сожалений целостность
фразы, которую она с таким трудом создавала, - знаешь, как дела, увидела тебя, шла мимо,
просто мимо шла, как дела, решила спросить... И вдруг все исчезло, все слова испарились,
взметнулись куда-то вверх, в темноту, и улетели - ненужные, пустые. И она вдруг поняла,
что должна сказать ему сейчас. И сказала - легко, просто, уже не задумываясь над
формулировкой, над порядком слов, этих чертовых слов, без которых почему-то никак
нельзя обойтись, когда что-то хочешь сказать:
- Знаешь, а я люблю тебя. До сих пор люблю,
...Закладка в соц.сетях
