Жанр: Любовные романы
РОЗОВАЯ ПАНТЕРА
...совсем немного, но все же обиду.
Некоторое время он молчал, отвернувшись к окну. Потом повернулся, - она видела, что
его лицо изменилось, побледнело слегка, и уже заранее знала, что сейчас наступит
момент, который она все время оттягивала, тот самый момент, наступления которого она
ждала с такой тоской.
- Есть, - ответил он, четко выговаривая каждое слово. - У меня есть. Работа. Эта
долбанная, ненавистная работа. Чудовище, которое поглощает всю мою жизнь, день за
днем, выдавая мне чеки со своей подписью. Желтые и фиолетовые бумажки. Редко -
зеленые. Настолько редко, что ничего другого не остается, как пойти и разменять эти
чертовы чеки. На вино и казино. Вот так-то, киска. А ты что-то другое хотела услышать?
- Я не знаю, что я хотела от тебя услышать.
- Не знаешь, - с яростью произнес он. - А вот я знаю, что хотел бы услышать. От тебя.
Ты мне, кажется, обещала... Или это все приснилось?
"В страшном сне", - пронеслась мысль.
- Знаю, что обещала. Только пойми, мне тяжело. Я же рассказывала тебе, ты же знаешь,
какие у нас отношения...
- Тебе тяжело! Тебе тяжело, значит? А мне, по-твоему, легко? Ты считаешь, мне легко?
- Я так не считаю, Глеб.
- Тогда какого черта! Какого черта строишь из себя нежную неврастеничку, почему ты
не хочешь мне помочь, ведь я же живу с тобой, черт побери, у нас общая жизнь, и что
хорошего в том, что ты выкобениваешься?
- Я не выкобениваюсь, - ответила она глухим голосом.
Он подошел к ней. Опустился рядом, положил голову на колени. Как в первый вечер,
только теперь его волосы уже не казались такими чужими, прикосновение было
привычным.
- Извини, - проговорил он и стал целовать ее руки. Каждый палец, каждый изгиб
ладони. - Извини меня, Маша. Это все нервы. Она меня доконала, эта работа. Я понимаю,
тебе тяжело. Не хочу тебя ни о чем просить...
- Я поговорю, Глеб. С ним, может быть, и не сумею, но я могу с матерью поговорить,
она все, что угодно, для меня сделает. И для тебя, значит, тоже.
Некоторое время он молчал, потом поднял лицо:
- Поговори, Машка. Это ведь шанс, наш с тобой единственный шанс...
Она так не считала. Но она вообще не уверена, что в этой жизни у нее остался хоть
один шанс. С тех пор, как перестала узнавать себя в зеркале, исчезли они, все ее шансы.
На следующий день она на самом деле позвонила матери. Договорилась с ней о
встрече в кафе - с тех пор, как дочь вернулась из Москвы, мать видела ее исключительно
на нейтральной территории.
Маша пришла в кафе раньше, села за столик, издалека еще увидела ее - женщину, даже
близко не выглядевшую на свои сорок с небольшим лет, ухоженную, яркую, окруженную,
кажется, любовью. "Береги ее", - вспомнила она слова отца. Вспомнила, как, пытаясь
уберечь, глотала таблетки нитроглицерина, одну за одной, крошечные шарики,
приближающие ее к смерти. И все-таки уберегла. Мать не узнала, да и до сих пор,
наверное, не знает ничего. И не догадывается, что хрупкое ее счастье - в неведении.
Они разговаривали недолго, минут двадцать, почти исключительно по делу.
- Зашла бы как-нибудь, - услышала Маша, уже поднимаясь из-за стола. Ничего не
ответила, потому что фраза на самом деле была слишком бессмысленной.
Вернувшись домой, рассказала Глебу о состоявшемся разговоре. Он зацеловал ее всю,
шептал то и дело "киска", "умница", "спасибо тебе", потом помчался в магазин,
расположенный неподалеку от дома, и притащил ей огромного плюшевого зайца с
длинными, смешно торчащими в разные стороны ушами. Она никогда не любила мягких
игрушек, но подарок приняла с благодарностью, с восторгом даже - не столько по поводу
самого зайца, сколько по поводу этой бескрайней и сумасшедшей нежности, которая,
оказывается, так приятна.
На следующий день вечером они сидели на кухне за ужином. Раздался телефонный
звонок - Глеб протянул руку к мобильнику, лежащему у него за спиной на кухонной
тумбочке. Долго разглядывал определившийся номер, пожал плечами.
- Алло. Да, это Глеб. Да...
Потом метнул многозначительный взгляд - она сразу все поняла. И, едва успев понять,
услышала тут же подтверждение собственной догадки:
- Здравствуйте, Сергей Борисович...
Ему предложили место в секретариате. Вопрос находился в стадии рассмотрения,
должен был решиться со дня на день. Встреча, на которую Маша неохотно согласилась
пойти и все-таки не пошла вместе с Глебом, затянулась...
...Она посмотрела на часы: двадцать пять минут двенадцатого. Снова перевела взгляд
на зеркало, но отражение в темноте было уже практически неразличимым. Только
контуры, которые ни о чем не говорили. И голоса тоже больше не было слышно, он кудато
исчез, как будто бы тоже растворился в темноте вместе с отражением. Было ли все это?
Маша поднялась, устало расправила плечи. Тяжесть, физически ощутимая, как тонны
груза на плечах. "Штангистка, - без улыбки пошутила она, - выдержишь ли?" Четыре часа
пытки, четыре часа воспоминаний - было такое ощущение, что она только что выбралась
из гигантской центрифуги, которая крутила ее с бешеной скоростью, выжимала всю без
остатка, а теперь вот выбросила, выплюнула, затихла адская машина. Включила лампу на
стене, посмотрела в беспричинно веселые глаза плюшевого зайца. И поняла, что теперь
все будет по-другому. "Что?" - спросила у себя, но ответить не успела, потому что в этот
момент услышала, как, скрипнув, открылась входная дверь. Взвизгнула молния на куртке,
раздались шаги, она обернулась, увидела Глеба. Спросила:
- Где ты был?
- Где я только не был. - Он усмехнулся. - А ты все сидишь возле зеркала. Что ты там
увидела, интересно?
- Себя, - уставшим голосом честно призналась она.
- Ну и как, все такая же?
- Такая же. Ни капли не изменилась.
- Понятно. Ладно, давай спать ложиться.
- Завтра выходной. Куда торопиться?
- Я знаю, что выходной. Я устал как собака. Как собака.
- Как прошла встреча?
- Отлично. Просто замечательно. - Он на ходу небрежно сбрасывал с себя одежду и
развешивал ее на спинке стула.
- Что так поздно?
- Так, к приятелю зашел. Посидели.
- К приятелю, - повторила Маша, не зная, что еще сказать.
- Маша, постели постель, а? Спать хочу - умираю.
Он ушел в ванную, она послушно принялась стелить постель. Взбила пуховые подушки,
расстелила плед, обернулась. Услышала его шаги - и замерла от ужаса.
Он смотрел на нее взглядом, который она уже знала наизусть и который мог означать
только одно... Сейчас он скажет ей: "Иди ко мне, киска, я так хочу тебя, иди, иди
поближе, вот так..." "Господи, только не это!
"Я же не смогу, не смогу больше - никогда с ним... Нет!" Она отчаянно
сопротивлялась, сопротивлялась изо всех сил, на мгновение поверив в то, что своим
мысленным противостоянием сумеет остановить его, не позволит слететь с губ этим
страшным словам. Она вкладывала все силы, оставшиеся после изнурительного марафона
воспоминаний, думая только об одном - это невозможно. Невозможно, чтобы они здесь и
сейчас, здесь, как раз напротив зеркала, черт дернул развернуть его прямо к дивану.
Только не сейчас - может быть, потом, завтра, в другую, но не в эту, только не в эту ночь.
Он некоторое время смотрел на нее молча, а потом, зевнув, сказал:
- Ты как хочешь, киска, а я - на бочок. Устал как...
Он даже договорить не успел - уснул. Сразу же. Она смотрела на него удивленно, на
минуту и правда подумав, что это она его усыпила, загипнотизировала, подчинила своей
воле. Даже страшно стало.
Тихо, стараясь не разбудить, подошла к шкафу. Развесила по местам его брюки,
рубашку, пиджак и галстук. Некоторое время рассматривала его, спящего. Совсем
непохожего. Ничуть, ни капли. "Сама во всем виновата", - подумала снова
неопределенно, разделась и неслышно улеглась рядом, даже не накрывшись пледом,
чтобы, потревожив, не разбудить.
- Ну расскажи все-таки, как прошла встреча? - Маша медленно размешивала сахар в
двух чашках одновременно. Потом поставила на стол тарелку с колбасой.
- Нормально. Я так понимаю, что произвел хорошее впечатление. В следующий
понедельник точно все должно решиться. Дождаться бы его, этого понедельника...
- Дождемся...
- У тебя какие планы на сегодня?
- Не знаю. - Она пожала плечами. - Если я тебе не очень нужна, может, пойду
прогуляюсь. А ты?
- Я дома поработаю. Нужно кое-какие бумажки в порядок привести.
- Выходной же сегодня.
- Знаю, - отмахнулся он. - Только куда деваться, вчера не успел. Не до этого было.
Ничего, прорвемся. Надеюсь, не долго мне еще осталось договора на рекламу
подписывать.
- Уверена, что не долго. У тебя все получится. Все сложится так, как надо.
- Сплюнь, - сказал он, и Маша послушно поплевала через левое плечо, стукнула
несколько раз сжатыми в кулак пальцами по поверхности кухонного стола.
- Это ж не дерево, - усмехнулся Глеб. - Так, опилки на клеевой основе. Ничего, даст
Бог, скоро разживемся. Купим настоящую деревянную мебель. Дубовый стол...
- В этой кухне никакой стол, кроме этого, старого, не поместится, - возразила она.
- А кто сказал, что в этой кухне? Кухня будет другая, большая, огромная...
- Да перестань, Глеб. Зачем нам огромная кухня, зачем дубовый стол? Ну правда,
скажи?
- Затем, что надо жить как люди.
- А мы - как кто?
- Ладно, хватит, Машка. Мы сейчас опять поругаемся. Сколько можно ругаться? Давай
не будем.
- Давай, - вздохнув, согласилась она.
- Да что ты такая грустная?
- Не знаю, наверное... - Она подумала, но не договорила. - Ничего я не грустная. Я
просто еще не совсем проснулась. Так я пойду?
- Иди, иди. Скоро придешь?
- Не знаю. Часа через два, наверное, может, позже.
- Ну иди, Потеплее оденься, там ветер смотри какой.
Маша посмотрела в окно. Ветки деревьев на самом деле качались из стороны в
сторону, сбрасывая последние листья. Снова осень, подумала она. Шестая по счету осень.
Такая же, как две капли воды похожая на пять предыдущих своих сестер.
- Маш, - окликнул он ее на пороге, - может, захватишь мою куртку, отнесешь в
химчистку?
- А химчистка сегодня работает?
- Работает, в субботу работает. Там в воскресенье выходной.
- Ну давай отнесу.
Она взяла из его рук большой пакет с курткой. Подставила привычно щеку для поцелуя,
захлопнула дверь.
Ближайшая химчистка находилась в десяти минутах ходьбы от дома, как раз по дороге
ко Дворцу национальных культур. Это и определило ее выбор - накануне она прочитала в
газете, что весь октябрь там будут выставляться работы одного известного саратовского
художника. Она решила зайти в химчистку, отдать куртку и потом пойти на выставку.
Небо над головой хмурилось. Маша ускорила шаги, чтобы не попасть под дождь,
потому что, как это обычно с ней случалось, перед выходом из дома она даже не подумала
о том, чтобы взять зонт. Собственная забывчивость на этот раз ее раздражала. В самом
деле, о чем она вообще думала, когда выходила из дома? О чем?
"Все о том же, - шепнул равнодушный голос, живущий внутри. - О том же, о чем и
всегда..."
Она и сама не верила иногда, что такое бывает. Самой себе не решалась признаться,
почему все эти четыре года бродит по музеям, по выставкам картин, пересматривая одни
и те же полотна несчетное количество раз. Одни и те же музеи, залы, картины. Ее узнают
уже билетерши, встречают приветливой улыбкой. Узнают экскурсоводы, кивают. Она
кивает в ответ, смущенно отводит глаза. Узнают уже даже, наверное, люди на картинах...
Что они о ней думают? Хотя, тут же возразила она самой себе, вряд ли им больше не о
чем думать. Ну ходит себе какая-то девица каждый выходной в музей. Смотрит на одни и
те же картины, получает наслаждение. Остались, значит, в нашем материальном мире
ценители духовного. Приятно. Разве не так?
Так, согласилась Маша, вступая в мысленный диалог с собой. Так-то оно так, и
наслаждение получает, цепенеет иногда возле картин, переставая дышать, и видит
каждый раз одну и ту же картину по-новому. Смотрит в глаза, пытаясь разгадать мысли
человека, который послужил объектом вдохновения художника десятки, а иногда и сотни
лет назад. Смотрит на картины, подолгу стоит возле каждой. Она любит картины. Она
иногда даже разговаривает с ними мысленно. Разговаривает, а потом... Потом
оборачивается, оглядывается по сторонам - может быть, сегодня? Может быть, сегодня...
Сколько раз, сколько можно... Среди редких посетителей музея, бродящих по залам,
она ни разу не увидела знакомого лица. Того лица, которое так напряженно ищет.
Оглядывается: может быть, сегодня?.. Только с чего она решила, что непременно сегодня?
Это как лотерея, как джек-пот - один шанс на миллион. Он может и не выпасть. В конце
концов, кто сказал, что все любители живописи непременно должны посещать старый
Радищевский музей, в котором так редко бывают какие-то новые экспозиции. Да и кому
интересны эти новые экспозиции? Судя по количеству народа, приходящего посмотреть
на них, - немногим.
Когда она пришла сюда впервые, после того как приехала из Москвы и провалила
вступительные экзамены в университет, она хотела просто посмотреть картины. Ходила,
смотрела жадно и только потом поймала себя на мысли о том, что постоянно
оглядывается. Ищет кого-то. Кого? А потом уже не могла ничего с собой поделать,
каждый раз ноги сами вели ее сюда, и кровь пульсировала в венах - может быть, сегодня?
Сейчас, вон в том зале, за поворотом...
Невозможно было придумать ничего более глупого. Даже Ассоль и та имела больше
шансов осуществить свою мечту, потому что жила все-таки на берегу моря и каждый день
видела проплывающие по нему корабли. Нет, "Алые паруса" - это не про нее, подумала
Маша, про нее написана другая история. Тот самый анекдот, который она однажды
случайно прочитала на обрывке газеты, свернутом в виде кулька для семечек. "Господи,
помоги мне выиграть в лотерею", - без устали молился какой-то мужик, молился день и
ночь, год за годом, пока наконец Господь Бог не вышел из себя и не прокричал ему гневно
с небес: да пойди же ты в киоск и купи хоть один лотерейный билет, тупица!
Но и это, кажется, не про нее. Потому что она его уже покупала, свой лотерейный
билет. Тогда, шесть лет назад, когда бежала сквозь дождь и колючий ветер, когда упала в
грязь и разревелась, когда было так страшно... Билет оказался несчастливым. Стоило ли
повторять попытку? Можно было заставить себя, заглушив страх, снова вернуться в тот
дождь и ветер, к тому дому, к цифрам, написанным зеленой краской, - двадцать девять
дробь пятьдесят. Заставить себя войти в подъезд, подняться, позвонить в дверь, не
убежать прочь - дождаться, пока эта дверь распахнется. И увидеть - что? Глаза чужой
женщины - жены? Глаза пятилетней дочки или трехлетнего сына? Или даже его глаза -
чужие, не узнающие... Только и остается - смотреть каждый день на их копию и внушать
себе, что и это уже счастье, пусть через копирку, пусть нечеткое изображение. Ходить по
музеям. Бродить по набережной. Ждать. Просить: Господи, помоги мне выиграть в
лотерею...
Маша вздохнула - поздно. И не стоит уже, наверное, ничего ждать. Нужно, пора бы уже
начать устраивать свою жизнь. С Глебом. Привыкать к счастью через копирку,
раскрашивать его - во все цвета радуги. Ведь рисовать-то она умеет, и неплохо. Только
нужно поменять привычный когда-то карандаш на палитру с красками. Взять в руки кисть
потолще и мазать, мазать. А что ей остается? Прийти сейчас домой и сказать: извини,
Глеб, я поняла, что люблю другого? Кого? Попробуй-ка ответь на этот вопрос...
Ветер, налетев, бросил волосы на лицо, на мгновение закрыв от нее весь мир,
превратив его в странные, ничего не значащие пшенично-серые полосы. Первые капли
дождя накрыли ладонь, убирающую волосы с лица. "Нет уж, не пойду ни на какую
выставку, - решила Маша, с трудом открывая
тяжелую дверь в химчистку. - Нечего там делать. Поезд ушел. Пойду домой и буду...
разукрашивать. Может, получится все-таки что-нибудь путное?"
Она расплатилась за чистку, получила чек и номерок, поблагодарила приемщицу,
вышла за дверь и быстрыми шагами направилась обратно к дому, не понимая, почему
ветер так настойчиво дует в противоположную сторону, не дает ей идти туда, куда она
решила, твердо решила идти. Зовет почему-то обратно. Глупость какая, сколько же на
самом деле можно торчать в этих музеях. Непонятно...
На пути ей попался газетный киоск. Тот самый, в котором она иногда по дороге на
работу покупала газеты. "А если... - подумала она. - А вдруг?.. Подошла к киоску,
протянула купюру, первую попавшуюся под руку пятьдесят рублей. "На все", - тихо
проговорила в окошко. "На все - что?" - услышала в ответ. "Билеты лотерейные". -
"Какую лотерею?" - "Все равно, не важно". - "Моментальную возьмете?" - "Возьму..."
Взяла в руки пять глянцевых прямоугольников, принялась стирать кончиками ногтей
защитные полоски. Одна, вторая, третья...
"Вот тебе, Господи, еще пять лотерейных билетов", - швырнула в стоящую рядом
пластиковую урну, уже заполненную такими же глянцевыми прямоугольниками.
Повернулась и пошла домой, преодолевая сопротивление ветра.
Она собиралась позвонить в дверь, но в последний момент передумала, решив, что не
следует отрывать Глеба от работы. Представила его знакомое сосредоточенное лицо,
склонившееся над надоевшими рекламными контрактами. Он не любит свою работу, но
еще больше не любит, когда его отвлекают. Не стоит звонить, лучше войти неслышно,
чтобы не беспокоить. Она войдет неслышно, он поднимет глаза, она увидит его глаза, он
улыбнется и спросит: "Что так быстро?" Вот оно, счастье. Вот он, первый мазок кистью.
Открыла ключами. Вошла, беззвучно закрыв дверь. В квартире было тихо, только едва
слышная музыка доносилась из старого радио, прикрепленного к стене на кухне. Она до
сих пор помнила, как отец сверлил какие-то дырки в стене, чтобы провода были
незаметными. И вдруг услышала:
- Я люблю тебя. Я тысячу раз тебе об этом говорил, почему ты не веришь?
"Верю", - собиралась уже ответить она, но слова замерли на губах - сознание,
включившись в работу, успело предупредить ее - что-то не так. Некоторое время в
квартире стояла все та же полутишина, потом она снова услышала его голос:
- Потому что пока не могу. Пока не могу, неужели ты не понимаешь? Она же дочка
Бирюкова, самого Бирюкова дочка...
"Слава Богу, не дочка", - подумала она отстраненно, продолжая прислушиваться и все
еще не понимая смысла происходящего.
- Это наш шанс, - продолжал Глеб, - наш единственный шанс.
Она уже слышала эти слова. Те же самые слова, в той же комнате, тем же голосом.
- Не знаю, еще месяц, может быть. Максимум два. Мне нужно будет немного
укрепиться на своих позициях. Я не могу вот так сразу, пойми. Это будет слишком
очевидно... Да при чем здесь нравственность, Господи, прекрати ты чушь нести! Какая
нравственность... Пойми, Алина, это будущее. Я не могу его разрушить, ты не можешь от
меня этого требовать. Да не сплю я с ней, я тебе уже сто раз говорил! Не сплю!
"Врешь, - пронеслось в голове, - последний раз два дня назад было... Эх, врешь!"
- Потому что не хочу. Ну пожалуйста, успокойся. Да, только с тобой. Да, только тебя.
Конечно, увидимся. Нет, остаться на всю ночь не смогу. Ты же знаешь, ну перестань,
пожалуйста, сколько можно... Потерпи еще немного. Конечно, мы будем вместе...
Она пыталась представить себе его лицо. И не могла - долго не могла почему-то. А
потом вдруг вспомнила тень в его глазах. Во время их первого вечера - странную тень,
промелькнувшую во взгляде, когда она назвала фамилию. Эту чертову фамилию. Какимто
непонятным образом этот человек - сколько лет она его уже не видела! - умудрилсятаки
в очередной раз плюнуть ей в душу. Косвенным образом, через посредника - так
сейчас принято, сейчас все делается через посредников. На них, на посредниках, и
держится современный деловой мир.
Подумала: "А ведь ты мне обещал дубовый стол и новую кухню". И больше ничего,
никаких мыслей, никаких чувств. Вспомнила только про холсты и краски, которыми
собиралась разрисовывать собственное счастье. Вместо яркого пейзажа снова получился
только черный квадрат. Стоило ли ожидать чего-то иного?
Вошла в комнату, уже не стараясь двигаться неслышно. Прислонилась к стене. Увидела
его лицо - только краткий миг замешательства и снова непроницаемая маска. Услышала:
- Обязательно, Владимир Андреевич. До встречи.
И рассмеялась.
- Глеб, ты меня уморил. Никогда не подозревала о твоих гомосексуальных
наклонностях. Как ты с ним ласково, с Владимиром Андреевичем. Это кто, кстати?
- Это, кстати, мой начальник. Ты о чем?
- О том, что ты мне обещал дубовый стол. И кухню новую.
Она смеялась. Не могла остановиться. Подумала: если бы не эта его заключительная
фраза, она, может быть, почувствовала бы то, что должна была почувствовать в подобной
ситуации, - обиду, гнев, разочарование. Злость. Но эта его последняя фраза все обратила в
смех.
- Да прекрати смеяться, я не понимаю, что смешного...
На его лице медленно проступал испуг. Черты искажались, не подчиняясь больше
никаким усилиям. Он на самом деле испугался. И лихорадочно пытался придумать, как
ему выкрутиться из ситуации. А она смеялась все громче, даже слезы на глазах
выступили.
- Ладно, Глеб, чего там. Алина, значит, ее зовут.
- Кого? - Он продолжал сопротивляться, хватаясь за соломинку, которой не было.
- Девушку, которую ты любишь. Сильно любишь.
Он молчал.
- А меня, значит, просто используешь...
- Ты не поняла, Маша... Ты неправильно поняла...
- Да что здесь понимать-то? И дураку понятно, а мне тем более. Перестань, прошу тебя,
спрячь подальше свой праведный гнев. И запомни: я ему не дочка. У меня был отец, но он
умер. А этот мне вообще никто. И мне неприятно, когда меня называют его дочкой.
Запомнил?
- Запомнил.
- Уже хорошо. А теперь давай поговорим как деловые партнеры.
Сказала - и не знала, что говорить дальше, потому что не по плечу была ей эта роль
делового партнера. Но и роль обиженной женщины тоже никак не хотела приживаться.
Прошла в комнату, села на диван и молча уставилась в одну точку. Мысли куда-то
убегали, совсем не в том направлении, которого требовала ситуация.
- Ты неправильно поняла, - снова донеслось до нее откуда-то издалека.
Она подняла глаза и увидела чужого человека. Что он делает здесь, в ее старой
квартире? Как он здесь оказался, кто впустил его, кто дал ему ключи, кто позволил вешать
в шкаф рубашки и брюки?
- Мы чужие, - произнесла она тихо. - Всегда были чужими, разве ты до сих пор не
понял?
- Ты сама во всем виновата, - ответил он, ухватившись за эту мысль, которая давала ему
призрачный шанс оказаться в роли обвинителя. - Сама виновата. Эти твои прогулки
бесконечные, твоя задумчивость непонятная, зовешь тебя, а ты не слышишь. Ты здесь, а
тебя как будто нет...
- Мы чужие, - повторила она, даже не вслушиваясь в его слова.
- Это все ты...
- Послушай, Глеб. - Она перебила, не дав ему договорить. - Объясни мне. Объясни,
пожалуйста, как это бывает. Что это за чувство такое, что за побуждение. Как это можно...
- Ты о чем?
- Давай будем называть вещи своими именами. Мы познакомились случайно. Ты
случайно узнал о моем... великом родстве. Ты уже тогда все это придумал? Тогда?
- Прошу тебя...
- Тогда?
Он сдался наконец под напором ее взгляда. Стиснул в кулаки ладони, - она видела, как
побелели его пальцы. Рухнул в кресло, откинул голову назад и ответил, не открывая глаз:
- Тогда.
- Я не понимаю.
- Да что здесь понимать? - Ярость, сдерживаемая до той минуты, прорвалась наружу.
Он почти кричал. - Что здесь понимать? И тебе ли не знать этого - ведь ты жила в
достатке, ты знаешь, что такое обеспеченная жизнь. О-бес-пе-ченная, - повторил он по
слогам, - и точка, что же здесь еще объяснять? Что непонятного в том, что человек
стремится как-то укрепиться в жизни, зацепиться за что-то?
- Любыми путями?
Он молчал некоторое время. Потом сказал тихо:
- Прости.
Она отмахнулась:
- Разве обеспеченная значит счастливая? Смотри почаще бразильские сериалы - они
тебе расскажут, что богатые тоже могут плакать.
- Глупости все это. Про рай в шалаше, про варенье из арбузных корок.
- А я любила в детстве. Мама очень вкусное делала...
- Ну и где она теперь, твоя мама? Не в шалаше, между прочим, живет. И черную икру
небось ложками...
- Прекрати! Сейчас же, слышишь!
- Ну наконец-то! А я уж думал, ты совсем железная. Только ведь прав я. Я, а не ты.
Деньги - на них все купить можно. Все, понимаешь...
- А ты ее любишь? - спросила она.
- Кого? - Он искренне не понял вопроса. - Ах, ты об этом. Да перестань...
Он замолчал. Маша вздохнула - в принципе говорить им больше было не о чем.
- Знаешь что? Собирай-ка ты свои вещички. Без скандала.
- Маша...
- Ну что, Маша? Она ведь ждет тебя, хочет быть с тобой. А я не хочу. И не хотела
никогда.
- Сама ведь тогда на улице... - возразил он.
Ей нечего было ответить - на самом деле тогда на улице сама.
- Уходи.
Он чертыхнулся, выругался неожиданно и непривычно грубо, никогда она от него
таких слов не слышала, рывком открыл шкаф - деревянная дверца стукнулась о стену,
осыпалась крошечная горстка штукатурки с потолка. Достал спортивную сумку и
принялся не глядя заталкивать в нее свои вещи. Она смотрела на него и совсем не думала
уже о нем.
- Послушай, - обернулся он уже на пороге. - Ты теперь, наверное...
Она как-то сразу догадалась, о чем он хочет спросить. Хочет и не может, не решается,
не желает, наверное, выглядеть в ее глазах совсем уж законченным подлецом. Не понял,
значит, до сих пор, что ей все равно, абсолютно все равно...
- Ты про ядерную кнопку?
- Про какую кнопку? - не понял он.
- Про ядерную. На которую я могу нажать и разрушить весь твой мир, если уж твоя
порядочность не позволяет тебе называть вещи своими именами. Пожалуй, я так и сделаю
- позвоню твоему обожаемому Бирюкову и объясню ему, что к чему. Наябедничаю, ведь
так и должна поступить любая нормальная женщина в сложившейся ситуации. А может, и
не буду ябедничать. Я подумаю, Глеб, над этим вопросом.
Он снова чертыхнулся, достал из кармана брюк ключи и швырнул их на полку.
- Кстати, - она тоже порылась в карманах и п
...Закладка в соц.сетях
