Жанр: Любовные романы
РОЗОВАЯ ПАНТЕРА
...?
Анна Сергеевна помолчала недолго.
- Это же она была - та, которую ты рисовал?
- Она.
- Зовут-то ее как?
- Зачем тебе? Ну, Маша.
- Правда?
- Честное слово, Маша. Я и сам сначала не поверил, а потом привык.
- Да я не об этом, Леш.
- Я знаю. Ну а как ты сама думаешь - правда?
- Знаю, что неправда.
- Зачем тогда спрашиваешь...
- А как же?
- А так же! - Он вдруг взорвался, встал с дивана, потом сел, наклонив голову, спрятав
лицо в ладонях. - Потерял голову, понимаешь? Ничего не соображал, а когда очнулся - уже
поздно было.
- А она?
- А что она? Ей-то какое до этого дело? Шлепнулась в обморок, а потом я ее уже
больше не видел. Рассказала все как было отчиму своему. Нажаловалась, какой
развратный охранник в школе работает. Чуть не изнасиловал невинную девушку... Пришел
ее отчим и сказал все как есть. А дальше ты знаешь, что было.
- Знаю... А как же ты? О тебе-то подумала?
- Обо мне? Да ей плевать на меня, Господи, мама, откуда здесь взяться высоким
материям! Ну что ты в самом деле! Ей жить дальше, в школе этой долбанной еще почти
два года учиться, у нее папа... отчим то есть, - шишка какая-то в администрации. Ей
гораздо выгоднее было все представить так, как она представила. Жертвой быть гораздо
проще, это дураку понятно... Ты помнишь, он сказал тогда, что она сама ему все
рассказала. Значит, на самом деле рассказала. Только перевернула все так, как ей было
нужно, вот и все дела.
Он встал, подошел к окну, уставился невидящими глазами в черный прямоугольник,
усыпанный вечными звездами.
- Леша, - донеслось до него спустя какое-то время. - Помнишь, ты рисовал... Можно
мне еще раз посмотреть?
- Зачем, мама? - Он смотрел на нее, ничего не понимая.
Она мягко, но настойчиво повторила:
- Можно?
- Да смотри. Там, в верхнем ящике. - И снова отвернулся к окну.
Молчание было слишком долгим. Невыносимо долгим - он не выдержал, обернулся
снова, увидел мать, склонившуюся над его рисунками, медленно перебирающую их - как
страницы прожитой жизни, жизни, которую уже не проживешь заново, а значит, не
исправишь. Рисунки лежали у нее на коленях. Один она взяла в руки, поднесла поближе к
глазам и рассматривала долго. Так долго, что Алексей не выдержал:
- Что там у тебя? Что так долго смотришь?
Она не ответила, не подняла взгляда, как будто не услышала, или сделала вид просто,
что не услышала, - конечно, сделала вид, и это почему-то разозлило Алексея, какая-то
обида поднялась в душе. В самом деле, что же такое она могла там увидеть, что даже
внимания на слова собственного сына не обращает. В первый раз в жизни, наверное...
- Мам! Мама!
- Иди сюда, Леша, - позвала она тихо.
"Ни за что, - запротестовало сознание, - не жди, не подойду, не стану, не буду
смотреть, ни к чему..."
Он подошел. Посмотрел на рисунок, который мать держала в руках. Увидел Машку.
Сидит на столе, вполоборота, в ушах - сережки. Смотрит задумчиво. На него.
- Видишь?
- Да что я должен видеть, по-твоему? - спросил Алексей немного грубо, никогда в
жизни он еще не позволял себе с матерью в таком тоне разговаривать.
Она не обратила внимания на грубость, оторвала наконец взгляд от рисунка, подняла
глаза:
- Сам же видишь...
- Да что я должен видеть? - повторил он теперь уже растерянно, пытаясь понять, что
же произошло за эти несколько минут молчания, что она успела натворить, наколдовать,
нашептать матери - прямо с портрета, и плевать она хотела на то, что портреты вообще-то
не разговаривают, и не колдуют, и не творят, что они, портреты, вообще не живые, а
нарисованные... - Ты о чем, мама?
- О ней. Не про нее это все, Леша. Не про нее.
- Как это?
- А так. Ты не разобрался, не понял или просто не захотел понять. Не может этого
быть.
- Чего?
- Всего того, что ты сказал. Не может.
- Так было же...
- Не может. Разве сам не видишь? Она, эта девушка, не такая...
- Не такая? А какая, по-твоему? Хорошая?
- Не знаю, хорошая и плохая. В каждом человеке, Леша, добро есть и зло. И слабость
тоже есть! А ведь ей всего-то лет пятнадцать...
- Шестнадцать, - поправил он почти с жаром, как будто этот лишний год на самом деле
перечеркивал все права человека на то, чтобы иметь слабости.
- Не важно, - мягко возразила мать, - возраст не имеет значения. Только я думаю: здесь
все гораздо сложнее. Сложнее той примитивной истории, которую ты мне рассказал. Вот
ты говоришь: она ему все сама рассказала. Но откуда ты знаешь, что именно она ему
рассказала и рассказала ли вообще? Может, он, отец ее...
- Не отец, а отчим.
- Не важно. Пусть отчим. Может, он специально это сказал, чтобы больнее тебе
сделать. Может, он от кого другого узнал... Или нет, не может такого быть?
Алексей прекрасно помнил о том, что в тот день свидетелями их любовной сцены была
целая уйма народу, в том числе, кажется, даже директор школы... И что с того?
- Мама. - Он с усилием оторвал наконец взгляд от рисунка, опустился на диван,
вздохнул устало: - Какое теперь это имеет значение? Даже если ошибаешься не ты, а я?
Она ответила почему-то совсем о другом, не по теме, как будто вдруг забыла, о чем они
только что разговаривали:
- Небо сегодня какое звездное. Давно такого не видела.
- Да, звезд много.
- Ты вот лежал на диване целый час, в окно смотрел. О чем ты думал?
- Ни о чем. Правда ни о чем.
Она поднялась, осторожно сложила рисунки в неровную по краям стопку, отодвинула
ящик.
- Знаешь, Леша, ты сходи к ней. Поговори, выясни. Так ведь легче будет. И тебе, и ей.
- Мам, да ты что? Ты что - серьезно?
- Серьезно. - Она задвинула ящик и опустилась рядом с ним на диван. Положила руку
на колено, сжала слегка пальцами и снова сказала: - Серьезно. Я же вижу, ты мучаешься...
Или в церковь сходи.
- Зачем в церковь? - опешил Алексей. Мать прекрасно знала, что он бывал там не чаще,
чем раз в пять лет. - В церковь-то зачем?
- Тебе простить ее надо. Поговорить. Ты ведь до сих пор думаешь, что она в смерти
отца виновата. Думаешь?
- Не знаю...
- Поговорить надо. С ней или с Богом...
- Ну ты даешь. - Он попытался усмехнуться, усмешка не получилась, вышла какой-то
кривой и быстро исчезла. - Сравнила... Или с ней, или с Богом, что, по твоим словам,
практически одно и то же получается. Богохульство, мама, - грех великий. Пора бы знать,
в твоем-то возрасте...
- Я за свои грехи, сынок, сама расплачиваться буду. А сейчас я за тебя только
переживаю.
- Прости, мам.
Она снова сжала пальцами его колено.
- Я ведь знаю, не пойдешь ты в церковь. Ну и ладно, время еще не пришло твое, значит.
Ты к ней сходи. Поговори, выясни все - как оно было. Просто поговори...
- Да ни к чему все это, мама...
- Сходи, - повторила она, как будто не услышав его слов. - Небо-то сегодня какое
звездное...
Поднялась и вышла из комнаты, неслышно прикрыв дверь. Следом за ней прошмыгнула
кошка. "Сидела тут, подслушивала", - подумал Алексей раздраженно. Подошел к
письменному столу, задвинул поплотнее ящик - тот, что с рисунками. Усмехнулся
мысленно - да что это он в самом деле, боится ее, что ли? Никуда она из этого ящика не
выпрыгнет, и во сне не приснится...
"Все-таки выпрыгнула. Все-таки приснилась..." Он лежал на постели, разглядывая
облака, ползущие по небу торжественной и неторопливой чередой, пытаясь собрать
воедино рассыпавшиеся бусинки сна, которые только что вихрем выпорхнули в окно,
примостившись уютно на облаке. Облака плыли по небу и уносили с собой... Попробуй
собери.
Серый и ветреный день, - он помнил, знал, что это был день из его жизни. Из той,
прошлой. День, повисший над городом тоскливым ожиданием. Оно, это ожидание
тоскливое, которое ему приснилось, которое заполонило собой весь этот сон, - оно
принадлежало уже не ему. Оно обитало в другой душе, жило себе и разрасталось - все
росло и росло, пока наконец не перестало умещаться в своем крошечном домишке и не
выплеснулось на весь город этим ветреным и серым днем. Вот она, первая бусинка.
Нанизалась на ниточку. Только где же вторая, третья?
Вот же. Знакомый абрис, рожденный памятью рук. Неужели не холодно, на таком-то
ветру? Сколько же можно вот так в самом деле? Оделась бы хоть потеплее. И ботинки
мокрые совсем. Так ведь воспаление легких заработать недолго. Ну что же ты ждешь,
скажи? Скажи! Не сказала - бусинка, покатившись, сверкнула в лучах отраженного солнца
и, прыгнув на ниточку рядом с первой, закончила свою историю.
И все. Как ни старался, как ни напрягал память Алексей, больше ничего вспомнить не
мог. Только тоскливое ожидание, серый и ветреный день и пронизывающий до костей
холод. Оставшиеся бусинки слились неразличимо с облаками и поплыли мимо. В далекие
края, где тепло. Может, отпустить и этих двух несчастных пленниц? Да черт с вами,
летите, летите себе...
Он посмотрел на часы. Половина девятого - это ж надо было додуматься проснуться в
субботу в такую рань! И главное, для чего? Для того, чтобы пялиться на облака, которые -
можно было бы и сразу догадаться! - ничего и ни о чем ему не расскажут. И что же ему
теперь делать? Непонятно откуда взявшееся чувство вины - не той, привычной, а какой-то
другой, новой - щемило душу. Только этого ему не хватало, можно подумать, мало ему
было... "Мало", - донесся почти явственно откуда-то шепот, он недоумевающе посмотрел
на облака - тоже мне, разговорились, кто бы вас еще спрашивал. Повернулся на другой
бок, заранее прекрасно зная, что уснуть уже не получится. Зажмурил глаза, услышал
бесцеремонный скрип двери, заранее уже догадавшись, что в половине девятого в субботу
столь непосредственно вести себя в доме может только одно существо - кошка. Кошка эта
проклятущая...
- Ну иди сюда, - позвал он, слегка похлопав рукой по дивану, отгоняя настойчивое
воспоминание. - Иди, ну что ты вытаращилась на меня, как будто первый раз в жизни
видишь?
Кошка продолжала оставаться неподвижной, застыв на пороге - ни вперед, ни назад.
- Леша, ты с кем там разговариваешь? - услышал голос матери, которая уже давно
встала и готовила на кухне завтрак.
- Сам с собой. Вернее, пытаюсь разговаривать с кошкой, но она мне почему-то
отвечать не хочет. Смотрит на меня и молчит. Не с той ноги, наверное, встала.
- Да уж, пойди разберись, с какой ноги вставать, когда их у тебя четыре, - отозвалась
мать, появившись в дверном проеме. - Ты поваляешься еще или вставать будешь? Я там
лапшу с мясной подливкой приготовила.
- Ну не на завтрак же, мама. Вставать буду, раз проснулся.
- Что-то ты сегодня рано. - Анна Сергеевна снова убежала на кухню, услышав, как
выкипает что-то в кастрюле. - Ах ты, я тебя сейчас!
Алексей поднялся, натянул спортивные штаны и футболку. Умылся, позавтракал на
кухне вместе с матерью бутербродами с чаем, услышал привычный вопрос:
- Чем сегодня собираешься заниматься?
- Так дел полно ведь. Кран в ванной починить надо, третью неделю собираюсь. Розетку
в комнате отремонтировать, на соплях висит, того и гляди током шарахнет. А в остальном
- как всегда, телевизор.
- Ну тогда начни с телевизора. Ванна мне сейчас нужна, постирать кое-что собралась.
Алексей послушно поплелся в комнату, включил телевизор. Пощелкал каналами,
нашел какой-то футбол, отложил в сторону пульт и принялся наблюдать за бегающими по
полю игроками.
...Что за дурацкий сон в самом деле. Абсолютно пустой, бессобытийный, только
почему так тяжело на душе, как будто ему кладбище все ночь снилось? Может, все-таки
он что-то забыл и это что-то и было самым главным, из-за этого теперь и скребут на душе
кошки? В памяти не осталось, а в душе отпечаталось. Оказывается, не слишком это
приятно, когда душа и память начинают работать не в лад, поодиночке. И главное, не
знаешь, кому предъявлять претензии. Ну не облакам же в самом деле, облака давно
уплыли, переместились торжественно в неразличимые дали за горизонтом - попробуй
догони. Да и что с них возьмешь, если догонишь, с этих призрачных сгустков атмосферы,
которые и сами не знают о том, что они существуют. Может быть, в сонник заглянуть, как
это обычно делает мама? Узнать, что это означает, когда приснятся во сне тоска и
тревога. Чем черт не шутит, может, это знак грядущего богатства и счастья? Только вряд
ли, подумал Алексей, в перечне снов найдутся такие понятия. Там все в основном про
зубы да про покойников...
- А, футбол смотришь, - услышал Алексей голос матери. Она остановилась на минутку,
проходя мимо. Посмотрела пару минут на экран. - Это кто ж играет?
Алексей молчал. Спросила бы в самом деле что-нибудь полегче. Откуда ж ему знать,
кто там играет и во что они вообще играют...
- Не знаю, мам.
- Не знаешь? - переспросила она задумчиво. Больше ничего не сказала, прошла мимо на
балкон развешивать белье на веревках. Алексей заставил себя сосредоточиться на
футбольной баталии и через несколько минут уже знал, что одна из играющих команд -
мадридский "Реал", а вторая - команда из Германии.
- Немцы с испанцами, - бросил он из-за плеча матери, которая шла уже обратно.
- Понятно, - ответила она, не останавливаясь. А в голосе как будто звучала затаенная
обида - наверное, показалось, с чего это может быть обида в ее голосе?
- Алеша, - донеслось до него через некоторое время, - сынок, сходи в магазин за
сахаром. Хотела блинчиков испечь, а сахар почти кончился.
- Мам, может, попросишь у соседки... Что-то мне одеваться неохота.
- Ну, неохота, так я сама схожу. - Теперь уже точно была в голосе ее обида, и причины
для обиды вроде бы тоже имелись.
- Да ладно, мам. - Он поднялся с дивана, выключил телевизор. - Схожу, конечно. Чтото
ты мне сегодня не нравишься.
- А ты мне, - ответила она.
- Ну вот, неплохой обмен любезностями получился, - улыбнулся Алексей. Он уже стоял
в прихожей, застегивал куртку. - Еще что-нибудь нужно купить?
- Да нет, ничего.
- Ну тогда я пошел.
Он вышел на улицу и остановился, пройдя всего лишь несколько шагов, с удивительной
отчетливостью вспомнив продолжение своего сна. Проехала мимо, притормозив
невдалеке возле светофора, машина, и он услышал опять, как наяву, скрип тормозов,
услышал короткий крик и увидел глаза, полные тоски и страха. Дрогнули, сомкнувшись,
ресницы... "Точно, - подумал Алексей, - ее сбило машиной. Вот что дальше-то мне
снилось, вот почему такое паршивое настроение от этого сна... Сон - чушь в самом деле.
Не причина для того, чтобы стоять как столб посреди дороги. Не причина..."
Он пошел дальше - совсем немного, всего лишь метров сто оставалось до продуктового
магазина, сейчас он зайдет туда, купит сахар, вернется обратно домой, снова включит
телевизор... И что? И внезапно другое, новое воспоминание со всей отчетливостью
отразилось, как в зеркале, в памяти - сахар. Большой полиэтиленовый пакет, набитый
сахаром - килограмма три, уж никак не меньше. Он сам, своими собственными глазами
видел его в шкафу, когда доставал печенье. Сегодня утром, и это уж точно ему не
приснилось...
"Черт, - подумал раздраженно, - это что еще за методы воспитания? Это еще зачем?"
Промелькнул в памяти вчерашний разговор с матерью, - вот зачем, подумал Алексей, и
ему вдруг стало как-то неловко от собственного раздражения, стало жаль мать, которая
так глупо надеется на то, что достаточно будет ему выйти из дома - и ноги сами поведут
его туда, куда ему идти не надо. Куда он не собирается, и в мыслях даже нет, ни к чему
было затевать всю эту дурацкую историю с покупкой сахара, совсем ни к чему. И даже
если...
Даже если предположить, что он туда пойдет. Если такое предположить...
Предположить не получалось. Никак не получалось, как он ни старался представить
себе: лестничный пролет, железная дверь, кнопка звонка, дверь открывается... И все.
Дальше была пустота, какая-то огромная черная пустота, как будто он пытался перейти
грань возможностей человеческого разума, снова разгадать смысл тайного знака -
перевернутой восьмерки. Не разгадаешь ведь, как ни старайся. Снова взвизгнула
невдалеке тормозами машина, снова вспомнился сон, - нет, подумал Алексей, не на того
напала, не верит он в сны, не дождешься. Подумал, оглянулся и увидел продуктовый
магазин, оставшийся уже далеко позади.
Просто поговорить. Узнать, как все было на самом деле. Может быть, он ошибается, и
все можно начать сначала... С нуля, как говорится. Только как начать с нуля, когда ты
находишься в полном минусе? В каком-то далеком, немыслимо далеком от нуля минусе,
когда до него, до этого нуля, нужно добираться так долго? Перепрыгнуть, перешагнуть
одним шагом - эту страшную ночь в коридоре возле реанимационной палаты, похороны,
поседевшие волосы матери... Как добраться до него, до этого нуля?
Алексей шел быстрыми шагами, не замечая проходящих мимо людей, которых иногда
задевал плечом, не слыша возмущенных окриков, не различая взглядов. Шел, уже
догадываясь, куда приведет его эта дорога, отчетливо осознав в какой-то момент -
сопротивляться бесполезно. Нет никакой возможности сопротивляться этой силе, которая
тащила его вперед по скользкой дороге, по хрустящему под ногами серому снегу, сквозь
мутный туман, через прошлое и будущее...
Остановился на мгновение возле подъездной двери, рассматривая кодовый замок.
Дернул за ручку - дверь не открылась. Вздохнул облегченно - все, теперь можно идти
назад, не мудрствуя лукаво. Снова дернул за ручку, дверь снова не открылась, -
разозлившись вдруг, он пнул ее ногой. Потом взял себя в руки, присмотрелся к кнопкам,
быстро различил три потемневших - единица, ноль, шесть. Просто как дважды два. Нажал
- дверь открылась. Задержался на мгновение, вошел в темноту подъезда, поднялся на
второй этаж, зачем-то сосчитав количество ступеней, как будто это было важно.
Вспомнил про ключи, которые забыл здесь когда-то. "Про ключи, - мелькнула мысль, -
нужно сначала спросить про ключи. Привет, я, кажется, забыл у тебя свои ключи..."
Дверь приоткрылась - нешироко, он едва смог разглядеть в образовавшейся щели
незнакомое лицо молодой женщины с темно-каштановыми волосами, распущенными по
плечам. "Такие же глаза, - промелькнуло в сознании, - значит, мама".
- Здравствуйте, - тихо сказал он, мучительно пытаясь понять, что же нужно сказать
дальше. "Про ключи... ну не про ключи же в самом деле". Сознание упорно отказывалось
выдавать подсказку.
- Здравствуйте, - услышал он. - Вам кого?
- Мне Машу. Маша дома? - выдавил он из себя странно изменившимся голосом.
Женщина смотрела на него и молчала. На ее лице не было признаков удивления или
замешательства - она смотрела спокойно и как-то немного задумчиво. А потом вдруг
откуда-то из глубины квартиры донесся другой голос:
- Кто там, Вера?
Что-то дрогнуло в ее лице, когда она услышала этот голос.
- Маша здесь не живет. Извините, молодой человек.
Дверь захлопнулась, - Алексей стоял один в полумраке и гулкой тишине подъезда, не
понимая, как он здесь оказался. Ведь сейчас, только сейчас, минуту какую-то назад, был
так далеко отсюда, шел в магазин, сахар покупать собирался. Только как это - не живет?
Как же такое может быть, когда он сам, своими глазами видел - живет. Здесь, за стеной, в
дальней комнате с обоями в цветочек и старой полированной мебелью, со своими
рисунками, расческами, книжками, со своим баяном - ведь всего-то два месяца назад...
Ведь было же, не придумал он, не приснилось. "Маша здесь не живет". А где же тогда -
ведь живет же где-то?
Внутри разрасталось какое-то странное чувство, соединяющее в себе все сразу: и
обиду, и боль затухающей надежды - той самой, которая едва успела родиться, вот только
сейчас, совсем недавно, не зная, что так недолго суждено ей было прожить на этом свете.
Четыре слова: Маша здесь не живет. "Напрасно ты, мама, меня за сахаром посылала.
Сахар в магазине кончился. И после обеда не привезут..."
Может быть, он ошибся? Перепутал дом, подъезд, этаж, увлекся слишком сильно,
подсчитывая ступеньки, и забрел случайно на третий, четвертый или пятый? "Двадцать
семь", - тут же пришла на выручку услужливая память. Все правильно, подумал Алексей,
пять - это первый пролет, и два других - по одиннадцать ступенек на каждом. И дверь - та
же, и дом, и табличка на углу - Шелковичная, девятнадцать. Видел он уже эту табличку, и
подъезд крайний, и этаж - второй, и деревья эти, вот они, те же деревья, тополя... Нет, не
мог он ошибиться, здесь что-то другое. Сердце подсказывает...
Алексей даже остановился, застыл на месте, услышав, словно со стороны, эту свою
последнюю мысль-фразу - сердце подсказывает. Ему почему-то было так странно это
услышать от себя. Глупость какая, что за мыльную оперу он сочиняет, ничего сердце не
может подсказывать, оно просто стучит себе в груди, бьется, разгоняя потоки красных
кровяных шариков. Ничего оно не может подсказывать, оно вообще не разговаривает, и
облака тоже не разговаривают... Он поднял глаза - вот они, катятся себе куда-то вдаль,
унося с собой невесомой ношей такую великую тяжесть - время... Как это им, интересно,
удается?
"Как это им удается? - подумал он, и тут же следом пронеслась другая мысль, как
будто и не связанная никак с этим риторическим вопросом, но в то же время
прозвучавшая как ответ на него: - Но ведь можно же в принципе пойти в адресное бюро и
узнать адрес. Живет же где-то..."
Он подумал еще о том, что адресное бюро может в субботу не работать. Сел в автобус,
проехал пару остановок, вышел, увидел напротив надпись - "Адресное бюро". Дверь была
открыта... Вошел. Подошел к окошку. Начал было:
- Девушка, скажите...
Девушка ничего не ответила, молча протянула ему бланк. По-видимому, его нужно
было чем-то заполнить. "Фамилия" - увидел он, взял ручку, привязанную длинным
шнурком к столу, написал: "Сорокина". "Имя" - неумолимый бланк продолжал терзать
его вопросами. "Мария", - написал он, почему-то не узнавая собственного почерка.
"Отчество..." - Алексей сделал вид, что не расслышал вопроса. "Год рождения" - он отнял
от четырехзначного числа двузначное и получил ответ - одна тысяча девятьсот
восемьдесят один. Написал разборчиво. "Отчество?" - услышал опять строгий вопрос.
Снова сделал вид, что не расслышал, вернулся к окошку с девушкой, протянул бланк и
опять услышал:
- Отчество, молодой человек. Здесь же написано...
Напряг память из последних сил, уже ни на что не надеясь. И вдруг вспомнил: "Да
ничего, нормальное имя. У меня папу так звали..."
- А-лек-се-ев-на, - продиктовал по слогам почти торжественно.
- Вот и пишите сами. Я, что ли, должна?
Через несколько минут бланк к нему вернулся. На нем был написан адрес - на самом
деле другой, не тот, который значился на табличке, прикрепленной к пятиэтажке. И улица
не та, и номер дома иной. А внизу было приписано: выписана 12.11.1997. Куда - не
значилось...
Он искал ее и там, плутал по незнакомой улице в незнакомом районе города, нашел - и
дом, и подъезд, и квартиру. Долго, не отрывая побелевший палец от кнопки звонка, стоял,
уставившись в стену напротив.
Даже позвонил в соседнюю дверь и спросил, с трудом сформулировав вопрос:
- Вы не подскажете: здесь одна девушка жила?
- Девушка? - удивленно подняв брови кверху, переспросила через цепочку на двери
пожилая женщина. - Никакая девушка тут никогда не жила. Здесь раньше семья жила...
- Сорокины? - уточнил, обгоняя собственные мысли, Алексей.
- Сорокины, - все так же удивленно подтвердила соседка.
- А говорите, не жила - как же не жила Маша? Маша Сорокина?
- Маша Сорокина, - вздохнула соседка. - Да, конечно, я как-то не подумала, что она
теперь уже девушкой стала. Только они очень давно отсюда переехали. Лет пять уже не
живут. Никто не живет...
Мать встретила его вопросом:
- Что, Алеша, не купил сахар-то?
- Не купил. Там, мама, в шкафу, целый пакет сахара лежит. Килограмма три, не
меньше. Куда нам еще, сейчас вроде не сезон варенье заготавливать...
Она опустила глаза, смутившись на минуту. Потом подняла снова, пытливо
вглядываясь, пытаясь понять.
- Ну что ты так на меня смотришь? Не нашел я ее. Нету ее нигде. Испарилась, исчезла.
Может, и не было вообще никогда...
Может, и не было вообще никогда... Алексей повернулся на другой бок, посмотрел на
зеленый циферблат электронных часов, стоящих на тумбочке. Ноль три, точка, двадцать
семь, точка. Точка между цифрами монотонно мигала, вспыхивала, исчезала и появлялась
снова - бесконечная череда жизней-вспышек, каждая из которых умещается в одной
секунде. Нет времени на раздумья, на бессонные ночи, вообще ни на что нет времени у
этой светящейся в темноте точки, которой отпущена такая короткая и такая
бессмысленная жизнь.
Он медленно поднялся с дивана, поняв, что этой ночью спать ему не придется. Прошел
неслышно на кухню, открыл форточку пошире, прикурил сигарету. За окном - все те же
звезды, мягкий снег в отсветах фонарей, неподвижные силуэты деревьев. Тихо и
спокойно. Оглянулся назад - стол, плита, раковина. Соль на столе, заварочный чайник на
плетеной подставке. "Может, и не было вообще никогда", - снова прозвучал в сознании
привычный рефрен. Пора бы уже смириться, пора привыкнуть к тому, что ничего не
изменишь. Не исправишь уже эту ошибку, которую кто-то из них двоих совершил на
общем отрезке жизни. Две жизни, как две прямых линии, пошли теперь параллельно. А
параллельные прямые, как известно еще с пятого класса, не пересекаются. Можно,
конечно, попытаться опровергнуть эту аксиому, можно посвятить этому занятию еще
сотню таких же бессонных ночей. Можно состариться, можно умереть, так и не
примирившись с этим, уповая на то, что там, в заоблачном мире, в мире теней и
призраков, они, эти две параллельные прямые, все же пересекутся. Только как там было у
Лермонтова? "...Но в мире новом друг друга они не узнали..." - вот он, еще один,
поэтический вариант доказательства все той же аксиомы. Жизнь - она все равно
продолжается, ползет потихоньку, отмеряя свою долгую секунду, вмещая в себя сотни
тысяч светящихся точек. Долгая и бессмысленная вспышка - жизнь... Какая теперь
разница, кто из них совершил эту ошибку? Этого уже не узнаешь, а если даже и можно
узнать, то исправить нельзя все равно. Поэтому только и остается - жить, жить, тупо
подчиня
...Закладка в соц.сетях
