Жанр: Любовные романы
На грани
... ее не понял, но она ничего ему не сказала. В комнате все еще витал,
разделяя их, призрак этой женщины.
- Она очень фотогенична. Сколько лет ей было, когда она умерла?
- Тридцать шесть. А эти фотографии я снимал незадолго до ее смерти.
У вас и другие ее фотографии есть?
Да.
- И много?
Он пожал плечами, словно затрудняясь ответить.
- Вы их храните вот как эти, развешанными в других комнатах?
Он кивнул. Не в тех ли они комнатах, за закрытыми дверями? Дом, превращенный в
музей. Неудивительно, что ему так трудно забыть ее.
- Вы хороший фотограф. - Она помолчала. - Но вам, должно быть, мучительно
постоянно видеть перед собой ее лицо.
Он не сразу нашелся с ответом.
- Было бы хуже его не видеть. Ну что на это скажешь?
- А можно мне и другие ее фотографии посмотреть? - Вопрос повис в воздухе. Вопреки
бедственному своему положению, он был не из тех, кого можно торопить.
- Ну, может, как-нибудь в другой раз. Завтра и послезавтра, подумала она. Другого
времени у тебя не будет, помнишь? Так вот чем они, возможно, займутся в оставшееся
время. Станут ворошить прошлое, болтая по-английски и любуясь фотографиями
покойной.
Они помолчали в неожиданно воцарившейся в комнате атмосфере спокойствия,
умиротворения. При свете свечей он выглядел лучше - казалось, он почти расслабился,
сбросил груз напряжения. Она сделала еще глоток вина. Даже после выпитого полбокала
вино начинало чувствоваться - ударяло в голову, бурлило в животе. Одна из свечей у
противоположной стены мигала, задуваемая сквозняком из щели в окне. Может быть, и
здесь окно открывается, как и у нее в комнате, лишь чуть-чуть? Не важно! Все равно она
выберется отсюда, очутится в глухом безлюдном месте без денег и паспорта. Но не
сегодня, подумала она. Сегодня я слишком устала, и ему надо дать расслабиться,
почувствовать себя увереннее со мной, а мне надо выспаться одной.
Ей вспомнилась комната наверху, вспомнились замок на двери и то, что никакой стул
ей не поможет, если он вздумает войти. Но пока что он этого не сделал, хотя
возможностей у него было предостаточно. Она опять представила себе, как складывает он
свою одежду. Но может быть, не все педанты педантичны так же и в сексе? Может быть,
педант он лишь в работе с фотокамерой. Она представила себе, сколько раз он щелкал
свою умершую супругу. Эту Паолу, сколько часов проводил он, поглаживая ее лицо,
касаясь пальцами ее тела, щупая ее изображения в проявочной ванночке.
Конечно, вот откуда этот запах. Теперь она это поняла. Это был запах темной комнаты,
где он проявлял фотографии, затхлый, душный запах, запах химикатов - проявителей,
фиксажей. Он все еще не оставил этого времяпрепровождения, превращая негативы в ее
портреты. Но если есть у него возможность бесконечно, вновь и вновь воскрешать жену,
зачем понадобилось ему общество ее слабого подобия? Опять-таки несообразность,
очередная нелепость, бессмыслица. Слишком много вокруг нелепостей. И опять она
ощутила страх. Она поставила бокал на пол.
- Мне хочется подняться наверх. Я не очень хорошо себя чувствую. От вина немножко
замутило. - Он не сразу ответил, словно взвешивал ее слова, определяя, что важнее - ее
нездоровье или условия их договора. Показалось ли ей это или на самом деле, в комнату
опять вползла напряженность, вползла, пролилась, затопила все, словно кто-то отвернул
кран. - Думаю, это последствия отравления сказываются. Завтра все пройдет, - осторожно
проговорила она.
- Конечно. - Он встал. - Я понимаю. Я провожу вас наверх. О, совсем забыл, сперва я
должен сделать вам один подарок.
Наклонившись, он сунул руку под большую диванную подушку и вытащил оттуда
маленький сверток в серебряной бумаге.
Она опасливо взяла его в руки.
- Разверните его. Это поможет вам заснуть. Она вдруг испугалась, что подарок
окажется неприличным - какой-нибудь интимный предмет из их прошлого, которое ей
теперь предстоит с ними разделить. Вспомнился лак для ногтей и гардероб с чистыми,
отутюженными нарядами. Господи, только бы не белье, подумала она.
- Разверните. Пожалуйста.
Она осторожно надорвала клейкую ленту и стала разворачивать бумагу. Под мягкой
прокладкой внизу пальцы нащупали острое ребро какого-то предмета. Прикосновение
что-то напомнило, включив механизм памяти, и внезапно она поняла. Она быстро
разорвала остатки прокладки, и на колени ей вывалилась деревянная лошадка Лили -
лошадка лежала боком, задрав вверх переднюю ногу.
- Видите, - сказал он. - Теперь вы поверите тому, что я сказал. Через несколько дней вы
будете дома и сможете вручить это дочери. Как будто вы сами это для нее купили.
Ей перехватило горло. Поглаживая прохладные бока лошади, она вновь перенеслась в
ту лавку, увидела себя прежней - женщиной, посвятившей себя ребенку, но мечтающей
как-то встряхнуться, чтобы доказать себе, что не все потеряно и она такая же,-как раньше.
Может быть, это и привлекло его к ней, исходивший от нее аромат беспокойства и
внутреннего смятения? Ведь сколько в мире бледнолицых брюнеток. Он мог бы набирать
их пачками.
Как говорили они с Эстеллой, когда жизнь била их по мордам? Дело не в картах, что
тебе выпали, а в том, умеешь ли ты играть. Долгие годы она воображала, что главной,
определяющей игрой в ее жизни является Крис, потом место его заняла Лили - с ее
помощью сохранялся некий основной баланс счастья и невзгод. Теперь с ужасающей
ясностью она поняла, что все прежнее было лишь разминкой, а главная игра - вот она,
главная, решающая игра происходит сейчас.
- Благодарю вас, - произнесла она почти шепотом и улыбнулась - не потому, что так уж
поверила его словам, но потому, что в это мгновение она действительно ощутила
благодарность.
- Вот видите, - спокойно заметил он, - я в вас не ошибся. Знаете, вы даже улыбаетесь
как она. Вам надо улыбаться почаще.
Отсутствие - Суббота, днем
Она сидела на кровати по-турецки с накинутой на плечи простыней. С наступлением
темноты зной спал. Она взглянула на часы - 9.20 вечера. В ресторане он разделался с
выпивкой и предвкушает еду. В кои-то веки у нее появилось желание заставить его ждать.
Она опять набрала номер, но на этот раз после соединения он оказался занят. Может
быть, Лили плохо положила трубку. С ней это бывает.
В разговоре они не коснулись ничего серьезного, так, легкая болтовня, сдобренная
рассказами о занятиях плаванием и аттракционах, и только в самом конце Лили, уловив
какую-то тень в голосе мамы, вдруг отозвалась на это, заявив, что хочет, чтобы она
поскорее приехала. Анна попыталась ее развеселить, но не смогла - у нее самой
перехватило дыхание, и разговор неожиданно оборвался. Сейчас ей захотелось
удостовериться, что все в порядке. Она опять набрала номер. Все те же пронзительные
короткие гудки. Ах, Лили, Лили, только проговорила она, ведь телефон не игрушка,
милочка моя, нельзя же проявлять такую рассеянность!
Она подумала о доме и о том, как все собрались в нем в этот субботний вечер. Как
кстати, что Стелла именно в этот уик-энд решила их навестить. Они не общались уже две
или три недели. Может быть, поэтому она и приехала? Приехала выведать, в чем дело?
Наверное, ей следовало им объяснить, что происходит. Стелле и Полу. Роман с
женатым мужчиной вряд ли шокировал бы Пола, оскорбив его нравственное чувство. В
прошлом они привыкли исповедоваться друг другу, не делая секрета и из любовных
неудач, подтрунивая над собой и смеша друг друга, допоздна засиживаясь за рюмочкой
бренди. Но с появлением на небосклоне Майкла их веселая дружба, эта близость без
интимной близости, несколько потускнела. Поэтому она и не рассказала ему о Сэмюеле, а
он не догадался спросить. Что же касается Эстеллы, тут причины были сложнее. Как
многие близкие подруги, они были людьми очень разными. Порывистость Анны, ее
безответственность дополняли осторожную основательность Эстеллы. Но при всей
непредсказуемости Анны именно она была более устойчивой и не давала развиться
болезненной отчужденности Эстеллы, потерявшей в десятилетнем возрасте мать и с тех
пор недоступной для любого тесного общения. То, что за долгие годы они сумели
сохранить прочность отношений, удивляло и радовало их обеих. Лишь однажды дружба их
была поколеблена романом Анны с Крисом и тем, что воспоследовало в результате. Анна
совершенно потеряла присущий ей вкус к жизни, и отчаяние ее оказалось таким пугающе
безысходным и таким заразительным, что, когда она вдруг села в поезд и отправилась на
север, никому ничего не сказав, сделать это в немалой степени ее заставила паника,
которую испытала Стелла, и ее неусыпное попечение, от которого Анне захотелось
бежать куда подальше. Разумеется, ей она об этом так никогда и не рассказала. Подруге
бы это было слишком больно. Но даже после того, как она оправилась от потрясения,
отношения их наладились далеко не сразу, а оставшийся шрам заставлял Анну
остерегаться рассказывать подруге все без утайки, в особенности о появлении в ее жизни
женатого мужчины, против которого, как она понимала, ей не устоять.
Так или иначе, история с Сэмюелом развивалась слишком быстрыми темпами. То, что
поначалу казалось шуткой - рысканьем в субботнем вечернем подпитии по колонке
знакомств, через неделю превратилось в очерк, который она захотела продать редактору
отдела, озабоченной нехваткой в газете материала, который может привлечь
тридцатилетних, равно как и безотрадностью собственной своей личной жизни.
- А если я решусь переспать с одним из них? - с вкрадчивой жестокостью спросила
Анна.
- Тем лучше, если только вы потрудитесь изменить фамилии и не превратите очерк в
банальную историю об изнасиловании. Подобного рода истории сейчас не в почете.
Но сама-то Анна знала, что спать с ними она не будет. Она поняла это в первый же
вечер, услышав эти голоса, этот тон - жалкий и в то же время высокомерный. Тем не
менее она уже успела войти во вкус и оставила несколько кокетливых сообщений. Она так
увлеклась, что дважды за неделю перепоручала Патриции ребенка.
С двумя из них она встретилась в не очень шикарном ресторане в Сохо, убив на это два
вечера подряд. Оба оказались людьми милыми, но скучными - один был разведен, работал
в сфере социального обеспечения и так мечтал о детях, что женщина, которой предстояло
стать матерью его детей, интересовала его лишь постольку-поскольку; второй был
независимым юристом, консультирующим в делах о наследстве, этот давно уже не ловил
мышей в смысле романтических поползновений, но, устав в последнее время от
смотрения на экран компьютера и затворничества в своем одноквартирном домике в
южной части Лондона, захотел как-то изменить свою жизнь, вернувшись к людям.
Она, в свою очередь, пришла на встречи с целым вагоном разнообразных жизненных
историй, которые собиралась разыграть, но, к чести своей, быстро сообразила, что в
выдумках пользы будет немного, а для написания хорошего очерка ей требуется испытать
хоть какие-то чувства, хотя бы для того, чтобы проявить себя. Таким образом, она
рассказала то, что смогла рассказать: говорила о Лили, о доме, о друзьях, представляясь
не журналисткой, а преподавательницей английского на почасовой оплате в шестом
классе колледжа. Вполне правдоподобно, если не придираться, думала она, скрупулезно
описывая обоим свою жизнь.
Оба вечера прошли удивительно сходно - стороны выложили на прилавок свой товар,
полюбовались увиденным, но довольно скоро стало ясно, что сделка не состоится,
стороны не проявили достаточно интереса к товару не совсем свежему. В обоих случаях к
концу десерта разговор начинал стопориться, и, отказавшись от кофе, они делили счет и,
вежливо распрощавшись еще за столом, уходили по отдельности. На обратном пути в
машине она мысленно набрасывала их словесные портреты.
После этого она поняла, что немного огорчена, что все вокруг подернуто дымкой
печали, не сильной, которая может стать основанием трагедии, будничной, мелкой,
однако достаточной, чтобы исподволь отравлять жизнь даже самым уравновешенным
людям. Какое счастье, с жаром уговаривала она себя, что есть Лили, звездочка, чей свет
на небосклоне ярче, чем все эти мужики, вместе взятые. Но ночью, когда они,
прижавшись друг к другу, лежали в постели, Анне вдруг привиделась совсем взрослая
дочь, как она уходит из дома, независимая, самодостаточная, и дверь за ней
захлопывается, погружая дом в гулкую тишину. Сентиментальная чушь, решила она и
встала, чтобы налить себе еще вина. Однако на следующее утро она позвонила по
телефону службы знакомств и оставила там свой текст - почти агрессивный в своей
игривости, парафраз Марвелловской "Скромницы", бросающей перчатку сильному полу.
Прослушав свой текст, она с некоторым изумлением поняла, что при всей его
наигранности в словах этих была доля правды. По крайней мере, очерку все это пойдет на
пользу. На такое сообщение клюнуть может лишь мужчина, ценящий смелость. Добро
пожаловать, прежняя Анна, не боявшаяся риска и не заботившаяся о последствиях.
Позвонив сама к концу недели по оставленным координатам, она убедилась, что
сообщение ее принято. Посреди хаоса, оставленного завтраком, и спешки, чтобы не
опоздать на занятия по плаванью, слова звучали странно, каким-то пьяным бредом. К
вечеру понедельника ей позвонили шестеро - обычные рассказы о себе, болтовня с
примесью бравады. Его звонок был четвертым и не похожим на остальные:
- Привет. Скажу вам, что я думаю, хорошо? Думаю, что в этом деле важно ненравится это ощущение. Оно возвращает мне... как бы это сказать? Своего рода цельность.
- Он сделал паузу на случай, если она хочет что-то сказать, но она молчала. - В прошлом
году у меня был роман с женщиной, с которой я познакомился в самолете. Роман этот
длился два месяца. Мне с ней было очень хорошо, и я сожалел, когда все кончилось.
Наверное, я надеялся на повторение такой истории.
- И подумали, что объявления о знакомствах - подходящий способ отыскать кого-то в
этом роде?
- Не хуже прочих способов.
Она слегка передернула плечами.
- Что ж, по крайней мере, честно.
- Я таков и есть, - сказал он, глядя ей прямо в глаза. - Честный. Честное слово! Есть
люди, которые скрывают за этим недостаток морали. Но не у всех это так. - Перчатка
брошена. Он усмехнулся. - Послушайте, что касается меня, то соблюдения приличий тут
не требуется, хорошо? Если вы почувствуете, что это не то, что вам надо - меньше или
больше того, что требуется, - вы можете прервать все это в любую секунду, как только
пожелаете.
Она задержала на нем взгляд. Хотя слова его и были циничны, в его устах циничными
они не казались. Наоборот, в голосе его слышалась даже какая-то теплота. В противовес
этому, в цинизме можно было обвинить ее, во время их разговора делавшую мысленные
заметки для будущего очерка.
- Спасибо, я это учту. А кто в таком случае заплатит по счету? Я хочу сказать, если я
предпочту уйти?
Он осклабился.
- Поскольку я, так или иначе, отведаю что-нибудь с вашей тарелки, думаю, будет
справедливо, если по счету заплачу я.
Она кивнула.
- Ну а если произойдет так, что уйти захотите вы?
- Нет, сначала я уж поем, - Он поднял на нее глаза. - Я не захочу... Я имею в виду, не
захочу уйти. И пусть не покажется вам это чересчур самонадеянным, но мне кажется, что
и вы также не захотите уйти. По крайней мере, пока.
Она глядела на него, чувствуя, как начинает шевелиться в ней желание - легкое
покалывание где-то в районе диафрагмы. Это все биология, подумала она, остаточные
проявления поля - не более. Этим можно и пренебречь.
Она глубоко вздохнула и, сама того не желая, вдруг выпалила:
- Я люблю дочь.
Мне понятны ваши чувства. Я люблю жену.
Вовсе не рассердившись, она тихонько цокнула языком:
- Но, однако, с нею я не сплю. Замешкавшись лишь на секунду, он сказал:
- И я с женой не сплю. - И с легкой улыбкой добавил: - Почти. А почти - не считается.
Она не ответила ему улыбкой.
- Но должен признаться вам, Анна, что очень хотел бы спать с вами.
Будучи достаточно умен, чтобы уже в самом начале не опростоволоситься столь
примитивным образом, он, видимо, знал, что ей такое сказать можно. Что он не смутит ее
подобным признанием. Вот сейчас легко все и прекратить, подумала она. Хороший очерк
у тебя уже в кармане, а больше тебе ничего и не надо. Если только и вправду тебе больше
ничего не надо - разве нет у тебя иных желаний?
- Вам не кажется, что ваши действия чисто рефлекторны - как, проголодавшись,
приняться за еду?
Он засмеялся.
- Допускаю, что это может выглядеть патологией, однако уверяю вас, что это не так.
Неудача меня не обескуражит. Мне случалось проделывать это и в одиночестве. В
прошлом такое бывало. - Он помолчал. - Я предупредил вас, что честен и откровенен с
вами.
- Бывало? И за этим же столиком? - воскликнула она, изобразив негодование.
Он пожал плечами, словно извиняясь:
- Нет, в последний раз это было за столиком номер сто десять.
Она бросила взгляд в направлении 110-го столика. Парочка там ела, о чем-то деловито
беседуя - судя по всему, разговор был не столько оживленным, сколько по-домашнему
уютным. Парочка, в полном смысле слова.
- А что, если не получится? - спросила она, опять возвращаясь к нему.
- Вы имеете в виду секс? Что ж, тогда мы вкусно поедим и полюбуемся видом. Но не
получиться не может. С хорошей партнершей я в этом дока даже больший, чем в еде.
Доверьтесь мне. И себе доверьтесь.
Она откинулась в кресле, вытянув под столом ноги. Ступня ее коснулась его ступни.
Секунду он оставался неподвижен, потом рука его скользнула вниз и обхватила ее голую
щиколотку; указательным пальцем он скинул с нее туфлю и медленно гладил теперь
подошву ее ноги. Палец его был гладким. Плоть терлась о плоть. Он знал, что делал,
Трудно было бы отрицать, что прикосновение это ей приятно. Хоть и несколько грубо.
- У меня есть идея получше, - сказала она. - Почему бы нам вообще не пожертвовать
едой?
Он вытаращил на нее глаза, и впервые она увидела на лице его замешательство. В нем
происходила борьба, он соизмерял альтернативы, и даже прикосновения его стали
рассеянными. Когда-то она хорошо умела объединять страсть с озорством, и это делало ее
неуязвимой для обид и разочарований. Вот сейчас бы вернуть мне это умение, думала она.
Я созрела для него. Она засмеялась так громко, что за соседним столиком прекратили
есть и обернулись к ним.
Пока она говорила, решение, так или иначе, формулировалось.
- Что ж, по крайней мере, тут вы не солгали, - сказала она, тихонько отодвигая ногу, и,
сразу же почувствовав к нему жалость, добавила: - Но, по-моему, неразумно было бы нам
достигать пика уже здесь и на этом этапе.
Он тоже громко рассмеялся и, вытащив руку из-под стола, протянул ее ей над
салфеткой, ножами и вилками, словно приветствуя делового партнера.
- Итак, Анна... как ваша фамилия?
- Ревел, - сказала она, запнувшись лишь на долю секунды, - Анна Ревел.
Итак, Анна Ревел, - сказал он, - а я Сэмюел Тейлор. И я очень рад с вами
познакомиться.
Пока она предавалась воспоминаниям, в комнате темнело. Телефон, который она
держала в руках, вдруг разразился звонком. "Из дома, - подумала она, хватая трубку. - Они
ухитрились узнать номер".
Из трубки несся посторонний шум - итальянцы веселились напропалую.
- Послушай, у меня сейчас будет гипокликемическая кома. Что мне, "скорую"
вызывать или официанта?
"Позвонил бы жене", - подумала она и даже удивилась собственному раздражению.
- Приступай без меня, - вместо этого произнесла она. - Я скоро иду.
Она нехотя встала, ища, во что бы переодеться. Влезла в новую сумку и вытащила
оттуда свежий топ, слишком поздно сообразив, что в него был завернут подарок Лили.
Деревянная лошадка полетела на пол, грохнувшись передней ногой о каменные плитки.
Послышался треск. Черт! Осторожно подняв лошадку, она оглядела причиненный ущерб.
В передней ноге, на сгибе сустава, образовалась трещина. На ногах лошадь держалась, но
ей требовалась ветеринарная помощь - какой-нибудь хороший клей. Собственная
небрежность рассердила ее, так как она усмотрела в этом доказательство материнского
небрежения.
В ванной, когда она включила свет, по полу метнулся и исчез под раковиной таракан.
Даже в самом средоточии чистоты здесь была грязь.
- В чем дело? - громко вопросила она. - Яркий свет тебе не по вкусу, да?
- Ну а ты сама? - еле слышно пробормотала она, разглядывая свое отражение в зеркале.
- Что мы видим?
Лицо, глядящее на нее из зеркала, было бледным, с легкой лиловатой припухлостью
под глазами - следами бессонной ночи, так выглядят женщины после ночи любви. Опять
вспомнились дом, Пол, Стелла, Майкл, ужинающие на воздухе в саду без нее, в то время
как Лили торопится вниз по лестнице к телефону. Нет ли во всем этом риска - сближения
с любовником ценой отдаления от них? У нее имеются работа, дочь, дом. Собственная
жизнь. Другой ей не требуется. А если требуется, то что это доказывает в отношении
собственной ее жизни, ее прошлого? Она опять взглянула на свое отражение в зеркале.
Перемена, которую она заметила, касается лишь внешности или же это и внутренняя
перемена? Да нет, это просто следы ночного секса. Захоти я, и мне ничего не стоит
отсюда уйти и никогда больше не встретиться с ним, подумала она. Правда это или ложь?
Глупый вопрос. Зачем ей лгать? И так ли невозможно совместить его с ними? В конце
концов, мужчины это делают сплошь и рядом. Единственная хитрость тут - научиться не
объединять их, думать о них как о чем-то совершенно различном.
Порывшись в косметичке, она начала подкрашиваться, когда телефон зазвонил вновь.
Дома - Воскресенье, утром
Проснулась я среди ночи от звука полного безмолвия. Тишина, но в ней было что-то
странное, какое-то изменение. Первой моей мыслью было, что в дом кто-то забрался,
второй - что вернулась Анна. Я встала и, на ходу натягивая халат, поспешила к двери.
В полумраке лестничной площадки я различила ее силуэт - она сидела на верхней
ступеньке, как домовой, крепко обхватив себя руками под коленками. Если бы ночь не
была бы такой теплой, я решила бы, что так она спасается от холода. Но я сразу поняла,
что это она обнимает себя.
Боясь напугать ее, я очень тихо окликнула ее и почувствовала, что она слышит меня,
хотя и не отвечает. Она лишь качнула головой, наклонив, положила ее на руки. Я
расценила это движение как приглашение и села с ней рядом.
- Привет, - тихо сказала я. - Не спится? Она слегка покачала головой.
- Слишком много развлечений было днем, да?
- Ты мамин халат надела, - сказала она, чуть склонив набок голову - лица ее не было
видно за шапкой свесившихся волос.
- Да, свой я забыла. Думаю, она бы не стала возражать, а ты как считаешь? Хочешь ко
мне под халат? Места хватит.
Опять еле заметное качанье головой. Мы посидели, помолчали. Хотелось обнять ее,
укрыть теплотой своего тела, но я не знала, будет ли это правильно. Окажись на моем
месте Анна, ей бы подсказал это инстинкт. Мать в этом смысле есть мать. .
- Нового звонка ты не слышала?
Она опять мотнула головой из стороны в сторону, на этот раз движение было резким. Я
почувствовала исходящую от нее волну раздражения, но что именно раздражало ее - все
вокруг или я, сказать мне было трудно. Как-то мы будем ладить, если Анна вообще не
вернется, подумала я. Сможем ли преодолевать ночной мрак?
- Хочешь пить?
Она пожала плечами. Я подождала.
- Может быть, тебе будет лучше спаться в маминой постели?
По-прежнему нет ответа.
Однажды позапрошлым летом, когда они с Анной гостили у меня, Анна пошла поздно
вечером послушать музыку в парке, оставив меня с девочкой. Лили проснулась в каком-то
кошмаре, такой я ее еще не видала, но, когда я попыталась ее успокоить, она словно
взбесилась - стала метаться в приступе дикой ярости. Я даже испугалась ее. Девочка
плакала, и истерика эта длилась, как мне казалось, часами, хотя на самом деле весь
приступ продолжался тридцать пять минут - я проверила это по часам. Потом, так же
внезапно, она угомонилась и, свернувшись калачиком у меня на коленях, заснула. Я
побоялась стронуть ее с места, и Анна, вернувшись, застала нас в этой же позе - я сидела,
держа на коленях спящую Лили.
Анна отнеслась к происшествию здраво. Она сказала, что с Лили это случается - раздва
в году, и что сильное впечатление, которое такие случаи производят на окружающих,
объясняется лишь тем, что обычное настроение Лили - оптимистическая
жизнерадостность. Анна называла это "заглядывать в бездну". Бездна эта столь глубока,
что может закружиться голова, но все, что остается делать, когда девочка погружается в
такое состояние, - это быть с ней рядом и ждать, когда в конце концов она готова будет
вынырнуть оттуда, зная, что ее не покинули. Мы часами потом обсуждали это, говорили,
как у каждого из нас в душе есть те или иные темные бездны, скорее врожденные, чем
благоприобретенные, и почему же тогда не допускать такой глубины чувств у человека,
отличающегося от прочих лишь малым возрастом? Я лишний раз восхитилась тогда
материнской чуткостью Анны, не боявшейся этих бездн. Какой же она оказалась хорошей
матерью и каким хорошим другом!
Помнится, после гибели мамы у меня выработалась привычка приходить среди ночи в
ее комнату, появляясь там какой-то печальной лунатической тенью. Отец мой просыпался
оттого, что я сидела на кровати с той стороны, где обычно спала мама, я не плакала и
ничего не говорила, лишь сидела, помаргивая широко раскрытыми глазами и не отвечая
на его вопросы. Подобно Анне, отец был тогда чуток к чужому горю. Если ночь была
холодной, он кутал меня в одеяло или же просто обнимал меня за плечи и ждал, когда у
меня это пройдет. Тогда он спрашивал, хочу ли я теперь вернуться в постель, на что я в
конце концов соглашалась. Утром я обычно ничего не помнила. В точности как не помню
ничего и сейчас.
Возможно, я пыталась собственными силами как-то решить загадку - как случилось,
что в том же самом доме, в той же самой комнате, на той же самой постели была мама, и
вдруг ее нет? Возможно, мне необходимо было самой исследовать образовавшуюся
пустоту. Теперь,
...Закладка в соц.сетях
