Жанр: Любовные романы
Триумф рыцаря
... привыкли к
учтивому обхождению.
Допевая последний куплет, Игрейния не сфальшивила только благодаря силе
воли. Зачем ей понадобилось их задирать? Ведь она хотела разозлить только
Эрика. И хотя бы так ему отомстить.
Но умолкнув и возвращая лютню Джейми, она удивилась, услышав аплодисменты,
которые потрясли зал и отразились от каменных стен и потолка. Щеки у нее
горели, и потому она с благодарностью приняла кубок с элем. Аллан, его дама
и другие потребовали новую песню.
— Право, не стоит... — начала она.
Однако к ней уже подскочил Джейми, улыбнулся и спросил, не знает ли она
живую, веселую песенку, в которой не происходит вообще ничего серьезного,
только спорят муж и его разлюбезная. Джейми заиграл, и они спели вместе. Зал
словно оттаял, и Игрейния обрадовалась, увидев, как много людей собралось
вокруг нее поблагодарить за песню. Подошла и женщина, которая была с
Алланом, и стала говорить, как она признательна ей за заботу во время
болезни. Это было странно, но Игрейния получала от праздника удовольствие.
Заиграл на волынке Джаррет, и она закружилась в танце вместе с другими
женщинами — женами, дочерьми, любовницами. И вместе со всеми смеялась, когда
в круг влетел Ангус и она споткнулась о его длиннющие ноги.
Было странно и то, что женщины ее не отвергали, а мужчины восхищались и без
конца говорили ей комплименты. Игрейния ощущала себя живой и даже красивой —
чувства, каких она не испытывала уже давно. И радовалась, когда ей говорили
добрые слова.
Она забыла, что находится среди врагов. Улыбалась и хохотала с Джейми,
Джарретом, Дугалом, Алланом и его дамой. Но время от времени косилась на
Эрика. Он то разговаривал с кем-нибудь из своих людей, то любезничал с чьей-
то женой. А однажды она заметила, что шотландец коснулся руки Ровенны и
склонил голову, чтобы лучше ее слышать. Поистине он умел очаровывать женщин.
Игрейния отвернулась. На мгновение ей почудилось, что она пытается идти
против ветра, и она подумала, что сейчас расплачется, если немедленно не
рассмеется. Она постаралась представить себя маленькой трепыхающейся яркой
птичкой, которая летит в небесах и ей не страшны никакие решетки.
И она выпила еще эля.
Она танцевала снова и снова, слушала музыку, радостно улыбалась Джейми и
благосклонно внимала его комплиментам.
Она почти забыла про Эрика.
Пока в самый разгар веселья не натолкнулась на его могучую грудь и не
оказалась в его объятиях.
И тогда она все поняла.
Нет, она его не забыла. Наоборот, старалась отомстить и, зная, что он
смотрит на нее, плясала отчаянно, беззаботно хохотала, заигрывала,
очаровывала...
— Вам пора возвращаться в клетку, — объявил шотландец. Она
почувствовала жар его тела и ответила непокорным взглядом.
— Почему? Вы же сами настаивали, чтобы я спустилась вниз.
— А теперь настаиваю, чтобы вы поднялись наверх.
— Потому что ваши люди в отличие от вас не считают меня отвратительной?
Или потому, что в зале находятся такие, кто благодарен мне за то, что я
спасла им жизнь?
— Потому что люди начнут вам доверять. А это действительно опасно.
Поэтому вам пора. Мне будет приятно вас проводить.
— Представляю, — буркнула она и вздернула подбородок. — Но я
предпочитаю остаться здесь.
— Это невозможно. Поднимайтесь.
— Тащите меня силой. Вы прекрасно это умеете. Только предупреждаю: я
буду кричать.
— И мои люди тут же кинутся на меня с мечами? — усмехнулся Эрик.
— Как знать.
— Вы явно переоцениваете свое влияние.
— А если нет?
— Что ж, извольте, испытайте.
Игрейния притихла, только старалась, чтобы высказанная угроза не потухла в
ее глазах. А вдруг ему и правда все равно, закричит она или нет, отправится
наверх с достоинством или он потащит ее за руку — затворять птицу в ее
тесной клетке.
— Пошли. Нам надо обсудить кое-что интересное. Почему бы не сделать это
сейчас?
Игрейния испугалась, да и настроение у нее испортилось — она не хотела
возвращаться в комнату и сидеть там взаперти. Она сознательно злила Эрика и
откровенно наслаждалась этим. Ей понравилось в зале, и она показала
шотландцу, что может приручить его людей.
Она сложила костер, чтобы согреться, но теперь сама сгорала в его пламени.
Грустно, но радость кончилась — она оказалась у стены. Нет, он ее не
подталкивал, но стоял совсем рядом и, загораживая путь к отступлению,
наклонялся к ней, словно они задушевно о чем-то беседовали. Игрейния
вспомнила свое отчаяние, когда днем в подземелье он схватил ее за руку. И
вот теперь опять... Тревога начинала перерастать в настоящую панику. —
Миледи? — шепнул он.
Паника нарастала. Нет, она не желала подобной близости.
Она не хотела чувствовать того, что чувствовала, и при этом ощущать в душе
страх. Слабели ноги, и слегка кружилась голова. И хотя она нарочно — в пику
Эрику — пила больше, чем следовало, дело было не в эле. И не в том, что ей
захотелось молотить кулаками по его могучей груди, не в том, что она его
ненавидела или нервничала оттого, что он слишком долго стоял рядом.
Все обстояло гораздо хуже.
Она дрожала и видела, что он это заметил. Впервые с тех пор, как умер Афтон,
она ощущала его дыхание на щеке, будто дуновение легкого ветерка. Да, этот
шотландец был совершенно невыносим — дикий варвар, недруг, который пришел и
сломал ей жизнь. Но ей не хотелось вспоминать о его происхождении,
воспитании и политических убеждениях. Она пуще смерти боялась разворота его
плеч, пульсирующего жара его тела. Ей нравились суровые черты его лица, звук
голоса, странная приверженность принципам. А больше всего — хотя она ни за
что бы в этом не призналась — то, что он стоял рядом и касался ее...
Ей нравился его запах. И она страстно хотела ощущать его нежные
прикосновения. Нет, не нежные — жадные.
Понимание того, что с ней происходит, прокатилось по ее телу жаркой волной.
Ее к нему тянуло! Он был мужественным и чувственным. И ее желание перечить,
спорить и не соглашаться с ним возникало только от этого...
Она не позволила фразе оформиться даже в уме. А затем возникла злость на
себя, презрение и страх. Да, она нарочно кокетничала и заигрывала с его
людьми, веселилась и танцевала, чтобы он понял: она не военный трофей. А кто
же она теперь?
Бежать! Подальше от него! Чтобы вернуть утраченную силу духа.
— Что ж, я пойду, — так же шепотом ответила она, и ее голос
дрогнул. — Только не надо меня провожать. Я могу подняться сама. А если
вам надо что-то обсудить, встретимся завтра. Вам не следует покидать
праздник. Вы проявили геройство и теперь наслаждаетесь плодами
победы. — По его глазам Игрейния заметила, что он разозлился. Впервые
она это сделала не нарочно. — Я и правда считаю, что вам следует
остаться. Ну, я пошла. — И она поспешила к лестнице, надеясь забиться в
свою клетку и всю ночь молиться, чтобы забыть, что подобные чувства когда-
либо одолевали ее сердце и плоть.
Но она шла как слепая. На ее беду, сидевший за столом Ангус вытянул ноги
далеко перед собой. И она второй раз за вечер споткнулась о них. И очень
неудачно — упала, едва не расквасив себе нос.
Однако ее сразу подняли, и Игрейния отчаянно вцепилась в подхватившие ее
руки, подняла голову и опять встретилась взглядом с Эриком. Она не успела
даже слова сказать, как уже стояла на ногах. Ангус виновато вскочил и
принялся извиняться.
— Леди немного устала, — успокоил его вождь. — Ей понравился
наш праздник. Но эля выпито чуть больше, чем нужно. Можешь не тревожиться —
я с ней. — Он повел ее к лестнице.
А Игрейния почувствовала боль. Болело не тело. Болела душа. Она поняла, что
ей не скрыться. Ни от него. Ни от себя.
Глава 14
И о чем он только думал, когда настаивал, чтобы она спустилась в зал? Ведь
она была не одета. И к тому же босая.
Но он знал многих мужчин, которые предпочитали сражаться босиком. Так что об
этом можно не тревожиться.
А вот ночная рубашка — другое дело. Чистый лен. И довольно прозрачный. Нет,
не тогда, когда Игрейния сидела за столом. А когда она стояла против огня,
играла на лютне, бросая всем вызов, а они ей за это аплодировали. Или когда
смеялась — юная и восхитительная — и танцевала с Джейми.
Эрику безумно хотелось примерно наказать двоюродного брата. Были вещи,
которыми он делился со своим родственником, а были такие, которыми он
предпочитал владеть один. Не спасала никакая логика. Они танцевали, и больше
ничего! Всего лишь танцевали. Дама училась горским пляскам, и ей понравились
обычаи его народа. А Джейми он всегда доверял — да не что-нибудь, а
собственную жизнь. И Джейми его никогда не подводил. И теперь он не делал
ничего дурного.
Все дело в том, что Эрик не верил ни единому слову Игрейнии.
Она была его пленницей. А пленникам нельзя доверять. Игрейния была его
женой. Стала супругой, запеленатая в простыню и с надежно заткнутым ртом.
Он не хотел жену.
Но признался себе, что всегда хотел эту женщину. А каково еще назначение
супруги, как не удовлетворять потребности мужчины? Игрейния считает, что она
в безопасности. Что над ней не сотворят никакого насилия. Наоборот, даже
защитят От любых бед и невзгод.
Эрик попытался себя убедить, что его гнев не имеет никаких разумных причин.
Он нервничал, злился, а потому кричал на нее, отталкивал от себя и винил за
то, в чем она была совсем не виновата.
Он до сих пор бушевал. И был напряжен больше, чем обычно.
Дверь в ее спальню он открыл ударом ноги, хотя понимал, что треск
распахиваемой створки прекрасно слышен в зале. Игрейния дрожала в его руках,
но когда он наклонился к ней, то увидел, что она неотрывно смотрит на него.
Фиалковые глаза так сильно потемнели, что казались не светлее копны ее
черных волос. В них были вызов и ненависть. И все же...
В них читалось что-то еще.
— Вот мы и пришли... в мою клетку, — проговорила она еле
слышно. — Теперь оставьте меня и заприте дверь.
Эрик поставил ее на ковер перед очагом и, вцепившись в каминную полку,
смотрел, как поблескивали темные локоны на фоне небеленого полотна. И опять
вспыхнул от гнева, да такого сильного, что сам удивился.
— Что же вы такое вытворяли? — Голос показался грубым даже ему,
словно это был боевой клич на поле брани.
Игрейния резко повернулась, и в фиалковых глазах заплясали отсветы огня.
— Я? Повиновалась всем приказам прославленного, непобедимого воителя.
Вы отволокли меня вниз на свой праздник, и я пошла. Велели мне пить — я
пила. Приказали петь — я пела.
— Про жалких оборванных дикарей?
— Если вы так поняли песню, это ваше дело. Значит, вы сами видите себя
таким — я тут ни при чем, — парировала Игрейния, и ее слова ударили
Эрика острее клинка.
— Торчали перед камином в ночной рубашке! О чем вы только думали?
Надеялись, что мужчины растают, оценивая прелести вашей фигуры?
— Неправда! — Она, возмущенная, стиснула кулаки. — Вы сами настояли, чтобы я встала.
— Не лгите, миледи! Вы прекрасно понимали, что делали! Любой мужчина в
зале мог любоваться изгибами вашего тела и каждой сокровенной
деталью! — Шотландец отошел от камина, сорвал с себя накидку, швырнул
ее на пол, сел на стул у огня и снял сапоги. — И что это за чудная
манера танцевать?
— Это ваши танцы.
— Вы улыбались, хохотали с партнером!
— Вы мне не приказывали вести себя грубо. — Игрейния вызывающе
повернулась к Эрику. Он сидел босой, без чулок. И вдруг яростно сорвал с
себя рубашку и швырнул поверх сапог.
— Негодная развратница, вы со всеми заигрывали!
— Вы сами притащили меня туда, чтобы я восхищалась, как вы преуспели в
кровопролитии, — отбивалась она. А затем задала вопрос дрогнувшим
голосом: — Скажите на милость, чем вы занимаетесь и почему не уходите?
Шотландец сидел перед камином, и отблески пламени играли на его лице и
груди.
— Разве не понятно? — бесстрастно проговорил он. — Я сегодня
вообще не собираюсь уходить.
Игрейния застыла, стараясь не выдать охватившего ее чувства. Эрик ждал
яростных криков, сопротивления, злости и приготовился ее утихомиривать. Но
она стояла и молчала: изящное лицо побледнело в вечерних сумерках, глаза
неотрывно следили за ним, густые, блестящие словно вороново крыло волосы
рассыпались по плечам.
— Ну так что? — спросил он. — Так и будете стоять? Она
ответила не сразу:
— А что мне делать? Не думаю, чтобы ваши люди забыли здесь острый
кинжал, который я могла бы всадить вам в сердце. Прикажете выпрыгнуть из
окна?
— Не прикажу, — спокойно отозвался шотландец. Все было так, как он
говорил. В камине горел огонь, и по стенам метались тени. Кружева рубашки
открывали впадинку на ее шее, тонкая ткань подчеркивала изящные изгибы тела.
Эрик покосился на полные, красивые груди, а розовые соски он уже видел
раньше. Талию прятала тень, зато блик света выделял пышность бедер. Он мог
представить — или различал на самом деле? — темный треугольник между ее
ног.
— Итак? — буркнул он, разглядывая стоявшую перед очагом женщину.
И подмечал все больше и больше. Она не была такой спокойной, какой хотела
казаться. Наоборот, дрожала точно лист на ветру. Ночь, огонь и, вероятно,
его взгляд делали свое дело. Заостренные и твердые, как камешки, груди
невероятно манили его к себе. Она сжала кулачки так, что ее ногти впились в
ладони.
— Чего вы хотите, сэр? Чтобы я бросилась вам на шею? Не кажется ли вам,
что ваша просьба... то есть ваше требование... несколько чрезмерно?
Весь его гнев испарился, как и не было.
— Да, именно этого я и хочу.
Шотландец подошел к стоявшей перед ним женщине. Игрейния склонила голову и
закрыла глаза, а длинные ресницы бросали тень на ее щеки. Он отбросил волосы
с ее плеч, поцеловал в ключицу, затем в шею. Губы нащупали бешено бьющуюся
жилку. И тогда он взял ее за подбородок и поднял лицо для поцелуя. Сначала
губы показались твердыми и холодными. Но вот они сдались и раскрылись, и он
ощутил сладость ее рта. В голове и в чреслах загрохотал пульс, и он с
восторгом стал ласкать ее волосы и гладить спину. Игрейния не отталкивала
его, но и не отвечала на его ласки. Однако Эрик слышал, как колотилось ее
сердце. Ее ладони недвижимо, но крепко лежали у него на плечах, словно она
отчаянно пыталась удержаться на ногах. Сквозь марево желания Эрик понял, что
женщина возбуждена и хочет его. Но он успел ее узнать и видел, что вся ее
сила воли направлена на то, чтобы этого не показать.
Он погладил ее по щеке, сначала ладонью, затем костяшками пальцев. Рука
опустилась и нащупала завязки на кружевном воротнике рубашки. Освобожденная
ткань каскадом соскользнула на пол, и перед Эриком предстало изумительное
тело. Игрейния будто и не почувствовала, что лишилась последнего средства
обороны. Она дрожала и все сильнее впивалась пальцами в его плечи.
Наконец шотландец оторвался от ее рта. Смуглая рука коснулась молочно-белой
груди. Эрик наклонился, прижался губами к ключице, затем нежно провел языком
по соску. Игрейния всхлипнула, а он почувствовал, как наливаются желанием
чресла.
— Не надо... не надо... я сейчас упаду, — прошептала она.
— Не упадешь, — пообещал шотландец. Он склонялся все ниже и ниже,
пока его белокурые волосы не стали щекотать те места, которые он только что
целовал.
С губ Игрейнии сорвался крик, и она начала падать. Но Эрик подхватил ее на
руки и понес на постель. Она так и не открыла глаз. Он еще нашел в себе силы
помедлить и постоять над ней, хотя желание грохотало в нем словно гром и
молнией пронизывало все тело. Он молча расстегнул бриджи. Почувствовав его
вес у себя между бедрами, Игрейния обвила его шею руками. А когда он проник
в нее, распахнула глаза. Но тут же закрыла, однако продолжала его обнимать.
Ответила на его движение и выгнулась ему навстречу, чтобы он заполнил ее
собой. Эрик слышал ее прерывистое дыхание и внезапный, не удержавшийся в
горле стон. Кожа Игрейнии покрылась испариной — она дрожала и извивалась под
ним. И вдруг будто зародившийся в сердце ураган смел все на свете, и он
испытал безмерное облегчение.
Эрик отодвинулся и лег на бок. Игрейния повернулась к нему спиной, и его
грудь, словно темное облако, накрыла ее локоны.
— Игрейния! — позвал он и сам удивился, что его голос прозвучал
так хрипло.
— Если в тебе есть хоть капля жалости, не заставляй меня сейчас
говорить, — прошептала она.
— Тогда не отворачивайся от меня.
Она вся сжалась, но покорно повернулась к нему. Эрик обнял ее и прижал к
груди.
Она больше не сопротивлялась.
А ночью ей приснился сон — теплый, соблазнительный, чувственный. Невероятный
экстаз, восхищение и удовольствие. Ее целовали в спину, в шею, в бедра, в
ягодицы, в губы, и она отвечала на поцелуи — дико, самозабвенно, отдаваясь
целиком и не в силах насытиться. Краем сознания она понимала, что это не
сон, а явь. И в сумраке спальни — огонь в камине почти прогорел — даже
узнала мужчину: светлые волосы на голове и густая светлая поросль на широкой
груди. Знакомый шепот у уха и щеки, хотя слов она не могла разобрать. И ее
горячечный отзыв на любое его прикосновение.
Она жаждала... она вожделела... она изнемогала от желания... она сгорала от
страсти.
И сполна получала то, что хотела.
Однако радовалась, что в комнате темно.
И еще радовалась сну, который закрыл вход грызущему сердце раскаянию.
Когда Игрейнию разбудило солнце, Эрик лежал на спине. Глаза его были
открыты, голова покоилась на сгибе локтя — он вглядывался в вышивку на стене
напротив кровати.
— Что это такое? — спросил он, увидев, что Игрейния проснулась, и
показал на старательно сработанный герб. И, внезапно вскочив с постели,
сорвал со стены вышивку и бросил в огонь.
— Это мое! — закричала Игрейния и повторила: — Мое! Символ дома
Абеляров. — Она сделала над собой усилие и попросила: — Пожалуйста,
пусть мой герб останется.
— Твой — пусть, — остыл Эрик. — Рядом с моим. Игрейния
прикусила губу. Не таким она представляла их утренний разговор.
Эрик нашел бриджи, надел их и стянул завязки. Игрейния отвернулась,
притворившись, что собирается уснуть, и тут почувствовала, как под его весом
прогнулась постель. Он взял ее за плечо и повернул к себе.
— Я тебе говорил, что есть одно дело, которое нам надо обсудить.
Игрейния вспыхнула.
— Нам нечего обсуждать.
Эрик удивленно изогнул бровь, но вдруг улыбнулся.
— Я не собираюсь говорить о том, что произошло ночью.
— Да уж... пожалуйста. — Она покраснела.
— Хотя, на мой взгляд, это заслуживает упоминания.
— Заслуживает упоминания?
— Видишь ли, я хочу, чтобы ты знала: с тех пор как мы явились сюда, я
не хотел тебя обижать. Понимал, как ты настрадалась. Ведь никто: ни я, ни
другие — не мог принести тебе столько горя, как болезнь.
— Ты меня не обижал, — потупилась Игрейния.
— Очень рад. Хорошо бы ты это сказала пораньше и не притворялась, что
относишься ко мне с такой враждебностью.
— Но я и в самом деле отношусь к тебе враждебно, — вспыхнула она.
Эрик пристально смотрел ей в глаза. Прошедшей ночью он в них читал словно в
открытой книге.
— Хорошо, миледи, пусть каждый останется при своей гордости. Но ничего
назад не вернуть. Твой герб останется, но и мой тоже. А твоя
клетка
станет
нашей общей территорией.
Игрейния не ответила.
— Тебе все понятно?
— Да.
— Ты не слишком взволнованна. Как, впрочем, и ночью.
— А разве это имеет какое-нибудь значение?
— Как знать...
— Неужели я что-нибудь могла изменить? Ведь здесь нет никакого
оружия...
— Ну... могла бы воткнуть иголку мне в грудь.
— Запомню на будущее.
— Запоминай то, что нравится, принимай то, что нравится. Живи с мечтой,
которая принесет тебе счастье. Закрой глаза и воображай, что вернулся лорд
Афтон. Но не пытайся ничего исправить.
Эрик поднялся, взял рубашку, чулки и сапоги. Прежде чем Игрейния заговорила,
он успел надеть чулки и уже натягивал сапоги.
— Ты, наверное, сам так поступаешь? — мягко спросила она. — В
темноте воображаешь, что ты с кем-то еще и где-то в другом месте?
Шотландец натянул второй сапог, встал и подошел к кровати.
— Боюсь, что мне навсегда суждено оставаться в реальном мире. Игрейния,
я никогда ничего не воображаю. И даже в темноте знаю, что со мной
происходит. Но не осуждаю тех, кто находит спасение в мечте. А теперь давай
поговорим о том, что нам надо с тобой обсудить.
— Что же это за предмет? — настороженно спросила она.
— У меня есть новости о твоем брате.
Его слова настолько поразили Игрейнию, что она чуть не выскочила из постели,
но сумела сдержаться — только крепче прижала одеяло к груди.
— С Эйданом что-то случилось?
— Он в Шотландии, в Шеффингтоне. У хозяина поместья Юэна Дэнби. Очень
приличного человека, кстати сказать, что очень большая редкость среди
приспешников Эдуарда, которых он отправил в наши земли. Но он верит
сплетням, будто бы захватившие Лэнгли варвары дурно обращаются с женой
бывшего владельца замка. Среди собравшихся там рыцарей сэр Найлз Мейсон и
этот твой Роберт Невилл. До нас дошли сведения, что они строят планы, не
отвечая на призыв Эдуарда к оружию, по своей инициативе через несколько
недель нагрянуть сюда. С ними около трехсот человек.
— Немалое войско, — вскинула глаза Игрейния. — У тебя не
наберется и сотни. — Они встретились взглядами. — Я полагаю, что
многие из тех, кого ты вооружил и обучил, остались на службе у Роберта
Брюса.
Игрейния знала, что права, и очень удивилась, что Эрика не тревожил
численный перевес противника.
— Немалое, но недостаточное, чтобы взять Лэнгли.
— Они наверняка привезут с собой осадные орудия.
— Непременно.
— Тебе лучше уйти из замка.
— Может быть, когда-нибудь придется. Но не теперь.
— Не понимаю, какого ты ждешь от меня ответа, — покачала головой
Игрейния. — С самого начала было ясно, что англичане попытаются вернуть
себе замок. И с такими деньгами и с таким количеством людей они вполне могут
преуспеть. Очень вероятно, что ты потерпишь поражение.
— Ни в коем случае.
— Тогда я тем более не понимаю, чего ты хочешь от меня.
— Чтобы ты еще раз написала Эйдану.
— Думаешь, он в силах удержать Роберта и Найлза?
— Конечно, нет.
— Тогда для чего?
— Просто предупреждаю тебя.
— Меня?
— Напиши ему, чтобы он не ходил с ними. Он может погибнуть.
Игрейния недоверчиво посмотрела на шотландца.
— Ты тоже можешь погибнуть. Если стены пробьют и в проломы хлынет поток
воинов, замок падет.
— Ни в коем случае.
— Ну что ж, — вздохнула она, — я могу написать Эйдану и
попросить его воздержаться от этого сумасбродного похода. Только вряд ли он
меня послушает. Брат прекрасно понимает, какой позор — отказаться от
спасения сестры.
— Все равно напиши. Я уверен, ты найдешь слова, которые его хотя бы
предостерегут, и он поймет, что подвергается смертельной опасности. Как-
нибудь объясни, что твой брак в самом деле состоялся — его скрепил
священник, и он настоящий во всех отношениях.
— Но раньше ты сам говорил, что моим будущим будет распоряжаться
король.
— Эдуарду сейчас не до Лэнгли — он слишком занят борьбой с Робертом
Брюсом. Убеждать следует твоего брата. Напиши ему, что ты вовсе не желаешь,
чтобы тебя спасали.
— А ты все-таки испугался, что так много воинов идут на Лэнгли, —
уколола его Игрейния.
— Сказать по правде, я тешу себя надеждой, что мне удастся сразиться с
сэром Найлзом Мейсоном. — По его суровому тону она поняла, что
шотландец не лукавил, и у нее по спине пробежал холодок. — Пойми, мое
предупреждение — любезность тебе. Это я могу для тебя сделать.
...Закладка в соц.сетях
