Жанр: Любовные романы
Любовница
..., Сол, — сказала Рейчел, выпрямившись. — Я вижу, вы уже
захвачены мыслями о своем ребенке. Пожалуйста, не забывайте заботиться о
моем.
Глава 13
Джорджиана полностью посвятила этот день заботам о себе.
В парикмахерской ей подрезали и чуть осветлили волосы, после чего уложили их
пушистыми волнами. Затем она сделала маникюр и направилась в салон красоты,
где кожу ее бедер вдоль линии бикини обработали особым восковым составом,
доведя до атласного совершенства. И в завершение всего она отдала себя в
чуткие руки массажистки, наслаждаясь долгим, приятным массажем, призванным
снять напряжение с ее мышц. Джорджиана знала, что ее мышцы напряжены, потому
что массажистка всегда говорила ей об этом.
Позаботившись о своем теле, она отправилась на еженедельный сеанс к доктору
Дейнману, последний перед ее отъездом на Канары. Хотя, если у нее все
получится с Ксавьером, возможно, она захочет остаться с ним дома.
Джорджиана не могла четко решить, чего именно она хочет.
Она лежала на кушетке в кабинете доктора Дейнмана. Сизо-серые замшевые туфли
аккуратно стояли на полу. Доктор Дейнман, как обычно, сидел за пределами ее
поля зрения и ждал, что она скажет.
Он думал, что сегодня она выглядит особенно привлекательно, в мягком
облегающем темно-сером шерстяном платье, с по-детски пушистыми блестящими
волосами. Ее узкие белые ладони были кротко сложены на животе, и их силуэт
напоминал изображение голубя мира.
Доктор Дейнман не беспокоился по поводу того, что скажет Джорджиана. Он был
вполне доволен тем, что может просто сидеть рядом и смотреть на нее.
— Пришло время перемен, — произнесла она, наконец.
Он ждал.
— Новый год. Новый старт.
— Мы всегда думаем о чем-то подобном, когда один год сменяет другой, —
согласился он.
— Мы должны добиться перемен. Мы должны сделать это сами, — сказала
Джорджиана, немного удивив доктора. Обычно она была пассивна, ожидая, что
все изменения в ее жизни (хорошие, естественно) должны происходить сами
собой, примерно так, как встает по утрам солнце.
— Чей голос говорит это вам? — спросил доктор Дейнман.
— Мой собственный, — заявила Джорджиана, веря, что так оно и есть, забыв
слова Ксавьера, Элфриды и множества других людей из ее окружения. Она
считала, что человек сам творец своей судьбы. Конечно, ее родители никогда
не разделяли этой теории. Они придерживались взгляда, что некоторые
избранные люди просто заслуживают счастья, которое приходит к ним само.
Доктор Дейнман ждал, надеясь на дальнейшее развитие интересной темы. Но
Джорджиана, как обычно, лишила его этого удовольствия. Она часто как бы
балансировала на берегу, но редко шла дальше того, чтобы опустить в воду
кончик ступни.
Она вновь направила мысли и слова к своим детским годам. Вернулась на старую
любимую, идиллическую почву. Доктору Дейнману казалось, что от недели к
неделе детство Джорджианы предстает все в более розовом свете.
Все его попытки поднести к ее глазам зеркало жизни и заставить ее заглянуть
туда, мило, но настойчиво отклонялись.
— Как мои успехи? — неожиданно спросила она в конце сеанса.
— С какого времени?
— С самого начала.
— У вас неплохой прогресс, — осторожно сказал он.
Она улыбнулась.
— Да, конечно, у меня прогресс.
Доктор не мог сказать, действительно ли она верила в это или отчаянно
пыталась убедить себя в том, что это правда.
— Когда я приду к вам в следующий раз, у меня будет для вас нечто особенное,
— сказала Джорджиана с блеском в глазах. В ее улыбке появился новый оттенок,
который доктор никогда не видел раньше.
Дейнман почувствовал беспокойство. Он напомнил себе, что не несет
ответственности за ее действия. И у него нет никаких причин — логических,
теоретических или интуитивных — полагать, что Джорджиана способна причинить
себе вред.
Но может ли она причинить вред кому-нибудь другому? Этот вопрос время от
времени всплывал в его голове.
Но до сих пор только гипотетически.
Джорджиана поужинала с Элфридой. Меню легкого ужина включало мусс из лосося,
ломтики слегка подсушенного черного хлеба и салат из свежих фруктов.
Она намекнула Элфриде, что сегодняшний вечер будет особенным и что она
настроена на некоторые перемены, но не сказала ничего больше. Элфрида
приподняла брови, внимательно и одобрительно глядя на подругу.
Когда Элфрида уехала в театр, Джорджиана направилась в Альберт-Холл, на
новогодний концерт, которым дирижировал Ксавьер. Программа включала Моцарта,
Сибелиуса, Равеля и Бетховена. Каждая вещь в отдельности была вполне
приемлемой, хотя весь концерт целиком обещал быть занудно долгим.
Однако Джорджиане понравились новые световые эффекты — слабо освещенный
оркестр и драматически подчеркнутая прожектором фигура маэстро.
Глядя сейчас на Ксавьера, далекого и мистического, Джорджиана могла даже
вообразить, что она страстно жаждет его. Именно реальная близость всегда
беспокоила ее, убивая желание. Ксавьер был таким сильным, мощным. Джорджиане
казалось, что его жесткие, как стальные тиски, руки и твердые, как каменные
жернова, бедра готовы сокрушить ее нежную плоть.
Дрожь отвращения пробежала по ее телу от головы до кончиков ног.
Однако снова взглянув на его темную, возвышающуюся над сценой фигуру, такую
властную и аристократическую, она ощутила контрастный трепет предвкушения.
Она знала, что множество женщин смотрят на него со страстью и обожанием;
может быть, именно это возбуждало ее. Ксавьер был известен во всем мире, секс-
идол для утонченных, интеллектуальных женщин, современный бог греческой
мифологии.
Конечно, она хочет его, убеждала она себя. Разве не об этом она думала в
последние несколько лет? Возможно, она страдала от некоторого гормонального
дисбаланса. Такие вещи могут оказывать разрушительное воздействие на женскую
чувственность.
Но, уговаривая себя подобным образом, Джорджиана понимала, что ее слабые
аргументы — это убаюкивающая ложь и самообман.
И все же она не могла отказаться от своей цели. На карту было поставлено
гораздо больше, чем секс. Собственно, секс никогда не имел реального
значения для Джорджианы, являясь просто неприятной обязанностью.
Причудливо звенела и гремела музыка Моцарта. Сидящая неподалеку молодая
девушка встала и, спотыкаясь, вышла из зала, видимо, почувствовав себя
плохо. Джорджиана даже позавидовала ей: она бы с удовольствием ушла с
концерта пораньше. В то же время она испытывала жалость к девушке, как и к
большинству внешне неприметных женщин. Как ужасно, наверное, быть маленькой,
темноволосой и при этом такой большегрудой.
После окончания концерта она приехала на такси домой и откупорила бутылку
"Болинжер". Ксавьер особенно любил этот сорт шампанского за его кисловатый
дрожжевой привкус. Джорджиана предпочла бы что-нибудь более легкое, но
сегодняшний вечер на сто процентов должен был отвечать вкусам Ксавьера.
Она выпила два бокала и почувствовала себя в достаточной степени развязно.
Джорджиане никогда не приходило в голову, что выбранные ею методы обольщения
были неуклюжими, грубыми и банальными. В высшей степени изысканная в выборе
одежды, обожаемая многими за свое умение устраивать светские вечера с
оригинальными ужинами, Джорджиана была наивна, как ребенок, в том, что
касалось тонкостей соблазна. Она была уверена, что делает все, чего от нее
ожидают, и что это не может не понравиться.
Одетая в шелковую ночную сорочку персикового цвета, окутанная облаком
туалетной воды "Жоли Мадам", она ждала возвращения мужа, не подозревая о
катастрофическом несоответствии между сценой, которую она подготовила, и
эмоциональными взлетами и падениями сегодняшнего дня Ксавьера.
Он вернулся в четыре часа утра, необычно усталый и изможденный.
Джорджиана, томно растянувшаяся на диване, увидела, что он смотрит на нее
тупым, неузнающим взглядом. Как если бы она была кем-то, кого он видел пару
раз, но не может точно вспомнить, когда и где.
Она в напряжении ожидала его, начиная с полуночи, и теперь внутренне кипела
от гнева.
Он был с одной из этих девиц. По своему собственному желанию, по
собственному выбору. На свидании, которое не было устроено ею, Джорджианой,
его женой.
Возмущение переполняло ее, но она приказала себе не подавать виду.
— Ты все еще не спишь? — произнес он.
— Я ждала тебя, — сказала она. — Я почти не вижу тебя в последние дни.
Она улыбнулась и постаралась вызвать в себе ощущения и манеры юной невесты
Джорджианы, которая была так влюблена в своего знаменитого, сурового жениха.
— Действительно. Извини.
Он сел, наклонившись вперед и устало свесив между коленями руки.
— Ты так много работаешь, — мягко пожурила она мужа. — Так нельзя.
Ксавьер посмотрел на нее, обратив внимание на девически кокетливый блеск в
ее глазах. Его мысли были полны Тэрой и их ребенком. Ему не хотелось думать
о Джорджиане. Он потерял стимул тратить мысленную энергию на ее проблемы. Он
подозревал, что она не вполне счастлива в последнее время, может быть, не
совсем здорова. Как было бы хорошо, если бы она освободила его от себя.
Завела бы любовника, потенциального нового мужа. Нашла бы где-нибудь свое
счастье.
— Выпьем шампанского, — предложила Джорджиана.
Она подошла к нему и села рядом. Ксавьер взял бокал из ее рук.
Джорджиана подняла свой бокал и нежно чокнулась с ним.
— С Новым годом, дорогой.
— С Новым годом, — машинально ответил он.
— Новый год, новый старт, — продолжила она.
— Да, — сказал Ксавьер, немного помолчав. Если бы она знала... Он обдумывал,
как помягче объяснить ей все.
— Я действительно очень люблю тебя, Ксавьер, — сказала она. В ее голосе послышались жалобные нотки.
Ксавьер промолчал.
Джорджиана поставила бокал и положила руку ему между ног. Если бы она
вонзила в него нож, он не был бы сильнее поражен и встревожен. Неотрывно
глядя ему в глаза, она начала медленно двигать рукой.
Ксавьер почувствовал отвращение. Ему хотелось отогнать ее, как назойливое
насекомое.
Продолжая улыбаться, она спустила с плеч бретельки ночной сорочки. Ее
маленькая девичья грудь отливала молочно-жемчужным блеском в неярком свете
ночных ламп.
Ксавьер представил роскошную, пышную, как у рембрандтовских женщин, грудь
Тэры, напоминающую два тяжелых спелых плода. Он рассеянно наблюдал, как
Джорджиана поднялась на ноги, выскользнула из сорочки и представила ему на
обозрение свое безупречно красивое тело.
Несколько мгновений она стояла так, торжествующая, но все же неуверенная.
Затем, неожиданно проявив инициативу, взяла его за руку и подвела ее к своим
бедрам.
Ксавьер ощутил прикосновение к ее скользкой надушенной коже, очевидно,
обработанной каким-то дорогим разглаживающим составом. Его рука безвольно
покоилась в ее руке и сразу упала вниз, как только Джорджиана разжала
пальцы.
Джорджиана в изумлении смотрела на него. На ее лице отражались обида и
смущение, как у ребенка, чей тщательно обдуманный подарок был грубо
отвергнут.
Нехотя, огромным усилием воли, Ксавьер заставил себя сфокусировать сознание
на стоящей перед ним женщине и той ужасной ситуации, в которой они
оказались.
Подавив желание сбить ее с ног одним сильным ударом, он заставил себя быть
мягким и сдержанным. Джорджиана не была виновата в том, что он больше не
испытывал к ней никаких чувств. Он усадил ее рядом с собой на диван и обнял
за плечи.
И затем он сказал ей.
Она сидела неподвижно, безмолвно. Ее лицо стало замкнутым и непроницаемый.
Он решил, что она просто отключилась от него. Его жена обладала потрясающей
Способностью игнорировать то, что ей не нравилось, то, что не
соответствовало ее взгляду на мир.
— Джорджиана, — настойчиво проговорил он, встряхивая ее за плечи. — Ты
должна меня выслушать.
Он должен быть честным. Честность часто бывает груба и жестока, но он всегда
был честен.
— Это не внезапная прихоть. Я думал об этом уже несколько недель. Я не мог
спать, Джорджиана!
Ее лицо было белым как саван, лишенные выражения; голубые глаза казались
стеклянными.
Ксавьер приподнял ее и стал трясти, как если бы хотел пробудить от
наркотического сна. Она не держалась на ногах, но умудрялась каким-то
парадоксальным образом сопротивляться ему.
— Наш брак уже давно болен, — произнес он, глядя в красивое мраморное лицо.
— Нет смысла продолжать подобные отношения.
Это было все равно что разговаривать с трупом. Он застонал от бессилия и
нарастающего раздражения.
— Ради Бога, Джорджиана! Наш брак мертв!
Ему показалось, что он увидел проблеск в ее пустом взгляде.
— Мы будем видеться друг с другом, мы останемся друзьями, — уговаривал он. —
Тебе не нужно беспокоиться о деньгах. У тебя будет все, что ты захочешь.
Никакого ответа.
Его терпение подошло к концу.
— Тэра ждет от меня ребенка, — жестко сказал он.
Последовало долгое молчание.
Вдруг она издала пронзительный вопль. Примитивный, животный крик. Только
один. И снова замолчала.
Ксавьер понял, что ничего не добьется. Она замкнулась, спряталась в
непроницаемой скорлупе.
Он сдался. Поднял смятую ночную сорочку и натянул на тело жены, манипулируя
ее руками и ногами, как если бы она была тряпичной куклой.
Затем отнес в ее комнату и уложил на кровать. Джорджиана лежала, закрыв
глаза, отгородившись от мира.
Ксавьер спрашивал себя, не больна ли она. Он не представлял, насколько
серьезно ее состояние. Придется проконсультироваться с ее врачом, спросить
его совета.
Он сел рядом с кроватью, наблюдая за женой. Его мысли были далеко отсюда, в
больничной палате, где маленькая изумительная женщина страдала, пытаясь
сохранить жизнь его ребенка.
Дом Сола на окраине Оксфорда представлял собой имитацию средневекового
дворца эпохи Тюдоров и располагался посреди участка в четыре акра, занятого
декоративным садом.
Тэра насмешливо хмыкнула, когда "порше" въехал в железные кованые ворота,
которые автоматически открылись и затем со звонким лязгом закрылись за ними.
— Заткнись, — нежно проворчал Сол. — Я тоже не отношусь к этому серьезно.
— Но ведь ты купил его!
— Мне был нужен дом где-нибудь за пределами Лондона, вот и все.
Они проехали по аллее, обсаженной с двух сторон кустами с блестящими, будто
отполированными листьями. Дорога повернула вниз, и сквозь кусты мелькнула
просторная лужайка. Тэра заметила свисающие ветки плакучих ив и напоминающие
растопыренные пальцы ветки огромных вечнозеленых араукарий. В отдалении
блеснула бирюзовая поверхность воды.
Аллея заканчивалась широкой круглой площадкой, посыпанной гравием. Вблизи
дом выглядел огромным, с тяжелой дубовой дверью, напоминающей вход в замок.
Тэра посмотрела на дом и не удержалась от смеха.
— Наверное, прислуга уже выстроилась в ряд в ожидании своего господина.
Интересно, там есть злая ревнивая домоправительница, которая будет нагонять
на меня страх?
Сол улыбнулся.
— Там есть миссис Локтон. Она приходит сюда каждый день из соседней деревни,
где живет с мужем и детьми. Я сильно сомневаюсь, чтобы она была способна на
что-нибудь плохое.
Внутри дома стоял запах восковой мастики и свежесрезанных цветов. Огромный
холл был отделан панелями из мореного дуба. Пол был выложен желтовато-
коричневым мрамором и покрыт шелковистым восточным ковром.
Тэра оглянулась вокруг. В первый момент ей было трудно подобрать подходящие
слова, чтобы выразить свои впечатления.
Сол наклонился и поцеловал ее. Затем повел осматривать все одиннадцать
комнат дома.
— Кто вытирает пыль со всей этой мебели? — спросила Тэра. Ее обычная
насмешливая самоуверенность уже полностью вернулась к ней.
— Не ты, — ответил Сол тоном, не допускающим возражений. — Миссис Локтон
приглашает людей, которые приходят и делают все, включая приготовление еды.
Я советую тебе просто давать четкие указания.
— А что я буду делать целыми днями? Кроме того, как выполнять функции
племенной кобылы?
— О, у меня много планов, — нежно произнес Сол.
— Как насчет той работы с оркестром? — напомнила она.
Он посмотрел на нее сверху вниз.
— Нет.
В его взгляде чувствовалась непреклонность.
— Что, уже нет таких полномочий? Не думай, что я собираюсь превратиться в
наседку только потому, что беременна.
— Ты едва не потеряла этого ребенка, Тэра. Нельзя допускать никакого риска.
Тебе нужен покой. А когда ребенок родится, ну, тогда... — Его рука
изобразила в воздухе спираль — жест, предполагающий неограниченные
возможности роста.
Тэра поняла, что нет смысла протестовать. И в глубине души вздохнула с
облегчением. В данный момент ее мысли были заняты только Солом.
В огромной спальне Тэра набросилась на него, как игривый теленок, резким
броском заставив его покачнуться, так что они оба упали на широкую кровать.
Их губы слились в поцелуе. Он смотрел на нее своим загадочно-далеким и в то
же время чувственным взглядом. Тэра слышала, как их сердца бьются в едином
ритме, как синхронно их дыхание.
— Как ты умудрилась стать такой костлявой? — прошептал он, проводя пальцами
вдоль ее ребер.
— А ты как думаешь?
— Потеряла аппетит от тоски? Мм?
— К своему стыду, да, — ответила она. — Ну, иди же ко мне.
— Ты еще недостаточно вспотела, — улыбнулся Сол, намекая на тот первый и
пока единственный раз, когда они были вместе.
Ему нравилась эта словесная перепалка. Нравилось, что Тэра была так полна
жизни, так уверена в себе. Но иногда сквозь эту самоуверенность вдруг
проглядывала юношеская беззащитность, как полоска обнаженного тела сквозь
порванную ткань.
Тэра угрожающе прищурила глаза.
— Я сейчас заставлю вспотеть тебя, — заявила она, скользнув рукой вниз.
Он схватил ее за запястье.
— Сол!
— Я думаю, мне не надо напоминать тебе, что сказал врач, — проговорил он,
глядя на нее холодным взглядом.
Тэра припомнила беседу с гинекологом перед отъездом из больницы.
Врач разговаривал с ней снисходительным, покровительственным тоном. Один раз
он даже обратился к ней "маленькая леди". И сделал застенчивое замечание
насчет "игр", имея в виду секс.
— На ближайший месяц или больше вам следует держать место для игр пустым,
если вы не хотите, чтобы оно действительно опустело, — пошутил он.
Тэра интерпретировала это предупреждение как пожелание немного сдерживать
себя в постели. Хотя бы на время. Если получится. Лежа рядом с Солом, она не
могла представить, что это возможно.
Взглянув в его глаза, она увидела в них твердую решимость.
— Ты хочешь сказать, что нам предписано полное воздержание на несколько
недель? — с ужасом выдохнула она. — Господи, Сол, я этого не вынесу. Я сойду
с ума!
Его взгляд гипнотизировал ее.
— Ты ждешь ребенка, милая. Это означает, что ты сама больше уже не дитя. Ты
должна научиться терпению. Сдержанности. Для меня это в порядке вещей, —
сухо сообщил он ей. — Можно еще немного потерпеть. Кроме того, ожидание
возбуждает аппетит.
Это последнее замечание было правдой. А предыдущее — откровенной ложью. Он
не знал, как он сможет удержаться от страстного желания погрузиться в ее
чудесное крепкое тело и забыться в восторге. Но Ксавьер понимал, что ему
придется проявить величайшую выдержку, если он хочет обеспечить безопасное
развитие их малыша. И ему придется придумать, чем отвлечь свою возлюбленную.
Он улыбнулся ей. Всегдашняя спокойная непроницаемая маска заняла свое место
на его лице. Переживания тех страшных часов, когда он не знал, останутся ли
в живых она и ребенок, остались позади.
— О Боже! — воскликнула Тэра, глядя на него с благоговением и отчаянием. —
O
, Сол, — взмолилась она.
Он нагнулся и поцеловал ее в пульсирующую жилку на виске.
— Перевернись на живот, — прошептал он.
Аккуратно и неторопливо, с томной почтительностью, он снял с нее белую
хлопчатобумажную футболку и джинсы. Расстегнул лифчик, стянул до смешного
крошечные трусики. Потом просунул руку под округлость ее живота и принялся
покрывать поцелуями ее спину, бедра, гладкие упругие ягодицы. От этих
долгих, соблазняющих поцелуев она начала задыхаться, как утопающая.
Его пальцы ласкали нетерпеливую, трепещущую плоть, по следам пальцев двигались губы и кончик языка.
Тэра была как в горячечном бреду. Еще, еще, вот сейчас, просило ее тело.
— О Боже! — выдохнула она, наконец, почувствовав пульсирующее ощущение
блаженства в глубоком потаенном центре своей женственности.
Рейчел приехала и привезла с собой кучу вещей Тары.
— Он здесь? — спросила она.
— Нет, он сейчас в Парижской консерватории, отбирает таланты. Прилетит
сегодня поздно вечером.
— А ты ждешь его дома, как маленькая верная жена.
— Не говори глупости, мама.
— Я ревную, — сказала Рейчел, краем глаза оглядывая великолепный интерьер
дома. В глубине души она даже чуть-чуть радовалась, видя Тэру слегка
"одомашненной".
— Фальшивка. Стилизация под средние века, — скривилась Тэра, кивая на
архитектурные детали тюдорских времен и решетчатые окна, усыпанные датчиками
охранной сигнализации.
— Возможно, слишком помпезно на твой вкус, — сухо согласилась Рейчел,
припоминая всегдашнее презрительное отношение Тэры ко всему, что выглядело
показным. — Он сам выбрал этот дом?
Тэра пожала плечами.
— Я не спрашивала. Вряд ли.
Рейчел стала обходить следом за дочерью комнату за комнатой, внимательно
осматривая обстановку и уклоняясь от комментариев, если они не были
одобрительными. В спальнях она пристально разглядывала экстравагантные
задрапированные шторы с кистями и шелковые балдахины, украшающие кровати.
— Ну прямо картинка из журнала "Дом и сад", — наконец, отважилась она на
комментарий.
— О, не надо! Скажи честно. Это невообразимо уродливо, — возмутилась Тэра.
— У каждого свой вкус, — ровным голосом заметила Рейчел.
Она думала о женщине, которая выбирала всю эту роскошь. Заслуживает ли такая
женщина презрения за свою избалованность? Или ее потребность потакать своим
слабостям является отражением какой-то глубоко скрытой неудовлетворенности?
Что она представляет из себя, эта женщина? Та, которую бросили. Жена Сола.
Спускаясь следом за Тэрой по лестнице, Рейчел смотрела на каштановую головку
дочери. Она знала, что не решится задать эти вопросы вслух и не будет
спорить с мнением Тэры.
Тэра провела мать в гостиную — просторный зал тридцати футов в длину,
имеющий совершенные пропорции двойного куба. Здесь не было ничего лишнего,
никаких украшений, никаких ваз или статуэток. Только одна великолепная
картина Пикассо, относящаяся к "голубому" периоду его творчества, которая,
как магнит, приковывала взгляд. Остальные предметы были сугубо практического
назначения. Музыкальная стереосистема с панелью управления, как у
небольшогоеамолета, и на слегка приподнятой платформе под окнами огромный
рояль "Стейнвей".
— Это, несомненно, его выбор, — сказала Рейчел. — Его рука чувствуется везде
в этой комнате. Просторно, строго, эстетично.
— Да, чудесное место. Я провожу здесь почти все свое время.
— Тебя навещает кто-нибудь из друзей, подруг? — спросила Рейчел.
— Нет. Ну, они такие молодые и грубоватые...
— Ты боишься, что он будет возражать?
— Ради Бога, мама, не говори "он". Называй его по имени. Даже если он
негодяй, который сделал беременной твою дочь. — Рейчел вздохнула. — Извини,
извини, — нетерпеливо сказала Тэра. — Нет, я не приглашаю свою старую
компанию совсем не из-за Сола. Он предоставил мне полную свободу делать все,
что я хочу. Пока я не начну соблазнять разносчика молока.
Она не смогла удержаться от шутки насчет секса. Эта ситуация понемногу
сводила ее с ума.
Сол не стеснялся ублажать ее любовными играми. Она никогда не знала точно,
когда и где это произойдет. Любая комната в доме могла стать местом действия
для быстрого раздевания и чувственных ласк. Иногда это случалось даже тогда,
когда в доме была прислуга, и риск, что им в любой момент могут помешать,
щекотал нервы Тэры.
Сол раздевал ее глазами, когда они ужинали в изысканных ресторанах. Он
чувственно поглаживал ее руку во время концертов. Он мог начать ласкать ее
даже за рулем машины, мчащейся на бешеной скорости.
Ей казалось, что она испытывает больше наслаждения, чем все женщины мира
вместе взятые.
Но он отказывался принимать подобные ласки от нее.
Как-то утром, проснувшись рано, Тэра долго вглядывалась в прекрасное суровое
лицо Сола и затем нырнула головой под простыни. Охватывающее прикосновение
ее губ мгновенно пробудило в нем пульсирующую жизнь.
Он оттянул ее голову прочь.
— Нет!
— Почему? Сол, позволь мне доставить тебе удовольствие. Как ты это де
...Закладка в соц.сетях
