Жанр: Любовные романы
Любовница
...смерти Фредди и это
могло оказать неблагоприятное воздействие на Тэру. Но они ведь старались,
чтобы их страдание не слишком отразилось на отношениях с дочерью. Наоборот,
когда Тэра осталась их единственным ребенком, она стала для них еще дороже,
чем раньше.
И Ричард всегда был так воодушевлен ее музыкальными способностями, ее пением
и игрой на скрипке. Тэре было всего восемь лет, когда она получила стипендию
для учебы в одной из ведущих музыкальных школ страны. Кроме того, Ричард
часами занимался с ней сам. Он даже сочинял для неё короткие пьесы, чтобы
пробудить дополнительный интерес к занятиям музыкой.
И после всего этого, в семнадцать лет, когда ее талант, казалось, вот-вот
превратится из бутона в настоящий цветок, она вдруг забросила все и ринулась
в гущу развлечений, типичных для среды тинэйджеров: пьяные компании,
мальчики, ночные загулы. И дикая, громкая поп-музыка, которая сотрясала весь
дом, заставляя Ричарда содрогаться от ужаса.
Ее скрипка лежала нетронутая в футляре. Силу своего голоса она теперь
использовала не для упражнений в пении, а для того, чтобы кричать на
родителей.
Изучение философии в Лондонском университете было скорее последним
спасательным средством, чем осознанным выбором. Это принесло родителям лишь
временное облегчение. Ясно было, что это не для нее. А теперь она и вовсе
бросила университет без каких-либо четких планов на будущее. Она потеряла
даже работу официантки — ее босс не желал мириться с прогулами, даже
связанными с семейным горем. С болью в сердце Рейчел думала, что дочери
придется обратиться за пособием по безработице.
Казалось, только Бруно мог быть сейчас хоть какой-то опорой для Тэры.
— Разве ты не довольна, мама, что я буду снова играть? — спросила Тэра.
— Конечно, довольна.
— Папа тоже был бы доволен, ведь правда?
Рейчел вздохнула.
— Ты должна делать это ради себя, а не ради папы.
Она посмотрела в лицо дочери и увидела в нем смятение и протест. И злость
тоже.
Постоянное подспудное недовольство. Из-за чего? Рейчел не понимала.
Поздно вечером, когда они смотрели программу новостей, Тэра неожиданно
заявила:
— Мне кажется, это было безумием — согласиться на этот мастер-класс. Ты
действительно считаешь, что мне надо пойти?
Мать нахмурилась.
— Да. Я думаю, тебе надо пойти. Что ты теряешь?
— Быть может, самоуважение.
— Или веру Ксавьера в тебя?
— Да. И это тоже.
— Я удивлена признанием, что тебя это волнует.
— Я тоже, — с чувством согласилась Тэра.
Моника Хелфрич проводила мастер-класс в розовой с золотом гостиной своей
квартиры. Она считала, что домашняя обстановка помогает студентам
расслабиться.
Тэра приехала последней. Автобус, на котором она добиралась, задержался из-
за уличных пробок. Двое других скрипачей уже были на месте — мальчик, на вид
лет четырнадцати, и молодая девушка примерно того же возраста, что и Тэра.
Ксавьера не было видно.
Моника встретила Тэру, как родственницу, которую давно не видела. Она
приветливо обняла ее, отчего Тэра мгновенно почувствовала себя неловко. И
вообще, ей хотелось убежать с того самого момента, как только она вошла в
эту комнату с пышными диванами и экстравагантно задрапированными занавесями.
Монике было на вид около шестидесяти. Это была высокая, статная женщина,
напоминающая Юнону. На ней было вызывающее ярко-розовое платье наподобие
восточного халата. Моника предложила студентам кофе и рассыпчатое печенье. В
комнате негромко звучала музыка — запись скрипичного концерта Брамса.
— Это вы играете? — спросила Тэра, прислушиваясь.
— Естественно. Может, угадаешь оркестр и дирижера? — поддразнивая, спросила
Моника.
Тэра нахмурила брови.
— Это оркестр из Центральной Европы. Но не Венской филармонии, у них такое
элегантное мягкое звучание. Здесь звук более глубокий, слегка резковатый.
Может быть, это немецкий оркестр.
Моника с интересом смотрела на нее.
— Продолжай, — подбодрила она ее.
— Берлинской филармонии, — решила Тэра. — Мой отец обычно говорил, что если
бы у ангелов были настоящие серебряные арфы, они звучали бы так же, как
струнная группа Берлинского филармонического.
— Чудесная мысль! Ну, а что скажешь насчет дирижера?
Тэра задумалась. Того, что она услышала, было недостаточно, чтобы двигаться
дальше. Разумеется, можно безошибочно определить стиль некоторых дирижеров
по звучанию оркестра. Отец демонстрировал ей это несколько лет назад. У него
было бесчисленное количество историй о дирижерах и особенностях их стилей, а
также обширная коллекция записей, которые он любил слушать вместе с Тэрой.
Но этот отрывок был исполнен так, чтобы показать, главным образом, блестящую
игру Моники, и можно было только догадываться о дирижере.
— Герберт фон Караян возглавлял тогда Берлинский филармонический оркестр, —
сказала Тэра. — Я думаю, что, вероятнее всего, это он.
Моника протянула ей конверт от диска, чтобы она могла проверить себя.
Гипотеза Тэры оказалась абсолютно верной.
— Это производит впечатление, — сказала Моника, подняв бровь.
Двое других присутствующих музыкантов посмотрели на Тэру с уважением. Но в
их глазах ясно читался отблеск зависти и боязнь конкуренции, что заставило
Тэру пожалеть о том, что она открыла рот.
Моника дала им "ля" на фортепьяно, приглашая настроить инструменты. Тэра
вынула из футляра драгоценную скрипку отца и прижала ее подбородком.
Неожиданно дух прежнего владельца захватил ее. На несколько секунд ей
показалось, что ее отец присутствует в этой комнате. Затем образ погас, и
она почувствовала на глазах слезы.
Моника взяла свой инструмент и перебрала пальцами струны, прежде чем
заиграть открывающую тему концерта Мендельсона.
— Каждый серьезный скрипач пытается играть эту вещь, — сказала она своим
восхищенным слушателям. — Просто трудно удержаться, чтобы не попробовать.
Такая волнообразная, дразнящая мелодия. — Она повела статным плечом. —
Давайте посмотрим, права ли я.
Она подозвала мальчика, предложив ему продолжить с того места, где
остановилась.
Он встал, бледный и тощий, как жердь, с восточными чертами лица и блестящими
черными волосами.
Едва он начал играть, как дверь тихо открылась, и вошел Ксавьер. Молча
устроившись в дальнем углу комнаты, он махнул рукой, показывая, что не надо
прерывать занятие.
Тэра восхищенно слушала игру мальчика. Его талант был бесспорен, техническое
мастерство внушало уважение, а способность извлекать из музыки чувства была
просто ошеломляющей. Тэру поглотило его исполнение, но все же не настолько,
чтобы не замечать безмолвного присутствия Сола Ксавьера. Она все время
осторожно поглядывала в его сторону, стараясь уловить реакцию маэстро на то,
что он слышал.
Но лицо Ксавьера было абсолютно спокойным и непроницаемым и оставалось таким
в течение следующих тридцати минут, когда Моника учила, терзала и мучила
мальчика, вытягивая из него скрытый потенциал.
Тэре совсем не хотелось оказаться на месте этого мальчика в качестве объекта
безжалостной выучки. И не столько из-за того, что она понимала, что ее
техника не идет ни в какое сравнение с тем, что она услышала, но скорее из-
за сильного нежелания выглядеть посредственностью в глазах Сола Ксавьера.
Ее нервы начали звенеть от напряжения. Когда Моника, наконец, вызвала ее,
руки Тэры дрожали так, что она боялась, что вообще не сможет провести
смычком по струнам.
Моника слушала сольную игру Тэры в течение нескольких секунд, потом резко
остановила ее.
— Хорошо. Очень мило. Но слишком напряженно. Расслабься, моя дорогая.
Посмотри на меня — нужно сделать глубокий вдох. Давай же, несколько глубоких
вдохов.
Тэра поняла, что у нее нет другого выхода, как делать то, что было сказано.
Она чувствовала себя униженно и глупо, пыхтя и отдувась на глазах у всех.
Она начала снова. На этот раз — одну из партий Баха. И снова Моника
остановила ее.
— Все еще слишком много напряжения, слишком много нервов. Это бывает со
всеми. Я сама нервничаю!
— Нет, вы не нервничаете, — выпалила Тэра.
Моника рассмеялась.
— Хорошо. У меня все по-другому. Разумеется. Давай ты сядешь и успокоишься,
а потом мы попробуем снова.
С пунцовым лицом Тэра сделала, что ей было сказано, в то время как другая
девушка заняла ее место. Она спрашивала себя, не уйти ли ей прямо сейчас.
Спокойно, без всякого шума. Она понимала, что у нее нет никаких шансов
показать свои какие бы то ни было способности в этой обстановке. Уж во
всяком случае, не под ястребиным взглядом Сола Ксавьера, чье молчаливое
присутствие, казалось, пронизывало комнату.
На самом деле Моника не стала требовать от нее повторного сольного
выступления, а просто пригласила присоединиться к двум другим исполнителям,
чтобы сыграть втроем. Сама Моника аккомпанировала им на фортепьяно.
Завершая занятие, Моника обратилась к ученикам, похвалив их за игру. Она
ясно дала понять, что заинтересована в дальнейшем обучении молодого
человека, потом сказала девушке, что ей надо продолжать работу в лондонском
оркестре и что она порекомендует ее своему агенту как перспективную
клиентку.
В конце она повернулась к Тэре.
— Вполне хорошее уверенное исполнение, но надо избавиться от нервов. Очень
"физическая" игра, — заметила она. — И хороший тон.
Тэра почувствовала неловкость. Было ясно, что эта слабая похвала лишь
маскировка для жестокого приговора.
— Тебе надо годик как следует позаниматься, — улыбнулась Моника. — А потом
ты вполне можешь претендовать на место в одном из провинциальных оркестров.
Им нужны молодые исполнители. Я думаю, у тебя все будет в порядке, дорогая!
Тэра убрала в футляр свой инструмент. Ее мозг был в каком-то оцепенении. Она
проклинала себя за то, что положила голову на эту плаху.
Она с радостью увидела, что Сол Ксавьер полностью поглощен разговором с
Моникой и не собирается проявлять к ней интерес. Тэра ненавязчиво
попрощалась и выскользнула за дверь, сразу почувствовав облегчение. Выйдя на
улицу, она глубоко вздохнула, наслаждаясь свежим, холодным воздухом. Она
подумала, что неплохо бы навестить Бруно, но, поколебавшись, решила, что
нехорошо отвлекать его от занятий.
Сильная рука схватила ее за локоть.
— Я отвезу тебя домой, Тэра.
Сердце девушки подпрыгнуло. Подняв глаза, она встретилась с бесстрастным
взглядом Ксавьера. В ярком свете дня его глаза отсвечивали прожилками
сапфира. Эти синие штрихи сверкали в глубине холодных серых глаз, выдавая
скрытую горячность натуры, которая резко контрастировала с его отстраненным
и собранным внешним обликом.
Все еще раздраженная и обиженная результатом занятия с Моникой Хелфрич, Тэра
инстинктивно хотела отклонить предложение. Но когда Ксавьер твердой рукой
повел ее к машине, припаркованной в нескольких шагах от них, она вдруг
почувствовала, что не в состоянии сопротивляться. Она устала, и у нее просто
не было сил бороться с ним за свое право воспользоваться лондонским
общественным транспортом.
Он включил зажигание; послышался звук, вначале напоминающий звериное
рычание, которое плавно перешло в тонкое пение технически совершенного
двигателя. Машина стала резко набирать скорость, и Тэру прижало к спинке
сиденья. Она никогда не думала, что можно так быстро вести машину в сутолоке
лондонских улиц — правда, пренебрегая правами и требованиями других
водителей.
— Ты жалеешь, что пошла на это занятие? — небрежно спросил Ксавьер.
— Это был фарс. Катастрофа, — ответила она с горечью.
— Тебе сказали, что ты можешь играть в профессиональном оркестре. Это ты
называешь катастрофой?
Тэра повернула голову, желая увидеть выражение его лица. Как она и
предвидела, его лицо было непроницаемым.
— Да, — сказала она.
Ксавьер кивнул. И промолчал.
— А вы были бы довольны, если бы вам в двадцать лет сказали, что вы можете
играть во втором ряду скрипок во второсортном оркестре? — резко спросила
она.
— Я никогда не был скрипачом.
— Ха! Вы просто уклоняетесь от ответа.
Она отвернулась и стала с мрачным видом смотреть в окно. Этот мастер-класс
только разбередил ей душу, всколыхнув горечь недавней утраты. Ей казалось,
что дух отца взирал на нее в эти роковые минуты, а она оказалась бессильна
оправдать его ожидания.
— На что же ты надеялась? Услышать, что тебя ожидает будущее солистки? —
спросил Ксавьер.
— Возможно. — Она чувствовала, что в душе появилась свежая рана из-за того,
что огонь честолюбивого оптимизма, освещавший все ее детство, окончательно
потух. — Да. Раньше я надеялась на это. Он хотел этого для меня.
— А были ли его надежды обоснованными?
— Вы только что слышали, как я играю, вам виднее, — огрызнулась она.
— Я не слышал, как ты играла в детстве. Многое могло измениться с тех пор.
Тэра не ответила. Она не хотела говорить об этом: о своих способностях в
детском возрасте, о стараниях оправдать надежды отца. Ей снова хотелось
расплакаться из-за того, что она потеряла его навсегда. Она спрашивала себя,
сколько времени потребуется, чтобы она перестала страдать.
Они уже были за пределами города, на шоссе, ведущем к западу. Тэра
вопросительно взглянула на Ксавьера.
— Мы едем не прямо домой?
— Мне хочется прокатиться. У тебя ведь нет срочных дел, правда?
Она пожала плечами и взглянула на спидометр. Машина шла со скоростью
девяносто миль в час и все еще продолжала набирать скорость.
Тэра скосила глаза на профиль Ксавьера, на худощавые сильные руки, лежащие
на рулевом колесе. Она почувствовала, что ей трудно отвести от него взгляд,
как будто ее загипнотизировали против ее воли. Было что-то непостижимое в
этих стальных глазах под низко нависшими веками. Это лицо притягивало
внимание. Его удлиненные, резко очерченные линии напоминали лица
средневековых рыцарей, а высокий лоб вызывал воспоминания о героях, которые
покоятся в мраморных гробницах великих соборов.
Что-то шевельнулось в ней, что-то темное и примитивное, внушая тревожное
предчувствие глубоких и роковых изменений, ожидающих ее.
Ксавьер бросил на нее беглый взгляд, его тонкие губы изогнулись в слегка
насмешливой улыбке. Тэра не улыбнулась в ответ.
Они ехали по скоростной полосе шоссе, обгоняя все остальные машины, которые
быстро исчезали вдали.
— Это против правил! — выдохнула Тэра, слегка возбужденная и испуганная.
— Я знаю все места расположения радарных ловушек. К тому же ни одна
полицейская машина не угонится за нами.
Тэра вжалась в сиденье, наблюдая за проносящимся мимо пейзажем.
— Люблю скорость, — сказал он. — Летом я оцениваю качество своей езды по
числу мух, разбившихся о стекло.
Тэра почувствовала приступ тошноты. На спидометре было уже сто тридцать.
— Боишься? — спросил он мягко.
Она облизнула губы. Потом снова посмотрела на него.
— Нет. А вы именно этого хотите добиться?
Он рассмеялся.
— Я рад, что ты мне доверяешь.
Тэра вцепилась побелевшими пальцами в выпуклые швы кожаного сиденья.
— Я доверяю вам, потому что вы относитесь к тому типу людей, которые ценят
свою жизнь очень высоко. Вы верите, что ваша жизнь драгоценна. Поэтому, вы
никогда не подвергнете себя настоящему риску.
Его губы медленно скривились в улыбке.
— Какая любопытная маленькая речь.
Тэра решила, что она попала в точку, и успокоилась.
Ксавьер свернул с шоссе на следующем повороте, сбавив скорость до семидесяти
миль в час. Протянув руку, он нажал кнопку на приборной доске.
Зазвучала музыка: Бах, Бранденбургский концерт № 1. Неловкость и тревога
Тэры стали потихоньку уплывать прочь вместе со струями дождя, пересекавшими
стекло. Радость начала подниматься у нее внутри, когда чистые голоса флейты,
гобоя и скрипки сплелись в мелодию лучистой красоты. Она улыбнулась.
— Я когда-то играла отрывки из Бранденбургского концерта вместе с отцом, —
сказала она Ксавьеру. Он кивнул. — Это было давно, я была тогда еще
ребенком.
— До того, как ты подрезала себе крылья, — сухо заметил он.
— Что?
— Отреклась от своего музыкального таланта по причинам, которые невозможно
понять. Отреклась от отца. Уничтожила свое будущее.
Тэра обеспокоенно вздрогнула.
— Ты вела себя как дура, верно? — мягко сказал он.
Она сжалась. В ней всколыхнулись обида и злость.
— Господи, вы ничего не понимаете!
— Конечно, нет. А ты сама понимаешь?
Она посмотрела на него широко раскрытыми от боли глазами.
— Нет, — медленно проговорила она.
Ксавьер подъехал к ее дому и выключил двигатель. Тэра повернулась к нему.
— Спасибо за все, — серьезно сказала она.
— От сегодняшнего дня была польза? — поинтересовался он.
— Да. Я поняла, как много я потеряла...
— И что ты теперь собираешься делать?
Глаза Тэры наполнились слезами. Она молчала.
— Пойдем, я провожу тебя в дом, — предложил Ксавьер.
Он остановился в прихожей, бесстрастно глядя сверху вниз на Тэру. Ее лицо
казалось опустошенным и безжизненным.
— С тобой все в порядке? — спросил он.
— Да. Хотите чаю?
Он грациозно наклонил голову. Тэра прошла на кухню. Зазвонил телефон на
стене.
— Тэра, это мама. Мне пришлось задержаться на приеме. — Она помедлила. —
Дональд предложил мне пойти перекусить вместе с ним.
Тэра услышала в голосе матери неуверенность. Это вызвало у нее раздражение.
Ее так же раздражал Бруно, когда начинал ходить вокруг да около, боясь, как
бы не обидеть ее.
— Дональд пригласил тебя поужинать? Ну и отлично. Желаю хорошо провести время, — бодро сказала она.
— Послушай...
— Мама! Ты можешь идти куда угодно без моего одобрения. Увидимся позже.
Хорошо?
Тэра повесила трубку и остановилась в задумчивости. Потом посмотрела на
Ксавьера. Он сидел молча, сложив руки на коленях.
Она подала ему дымящуюся чашку и села напротив.
— У матери свидание с ее шефом, с этим болтливым доктором. Он тоже вдовец.
Разве это не чудесно для них обоих? — с сарказмом спросила она.
— Возможно, — ровным голосом сказал Ксавьер.
Как она может! Мысль о том, что не успел отец уйти со сцены, а мать уже идет
в ресторан с другим мужчиной, причиняла ей боль. Тэра взглянула на Ксавьера
и почувствовала, что он понимает, какая враждебность и горечь переворачивают
ее душу, но предпочитает игнорировать это.
Ей никогда раньше не приходилось сталкиваться с людьми вроде Ксавьера. У
него был настолько отрешенный вид, что Тэра не испытывала необходимости
скрывать перед ним свои эмоции и то, что их вызвало, — каким бы шокирующим
это ни казалось.
Переместив взгляд от этих холодных серых глаз на руки с тонкими длинными
пальцами, Тэра вдруг неожиданно задалась вопросом о сексуальности Ксавьера.
Интересно, как он может снизойти до тех недостойных телодвижений, которые
совершаются в постели?..
Снова зазвонил телефон. На этот раз это был Бруно, который хотел знать о
результатах сегодняшнего дня.
Когда она начала осторожно отвечать, Ксавьер встал и, легко махнув на
прощание рукой, выскользнул из комнаты. Тэра услышала, как хлопнула входная
дверь, затем раздался звук отъезжающей машины.
— С тобой все в порядке? — заботливо спросил Бруно, когда она закончила свой
рассказ, и они перешли к более общим вопросам.
— Абсолютно, — отрезала она.
— Когда мы увидимся?
— Ну, как-нибудь. Я думаю, мне не стоит оставлять сейчас маму одну, —
уклончиво ответила Тэра, сама до конца не понимая, зачем ей понадобилось
прибегать к этой лжи.
— Да, конечно. А как насчет выходных?
— Хорошо. Договоримся точнее попозже.
— Тэра, с тобой действительно все в порядке? Может, я сделал что-то не так?
Чем-то обидел тебя?
— Нет, — ответила она с гримасой раздражения. — Ты меня ничем не обидел.
Повесив трубку, Бруно непроизвольно тяжело вздохнул. Он чувствовал, что что-
то случилось, что-то очень серьезное, что может изменить его жизнь.
Ужасающая мысль, что он может потерять Тэру, сверлила его мозг. Нетвердыми
шагами он двинулся по коридору в свою крохотную комнату, к заваленному
книгами письменному столу.
Глава 8
Джорджиана была взволнованна. Когда она шла к кушетке, казалось, воздух с
треском разрывается вокруг нее.
Доктор Дейнман внимательно наблюдал, как она сбросила туфли и положила
длинные ноги на кушетку.
— Вы можете меня вылечить? — резко спросила она, глядя на него широко
раскрытыми голубыми глазами, в которых отражалась смесь противоречивых
чувств.
Он попытался определить, что это за эмоции. Надежда? Нет! Тревога? Или,
может быть, что-то более сильное. Ужас? Ярость?
— Вы не больны, — мягко сказал он.
— Тогда зачем я хожу к вам?
— Чтобы лучше понять себя.
— Я пришла к вам, потому что я фригидна, — заявила она, произнеся последнее
слово с подчеркнутым презрением.
Это было уже интересно. Джорджиана никогда не использовала этого слова
раньше. До сих пор она с грустным сожалением говорила доктору, что она и ее
муж некоторое время не спят вместе, что он очень занятой человек и ему
бывает трудно расслабиться, что его напряжение передается ей, поэтому она не
может реагировать так, как должна любящая жена. Рассказывая все это, она
подчеркивала, как любит своего мужа, как страстно желает сделать его
счастливым, как хочет быть идеальной женой.
— Вы чувствуете себя виноватой в этом? — спросил он ее.
Ее грудь ритмично вздымалась и опускалась, как будто она пыталась побороть
очень сильное чувство. Доктору Дейнману показалось, что это еле сдерживаемый
гнев.
— Мне не в чем винить себя. Я сделала все от меня зависящее, чтобы сделать
наш брак идеальным. Родители всегда говорили мне, что важны усилия, а не
результат. Они понимали меня, — с горечью закончила она.
В душе Джорджианы полыхал огонь негодования. Ксавьер никогда не понимал ее.
Он был заботливым, внимательным и щедрым мужем, но она никогда не была для
него объектом обожания и поклонения. Он никогда не относился к ней, как к
богине, достойной золотого пьедестала. А теперь он отверг те усилия, которые
она совершала ради него с самыми лучшими намерениями.
Она вновь вспомнила его спокойные, холодные слова — такие вежливые, такие
продуманные и трезвые. Эти слова звучали в ее голове, заставляя чувствовать
обиду и унижение.
Вежливое распоряжения Ксавьера поступило через несколько дней после того,
как она предложила ему свой последний роскошный подарок. Как раз тогда,
когда она в очередной раз поздравляла себя с удачно найденным способом
вдохнуть жизнь в их брак.
— Больше никаких очаровательных "подарков", дорогая, хорошо? — небрежно
сказал он ей. — Эти маленькие игры увлекают на какое-то время, но, я думаю,
пора остановиться. — Он нежно обнял ее, ужаснув перспективой нового
покушения на ее девственность. После нескольких лет воздержания она
воспринимала себя именно девственницей.
Доктор Дейнман смотрел на ее искаженное лицо. Он ждал, Джорджиана обхватила
себя руками. Мышцы ее лица расслабились, как только она вернула себя в тот
старый, прекрасный мир, который она потеряла. Она проговорила:
— Когда я была маленькой, папа часто пел мне колыбельную перед сном.
Хрипловатым, не очень мелодичным голосом она запела:
Спи, моя малышка, опускай реснички, Папа тебе купит птичку-невеличку, Если эта птичка улетит в окошко, Папа тебе купит золотую брошку... Она продолжала напевать, но слова становились все менее отчетливыми.
— Знаете, — неожиданно сказала она, — мама и папа говорили мне, что, если
холодный восточный ветер тронет хотя бы волосок на светлой головке их
малышки, они поймают ветер в бутылку и заткнут ее пробкой так плотно, что он
не сможет выбраться наружу.
Доктор Дейнман верил ей. За эти недели Джорджиана нарисовала ему яркую
картину своего детства. Постепенно он пришел к выводу, что ее проблемы
происходят не из того, что она потеряла детей, а из того, что она потеряла
свое детство.
Идиллическое детство, когда она чувствовала себя абсолютно счастливой.
Вначале он не поверил ни слову из ее восхвалений. Но затем отдельные части
начали складываться в картину, имевшую вполне определенный смысл.
Она купалась в любви родителей, которые сотворили из нее богиню. Они обожали
свою маленькую красавицу, дочь-сокровище, и защищали ее от любых
неприятностей. Со стороны ее старшего брата не было никакой конкуренции за
родительскую любовь — он тоже, с ее слов, входил в число обожателей, будучи
в меру умным и обладая средней внешностью.
Было ясно, что Джорджиане доставляло удовольствие царствовать в семье. Она
получала все, что хотела: любовь, одобрение, похвалу, внимание. И
материальные в
...Закладка в соц.сетях
