Жанр: Любовные романы
В сладостном бреду
...очешь провести со мной ночь.
Она постаралась подавить раздражение.
— Женщины существуют не только для этого.
Он вновь откинулся на спинку кресла и посмотрел на нее из-под полуопущенных
век.
— Не все, согласен. Но ты как раз очень подходишь. — Нахмурившись,
он взглянул на ее косу, перекинутую через плечо. — Мне не нравится, что
твои волосы связаны. Я хочу, чтобы ты распустила их, как днем.
Она вспыхнула, вспомнив всю эту сцену наверху.
— Я всегда ношу волосы именно так.
— Распусти их.
— Они останутся так, как мне нравится.
— Если ты хочешь, чтобы я выслушал тебя, расплети косу.
Она стиснула зубы в раздражении. В конце концов, это требование вызвано
скорее плохим настроением, чем деспотизмом. Он вел себя, словно маленький
мальчик, которому отказано в невинном удовольствии. Она расплела косу и
встряхнула головой, волосы свободно расплескались, по плечам.
Он одобрительно кивнул.
— Очень хорошо. — Он перевел взгляд на ее белое платье, и она
сжалась от тревоги.
Но он только заметил:
— Ужасно. Ты в нем утонула.
Понятно, что именно этого и хотела Жасмин, но платье ее вполне устраивало, и
она не возражала.
— Оно чистое и опрятное.
— Ты бы выглядела лучше без...
— Я пришла просить об одолжении, — быстро сказала она, пытаясь
увести его с того опасного направления, которое принял их разговор.
— Я их не оказываю. Попроси Кадара.
— Я обращаюсь к вам. У меня нет выбора. Это надо сделать немедленно,
иначе...
— У меня кончилось вино. — Он встал и подошел к столу, на котором
стоял кувшин. — Продолжай, я слушаю. Я говорил тебе, что у тебя очень
приятный голос? Как мед...
Она не могла отвести от него взгляда. Странно, как такой огромный мужчина
мог двигаться так грациозно, подобно большому дикому зверю. Если он и
животное, то великолепное. С гривой буйных волос, рассыпанных по плечам, со
следами шрамов, он напоминал ей льва. У него были мощные бедра и икры,
мускулистый живот и гладкие ягодицы. Треугольник черных волос покрывал
широкую мощную грудь.
Он взглянул на нее, наливая себе вино в бокал.
— Ну, так говорил или нет?
Понадобилось несколько мгновений, чтобы вспомнить, о чем он спрашивает ее.
Что-то о голосе.
— Нет, вы сравнили меня с осой.
— Что ж, как знать, насколько это больно — быть укушенным осой? Быть
может, это — сладость меда и смертельная мука. — Он поставил на место
кувшин и повернулся к ней. — Как ты думаешь?
— Думаю, мне не захочется быть укушенной только для того, чтобы узнать,
каково это.
Он вернулся на свое место и сел.
— Так же, как и мне. Временами, когда до смерти устаю, я думаю, что
неплохо бы отдохнуть в вечном покое. — Внезапно бесшабашная улыбка
сверкнула на его лице. — Но так как я сомневаюсь, что возможен отдых в
преисподней, то меня туда можно загнать только силой.
Она уставилась на него в полном изумлении.
— Разве вы не уверены, что попадете на небеса? Вы солдат, а папа обещал
всем крестоносцам отпущение всех грехов и Божью милость.
— А за это они вырежут всех сарацин и отправят награбленную добычу в
Рим. — Он отпил вино из бокала. — Знаете ли, я даже не могу
вспомнить, сколько людей я загубил за свою жизнь. Однажды, когда я был пьян,
я попытался всех пересчитать, но их оказалось слишком много. Мне почему-то
кажется, что Бог не столь всепрощающ, как папа. — Он повел плечами,
словно сбрасывая тяжелую ношу, и быстро допил вино. — Поэтому я должен
радоваться, пока еще живу на этой земле.
Почему ей стало грустно за него? Он был грубияном и варваром, который
заботился только о своих собственных нуждах. Усталость и печаль, которые она
увидела, были, возможно, результатом выпитого им вина. И все же она
заговорила с ним мягче:
— Я уверена, вы ошибаетесь. Бог всех простит.
Он резко раскрыл глаза.
— И он простит Хассана за убийство вашего отца?
Она напряглась и не ответила.
— Кадар думает, что ты лжешь. Так, Tea из Димаса?
Она мгновение помедлила, затем сказала:
— Да.
Он пожал плечами.
— Это не имеет значения. Все лгут. Конрад поцелует меня завтра как
брата, а на следующий день пронзит мне сердце кинжалом. Поцелуй Иуды.
— Я никогда не лгу. — Она поправилась: — Только если не остается
выбора. А что Кадар?
— Кадар не лжет. — Он потер виски. — У меня начинает болеть
голова. Обычно это бывает лишь на следующий день. Если ты собираешься о чем-
то просить, то лучше сделай это сейчас. У меня резко портится характер,
когда я страдаю.
Его характер и так был достаточно скверным.
— Но какой смысл просить? Ведь вы сказали, что не станете ничего
делать.
— Проклятие! — Он гневно взглянул на нее. — Проси!
— Моим червям нужны листья, — выпалила она.
Он уставился на нее в полном изумлении, затем откинул голову и расхохотался.
— Листья?
— Совсем не смешно. С собой я взяла еще целый сверток, но мне пришлось
бросить его, когда я бежала от бандитов. Я полагала, что у меня еще есть
достаточно листьев в корзине, но там осталось всего несколько и...
Перестаньте смеяться.
— Я не могу. — Он потряс головой, его губы все еще растягивал едва
сдерживаемый смех. — Отпусти несчастных созданий и позволь им искать
свои собственные листья.
— Я не могу освободить их. Они мне нужны. — Она прошла вперед,
сжав руки. — Это шелковичные черви. Когда я приеду в Дамаск, я
использую их, чтобы делать шелк для моих вышивок. Возможно, я даже смогу
часть продать.
— Шелк... Так вот что ты делала в Константинополе?
Она кивнула.
— Великолепный шелк. Я вышивальщица одного из лучших шелковых домов в
городе. И я также помогала выращивать шелк. — Она помолчала. — Я
прошу об одолжении, но я в состоянии заплатить. Когда у меня будет свой
собственный Дом шелка, я смогу сделать все, что вы захотите. У меня талант,
а мои работы всегда охотно раскупались.
— Что ты хочешь?
— Завтра мне надо добраться до дальних холмов и поискать деревья
шелковицы.
— Шелковицы? А никакие другие не подходят?
— Нет. Это то, что они обычно едят. — Раз он слушает, есть надежда
убедить его. — Я говорила с торговцем, и он сказал, что они растут на
всем протяжении от Китая до этих мест. В Константинополе мы использовали
листья черной шелковицы, но здесь должна быть белая, что даже лучше.
— Само дерево белое?
— Нет, только плоды, но после того как дерево отцветет.
— А что если оно не цветет? — спросил он сухо.
— У него листья зубчатой формы. Я узнаю его. — Она перевела
дыхание. — Вы позволите мне?
Он опустил голову и закрыл глаза.
— Нет.
— Но вы должны разрешить, — сказала она с отчаянием. — Мне
очень нужны эти листья. Вы сразу же избавитесь от меня, как только у меня
будет достаточно корма для червей, чтобы они не сдохли, пока я доберусь до
Дамаска.
— Иди спать.
— Селин так рисковала, чтобы достать мне эту корзину... Я не допущу,
чтобы они погибли, — сказала она неуверенно. — Вам не надо ехать
со мной. Дайте мне лошадь, и я съезжу сама.
— Нет. — Он открыл глаза. — Иди к себе.
— Я не уйду, пока вы не пообещаете мне, что у меня будут листья.
Он потряс головой.
— Я пообещаю, если ты прекратишь стучать по моей бедной голове своими
пронзительными словами.
— Завтра?
— Завтра. Убирайся.
Она вскочила и бросилась к арочному выходу из зала. Она сделала все, что
могла, но, быть может, он слишком пьян, чтобы завтра вспомнить о своем
обещании, или рассудить, что слово, данное женщине, ни к чему его не
обязывает.
— И скажи Таше, чтобы она вернулась ко мне.
Она остановилась в дверях.
— Но я не знаю, где она. Вы ведь отослали ее в свою комнату.
— Сомневаюсь, чтобы она ушла. Таша очень настойчива.
— Вы выпили слишком много вина. Она не нужна вам. Позвольте бедняжке остаться в своей постели.
— Я здесь. — Женщина прошла мимо Tea и подбежала к Вэру. — Я
знаю, вы ведь больше не сердитесь на меня? — Она опустилась на колени
между его бедер. — Простите меня. Я сделаю все, чтобы вы забыли мою
провинность. — Она прижалась ртом к его восставшему фаллосу и принялась
ласкать его своим языком и руками. И он отреагировал. Нагло. Его руки сжали
подлокотники кресла, и он встретил ее взгляд поверх головы женщины. Его лицо
покраснело, и капли пота выступили на высоком лбу, полные губы чувственно
улыбались.
— Останься, — прохрипел он. — Посмотри. Я хочу, чтобы ты была
здесь.
Ее щеки вспыхнули огнем. Благовония, и мускус, и запах горящего дерева
проникли в ее ноздри. Комната наполнилась трепетом сладострастных вздохов,
звуков, запахов. Она едва могла вздохнуть.
Он поймал ее взгляд.
— Останься, — тихо повторил он.
Она повернулась и выбежала из зала. Быстрее — вверх по лестнице. Бешено
колотилось сердце, она вся дрожала. Возможно, он прав... он действительно
принадлежит Люциферу. Святые небеса! Она никогда себя так прежде не
чувствовала. Она и в самом деле хотела остаться с ними, где все пропитано
грехом и чувственностью.
Но она хотела не просто смотреть...
— Где эта чертова корзина?
Tea мгновенно открыла глаза и увидела Вэра, стоящего над ее кроватью.
— Что? — Она судорожно натянула покрывало на грудь и села,
сжавшись на постели.
— Что вы здесь делаете?
— Корзина.
— Она моя, — воскликнула она. — Вы не можете взять ее.
— Мне не нужна эта проклятая корзина. Мне нужен лист. Я должен взять с
собой лист, иначе я не смогу найти дерева.
Она в изумлении глядела на него.
— Вы собираетесь искать для меня дерево?
— Кажется, я ясно сказал, разве нет? — Он зевнул.
— Прямо сейчас?
— Мне не до твоих вопросов. Голова раскалывается, желудок скрутило, а
латы тяжелые, как подъемный мост в этом замке. Скажи мне, где эта чертова
корзина.
— У окна. — Она поспешила подняться, тщательно обмотав вокруг себя
покрывало, и прошла по комнате. — Но вам не нужен лист, я поеду тоже.
— Открывай корзину.
Tea развязала узлы на крышке и откинула ее.
— Там осталось не так много листьев.
Он брезгливо взглянул на копошащуюся серую массу.
— Боже, они выглядят так же, как чувствует себя мой желудок. — Дай
мне лист.
Она извлекла половинку листа.
— Вот кусок, правда, не очень большой. — Она углядела червяка,
прицепившегося к нему, и, осторожно сняв, стряхнула в корзину. — Но вам
это не нужно. Я помогу вам найти дерево.
Он брезгливо взял лист двумя пальцами и, резко развернувшись, направился к
двери.
— Ты останешься здесь. — Дверь за ним захлопнулась.
Tea поспешно скинула покрывало и натянула платье, затем подхватила сандалии.
Она не стала надевать их, а просто взяла в руку и выбежала из комнаты. Камни
лестницы, двора холодили босые ноги. Молодой солдат держал лошадь под уздцы,
пока Вэр садился на нее.
— Я пойду с вами. — Она прыгала на одной ноге, надевая
сандалии. — Вы поступаете неразумно. Без меня это может занять у вас
много времени.
Он не отвечал.
— Что, если вы вернетесь не с теми листьями?
— Тогда пойду снова и найду те, что нужны.
— А я помогу ему. — Кадар выехал из конюшни и направлялся к ним
через двор. — Но сомневаюсь, есть ли в этом необходимость, хотя мои
глаза так же зорки, как и у моих соколов. Я разгляжу самый маленький листик
с расстояния в милю.
— Ты также останешься, — сказал Вэр.
Кадар покачал головой.
— Я тебе нужен.
— Мне никто не нужен. Я еду один.
Кадар зевнул.
— Слишком рано, чтобы спорить. Возьми отряд, и я позволю тебе ехать без
меня.
Взгляд Вэра не отрывался от гор.
— Я не стану рисковать людьми, раз не могу предложить им добычи.
Риск? Tea растерянно уставилась на обоих мужчин.
— Тогда я вынужден быть с тобой, — настаивал Кадар. — Я
должен защищать то, что мне принадлежит.
— Я не принадлежу тебе.
Кадар послал лошадь вперед.
— Надеюсь, у тебя еда в том пакете? Мы же не можем, как черви, питаться
листьями.
— Ты не едешь.
Кадар улыбнулся Tea.
— Доверьтесь нам. Мы побеспокоимся, чтобы ваши черви не умерли с
голоду.
— Это не состязание сильных натур, — холодно сказал Вэр. —
Если ты попытаешься проехать через ворота, я выбью тебя из седла без всякого
сожаления.
— Вэр, я... — Кадар замолк, встретив взгляд Вэра. Он вздохнул. —
Как это сложно — владеть таким человеком, как ты. Ты будешь осторожен?
Вэр кивнул и направил лошадь к воротам.
На нем были доспехи. Tea насторожилась. Зачем кольчуга?
— Разве это опасно? Ведь он просто едет в горы.
Кадар хмуро смотрел вслед Вэру, пока тот не миновал ворот замка.
— Еще очень рано, — пробормотал он. — Возможно, опасность его
минует.
— Там что, бандиты?
Кадар покачал головой.
— Нет.
Когда Вэр скрылся из виду, Кадар повернулся к ней.
— Не огорчайтесь, это не ваша вина. Вы ведь не знали.
Она до сих пор ничего не знает, подумала Tea раздраженно. Все это лишено
смысла.
— Я всего лишь попросила его достать мне немного листьев шелковицы, а
вы ведете себя так, словно он направился завоевывать город.
Кадар улыбнулся.
— Тогда ему пришлось бы собрать армию. Но чтобы завоевать дерево
шелковицы, он, как человек чести, не мог никого взять с собой. Он
утверждает, что у него нет чести, но вы ведь понимаете, что это неправда.
— Я ничего об этом не знаю. Ясно одно, что вы поднимаете слишком много
шума из-за какой-то ерунды.
— Возможно, вы правы. — Он взял ее за локоть. — Но как бы то
ни было, мы ничем не можем помочь ему теперь. Нам остается только ждать. Не
желаете ли взглянуть на моих соколов?
— Вы занимаетесь соколами? — Она позволила ему увлечь себя к входу
в замок? — Для охоты?
— Частично для охоты. А еще просто потому, что нравится любоваться их
полетом. Нет ничего величественнее и прекраснее на земле, чем сокол, парящий
в небе. — Он остановился у входа в замок. — Но прежде всего вам
следует разговеться, пост вам ни к чему, вы еще очень слабы.
— Сегодня я чувствую себя намного сильнее, просто я немного устала.
— Усталость ведет к болезни. Поберегите свои силы. Они понадобятся вам
для того, чтобы выращивать своих червей. Вы на самом деле замечательная
вышивальщица?
— Самая лучшая в Константинополе. — Он прыснул со смеху. Она
посмотрела на него с удивлением. — Но это действительно так.
— Я и не сомневаюсь. Меня просто восхищает ваша очаровательная,
неподражаемая скромность. Нет, правда, я нахожу самоуверенность достойной
восхищения. Это как изысканный блеск драгоценности.
— Лорд Вэр рассказал вам о нашем разговоре? Я не совсем уверена, помнит
ли он что-нибудь из того, что я говорила ему прошлой ночью.
— Он помнит все. — Его улыбка погасла. — Иногда это очень
мучительно.
— Да. — У нее самой в душе немало такого, что она предпочла бы
забыть.
— Я так и думал, что вы поймете. — Кадар провел ее в большой
зал. — А теперь давайте с вами поедим, чтобы вы смогли от всего сердца
восхититься моими великолепными птицами.
3
— Это Альенора. — Он достал сокола из клетки. — Ну разве она
не красавица? Я назвал ее в честь Альеноры Аквитанской.
Птица и в самом деле была великолепная, стройная, с крепким загнутым клювом.
— Почему?
— Потому что она коварная, неистовая. Она любит свободу и яростно
сопротивлялась пленению. У меня ушел почти год на то, чтобы приручить и
натренировать ее. — Он усмехнулся. — Впрочем, я справился с этим
гораздо лучше, чем король Генрих II, который так и не смог покорить и
приручить свою Альенору, а потому он на долгие годы заточил ее в темницу.
— Это ваш отец рассказал вам о королеве?
— Мой отец оставил моей матери свое семя и больше никогда не
возвращался к ней. Мать говорила, что он погиб славной смертью в великой
битве с ее народом. — Он улыбнулся, глядя в соколиные глаза-
бусинки. — Жаль, что он так никогда и не узнал о своем самом знаменитом
деянии — о том, что причастен к моему появлению на свет.
Tea с удивлением отметила, что в его тоне не слышалось ни возмущения, ни
горечи.
— И вы простили его?
— Мальчишкой я ненавидел его. Моя мать умерла, когда мне исполнилось
пять лет, и мою жизнь на улицах Дамаска не назовешь легкой. Я был воришкой и
старался избегать как соплеменников своей матери, так и отца. — Он
посадил Альенору в ее клетку и открыл следующую. — Но я сумел подняться
над этим.
— Как?
— Я учился. Я стал воровать науку, как раньше — фрукты на базаре. Я
брал уроки у франков, и я учился у народа моей матери. — Он взял в руку
другого сокола. — К своему ужасу, я обнаружил, что и те и другие
правы... и одновременно не правы во многом. Как можно ненавидеть, если не
существует такой правды, которую нельзя было бы подвергнуть сомнению или
оспорить? — Он протянул ей вторую птицу. — Это Генрих. Он не такой
неистовый, как Альенора, и у него нет ее целеустремленности. Она никогда не
отступится, если преследует добычу. Я вообще обнаружил, что самочка часто
бывает более решительной и настойчивой, когда полностью расправляет
крылья. — Он встретил ее пристальный взгляд. — Разве вы сами этого
не замечали?
Его последние слова относились уже не к птицам. Она ответила:
— Но вначале она должна расправить крылья. — И затем добавила: — А
кроме того, всегда находится кто-то, кто хотел бы посадить ее в клетку и
использовать в своих целях. Даже вы, Кадар.
Он кивнул.
— Да, такова природа мужчины. — Он посадил сокола в клетку. —
Но когда их задача выполнена, я отпускаю их на свободу.
— А их задача — это охота?
— В действительности, перехват. — Он тщательно запер
клетки. — Саладин и некоторые французские предводители используют
почтовых голубей, передавая через них приказы своим отрядам. И мы решили
посылать соколов, чтобы быть уверенными, что голуби никогда не долетят по
назначению.
Кадар говорил очень спокойно и рассудительно, а у девушки прошел мороз по
коже. Перед ее глазами вспыхнула яркая картина: неистовая Альенора яростно
бьет несчастного голубя в небе.
— Жизнь — это всегда битва. Тут ничего не поделаешь. Остается лишь
выбрать сторону, на которой будешь сражаться, — сказал Кадар, прочитав
ее мысли. — Долетит голубь до цели, погибнут одни люди, остановит сокол
голубя — погибнут другие.
Его голос был ровен. И все же она как бы внезапно открыла другую, суровую,
темную, половину души Кадара.
— И вы выбрали сторону лорда Вэра?
— В настоящее время. — Он усмехнулся. — Мое несчастье в том,
что я спас ему жизнь. Теперь я просто не смогу перенести его гибели.
— Как это случилось?
— Я нашел его раненного, умирающего. Он бежал к Старцу с гор за
помощью.
— Старцу?
— Шейх Рашид эд-Дин Синан. Король ассасинов. Это было верное решение
Вэра. Никто не отважится вторгнуться во владения Синана без приглашения.
— А что же, в таком случае, делали там вы?
— Учился. — Он улыбнулся. — Необходимо знать жизнь во всех ее
проявлениях. Но временами встречается такое, о чем лучше не думать. Можно
умело ходить по темным тропам, но не следует заходить по ним слишком далеко.
Я тогда чуть не потерял себя и уже был готов бросить все и возвращаться в
Дамаск, когда нашел Вэра на горной тропинке. Я выходил его и забрал в
крепость Синана.
— От кого же он бежал?
Кадар помедлил с ответом, затем пожал плечами.
— Я не открою никакого секрета, которого не знал бы любой в этих краях,
если скажу вам, что он бежал от рыцарей-тамплиеров. Вы что-нибудь знаете о
них?
— То же, что и все, что это духовный рыцарский Орден. Его солдаты
лучшие в христианском мире и самые богатые, могущественные. Они предлагают
свои мечи и купцам, и королям за хорошие деньги. Николас однажды нанимал их
для защиты каравана, который он посылал в Каир. — Она замолчала,
пытаясь вспомнить что-нибудь еще о них. — Добрая часть их добычи идет
папе, но немало золота оседает и в их собственных сокровищницах. И они
приняли монашеские обеты.
— О да, и теперь вы, конечно, понимаете, почему папа так тепло
относится к этому Ордену. — Он нежно пригладил перья сокола согнутыми
пальцами. — И дает им такую власть, что они наводят больше страха, чем
Саладин.
— За что они преследовали лорда Вэра?
— К сожалению, они не любят блудных сыновей. Они предпочли бы стереть
его с лица земли.
Она покачала головой.
— Я ничего не поняла.
— Вэр был одним из рыцарей-тамплиеров, быть может, самым храбрым воином
в Ордене. Когда его изгнали оттуда, то сам Великий Магистр отдал приказ
уничтожить его.
Она уставилась на него в полном изумлении.
— Он был монахом?
Кадар прыснул со смеху.
— Да, я тоже поначалу считал это совершенно невероятным, пока хорошо не
узнал его. Его характер так сложен и противоречив, что вы и представить не
можете.
Перед ее внутренним взором немедленно возник облик Вэра в полутемном зале,
освещенном только огнем очага, с голой Ташей возле его ног, ласкающей его
фаллос своим ртом.
— Он — монах? — повторила она.
— Я порой говорю, что битва может так же волновать, как и женщина, а
рыцари-тамплиеры — это особое племя.
— Почему они изгнали его?
Улыбка Кадара погасла.
— Вам лучше поинтересоваться у него.
— Я не собираюсь его ни о чем спрашивать. — В каждой линии тела, в
каждой черточке лица воина Вэра из Дандрагона сквозила чувственность. Он не
смог бы вынести долгого воздержания. — Он не монах.
— Сейчас нет. — Кадар чуть наклонил голову. — Я рассказал
вам, от какой опасности бежал Вэр. А от чего спасаетесь вы, Tea из Димаса?
Она внутренне сжалась от этой внезапной атаки. Ее так поглотило разгадывание
сложной личности Кадара и попытки постичь невероятную, не укладывающуюся в
голове правду, которую он сообщил ей о лорде Вэре, что ее застиг врасплох
неожиданный вопрос.
— Я направляюсь в Дамаск, чтобы открыть собственный Дом шелка и
заниматься вышивкой.
— Похвальные намерения. Но эта страна не место для одинокой женщины.
Вам будет очень тяжело.
— В любой стране одинокой женщине приходится не сладко. Но со мной мое
мастерство, которое очень ценится здесь. Я смогу найти для себя место, пока
не заработаю достаточно денег, чтобы открыть свое дело. Дамаск давно
славится своими вышивальщицами, и их работы действительно великолепны.
— Но не так хороши, как ваши?
Она согласилась.
— У них не хватает фантазии. В настоящем искусстве замысел так же
важен, как и исполнение. Вышивальщицы Дамаска выполняют те же рисунки, что
век назад.
— Как давно вы занимаетесь этим ремеслом?
— С тех пор как себя помню. Меня совсем маленькой девочкой посадили
вязать коврики. Но моя мать убедила его, что мне лучше быть вышивальщицей.
— Его?
Каждый ее ответ скрывал в себе новую ловушку. Единственный способ избежать
этого — совсем не отвечать. Она отвернулась от клеток
...Закладка в соц.сетях
