Жанр: Любовные романы
Гадкий утенок
...ольше говорить о себе он не станет.
Тогда она попробовала зайти с другой стороны:
— Расскажите мне о Гардо.
— Что именно вас интересует?
— Все, что знаете.
Танек криво улыбнулся:
— Уверяю вас, вряд ли мой рассказ доставит вам удовольствие.
— Когда вы с ним впервые столкнулись?
— Несколько лет назад, в Гонконге. Мы занимались одним и тем же
бизнесом, хотя сфера его интересов была шире, чем у меня.
— То есть и вы, и он были преступниками, — подытожила Нелл.
Танек пожал плечами:
— Однако моя организация была компактней. Это мой стиль работы.
— Почему?
— Я вовсе не собирался заниматься такого рода бизнесом всю свою
жизнь. — И Танек с важным видом добавил: — Вообще-то я всегда мечтал
стать нейрохирургом.
Нелл недоверчиво уставилась на него, и Танек хмыкнул:
— Шучу. На самом деле я хотел заработать побольше денег и уйти на
покой. Когда человек слишком успешно делает карьеру в незаконном бизнесе, он
рискует впасть в одну из двух крайностей; либо заняться наркотиками и
навсегда увязнуть в войне с обществом, либо свихнуться на жажде власти, а
это еще хуже. Вот почему я всегда действовал крайне деликатно.
— В это трудно поверить, — скептически заметила Нелл.
— О, я был весьма деликатен. — И Танек добавил: — Насколько это
было возможно.
— А Гардо, стало быть, деликатным не был.
— Нет, Гардо с самого начала хотел стать Господом Богом. — Николас
немного подумал и поправился: — Или же Цезарем Борджиа. Не знаю точно.
Возможно, все-таки именно Богом. Таинственность и интриги, окружавшие Цезаря
Борджиа, нашему другу, несомненно, импонируют, но вряд ли ему нравится конец
жизненного пути прославленного герцога.
Нелл нахмурилась, чувствуя, что Танек пытается увести разговор в сторону.
— Как же вы с ним все-таки встретились?
— Там была одна древнекитайская ваза, на которую мы оба положили глаз.
И Гардо велел мне посторониться. Гардо был сильнее, а начнись война, мне это
обошлось бы дороже, чем дюжина ваз.
— Понятно.
— Нет, вряд ли вам это понятно, — покачал головой Танек. — На
моем месте вы приняли бы вызов и сцепились с оскорбителем не на жизнь, а на
смерть.
— Я этого не говорила.
— Я еще в раннем возрасте уяснил: прежде чем ввязываться в драку, нужно
прикинуть все
за
и
против
. Мне было что терять, и к тому же от меня
зависели мои друзья.
— Такие, как Фил Джонсон?
— Да, он был одним из них.
— Он ведь и сейчас работает на вас?
— Время от времени. Когда я скопил достаточно денег, я распустил свою
организацию. Кое-кто из моих товарищей не захотел переходить на работу в
другие аналогичные организации, где бы их приняли с распростертыми
объятиями.
— И вы помогли им начать новую жизнь, да?
— Конечно, не мог же я их просто взять и бросить, — пожал плечами
Танек. — Я за них отвечал.
Итак, Танек не предает друзей. Жаль. Нелл не хотела, чтобы этот человек
вызывал в ней восхищение. Затеяв разговор, она надеялась как можно больше
узнать о Гардо, но получилось так, что одновременно она как бы узнавала и
Танека. Решив вернуться к главному, она спросила:
— Вы уступили ему, но он не угомонился и убил вашего друга, да?
— Нет, это произошло позднее. — Танек встал, потянулся. —
Однако пора спать.
Снова он от нее отгородился.
— Вы мне почти ничего не рассказали о Гардо, — быстро сказала
Нелл.
— Ничего, времени у нас еще много.
— Я не хочу тратить его попусту. — Она встала. — Я знаю, у
вас обширные связи. Если мы будем сидеть здесь без дела, не могли бы вы пока
выяснить, зачем Гардо понадобилось меня убивать?
— Почему вас это интересует? — То есть как
почему
? Я должна
разобраться в той истории. Мне надоело блуждать в потемках.
— Это что, может изменить ваши планы?
— Нет.
— Тогда не отвлекайтесь на второстепенные вещи.
— Для меня это не второстепенная вещь.
Танек смотрел на нее и ничего не говорил. Она поняла, что ее просьба
выполнена не будет.
— Ладно. Но прямо с завтрашнего дня вы станете учить меня. Я хочу уметь
драться так же, как и вы.
— Вы никогда от своего не отступаетесь, верно?
— Если бы я могла за себя постоять, Марицу не удалось бы сбросить меня
с балкона.
И Джилл осталась бы жива...
Эти непроизнесенные слова подразумевались сами собой.
— Начнем послезавтра, — коротко сказал Танек. — Завтра я
должен съездить с Джином на ранчо.
— Вы что, тянете время? — с подозрением взглянула на него Нелл.
— Ничего подобного. Успеете еще научиться убивать и калечить. Правда,
Гардо и Мариц преподали бы вам эту науку лучше, чем я.
— С меня хватит и вас.
— Не хватит. Кстати говоря, вы подумали, что с вами будет потом? Не так-
то просто жить, чувствуя себя убийцей.
— Это будет не убийство, — возразила Нелл.
— Вот видите, вы уже сейчас занимаетесь самообманом. То, что вы
намерены предпринять, — самое настоящее убийство. Вы хотите лишить
жизни другого человека. Неважно, какими при этом вы руководствуетесь
мотивами. Люди с вашим воспитанием приучены с самого детства относиться к
акту убийства с отвращением.
— Люди с моим воспитанием нечасто получают такой стимул, какой получила
я.
— Это верно. Вы не похожи на ту женщину, с которой я познакомился на
Медасе. Но душа-то у вас та же самая. Себя не переделаешь.
— Чушь собачья.
— Вот как? Вы хотите быть холодной, жесткой и решительной. Но с Таней и
Питером у вас, по-моему, не очень-то получилось.
— Таня и Питер — одно, Мариц и Гардо — совсем другое.
— Но вы есть вы.
— Вы думаете, у меня это не получится? Ошибаетесь.
— Хотелось бы думать, что не ошибаюсь, — устало вздохнул Николас.
Нелл упрямо покачала головой.
— Послезавтра в восемь утра начинаем. Будьте в спортивной одежде.
Завтрак не ешьте. — С этими словами он повернулся и вышел.
Он ошибается, сказала себе Нелл. Она не проявит слабости. Даже если не
удастся сохранить холодную отчужденность, ее главную опору и защиту,
обратного пути все равно нет.
— Питер, — позвала она. — Пора идти спать...
Оказывается, овчарка и Питер за это время успели отлично подружиться: голова
Сэма покоилась на коленях мальчика, и лицо Питера лучилось счастьем.
Значит, если чего-то очень хочешь, может произойти чудо. Танек прав.
Нелл была очень рада за Питера. Парнишка ужасно хотел подружиться с
овчаркой, и ему это удалось.
Я тоже своего добьюсь, подумала она. Вспомнила, с какой уверенностью
возражал ей Танек, и нахмурилась. Николас — человек с железной волей, он
сделает все от него зависящее, чтобы прав оказался он, а не Нелл.
Но ведь Нелл — не овчарка. Она к нему ластиться не будет.
— Идем, Питер, — резко сказала она. — Пора спать. Поиграешь с
Сэмом завтра.
Отлично. Оказывается, баба сдохла.
Мариц положил трубку и удовлетворенно улыбнулся. Все устроилось самым
наилучшим образом. Правда, Нелл Калдер умерла не на Медасе, а чуть позже, но
это, в сущности, неважно. Можно доложить боссу, что работа выполнена.
А вдруг это не так?
Довольная улыбка сползла с его лица. Гардо говорил, что баба осталась в
живых. Надо отдать ему должное — ублюдок редко ошибается.
Мариц будет выглядеть полным идиотом, если окажется, что на самом деле Нелл
Калдер жива, а запись о ее смерти — липа. Гардо не любит идиотов.
На всякий случай нужно проверить.
Мариц сосредоточенно стал изучать собранные данные. С чего начать? С
больницы?
Нет, там слишком много народа.
Лучше начать с погребальной конторы Джона Бирнбаума, занимавшейся похоронами
и кремацией.
Приняв решение, Марнц вновь заулыбался.
— Вот подарок. — Танек бросил на диван рядом с Нелл большой
сверток.
Она удивилась:
— Я думала, что вы поехали на ранчо.
— Поехал. Но на обратном пути завернул в город. Разворачивайте.
Развязывая ленту, Нелл сказала:
— А Питер еще не вернулся.
— Он и не вернется. Парень понравился Джину, и тот разрешил ему
остаться на несколько дней. Если они споются, Джин возьмет его с собой в
горы.
— С Питером там ничего не случится?
— С ним все в порядке. Он просто счастлив — там ему и овцы, и собаки.
Да, подумала Нелл, перед таким искушением Питеру трудно было устоять.
Наконец она развернула пакет. Холст, краски, кисти.
— Что это?
— Вы же сами сказали, что с Михаэлы нужно портреты писать.
— Я не говорила, что буду заниматься этим сама.
— Но вам ведь этого хочется.
— У меня не будет для этого времени.
— Ах да, мы же будем готовиться к убийству, я совсем забыл. Кстати, мои
уроки небесплатны. В качестве вознаграждения вы должны написать несколько
картин, которыми я украшу стены своего дома.
— И повесите их рядом с Делакруа? — ехидно осведомилась Нелл.
— А что такого? Я люблю и поощряю искусство родного края. Мои горы, мои
слуги и все такое.
Опять тот же инстинкт собственника.
— Наймите себе другого художника, — сказала Нелл, кладя холст на
пол.
— А я хочу, чтобы художником были вы. Условия такие: один час
подготовки к убийству за два часа работы с холстом. Договорились?
— Зачем вам все это нужно? — возмутилась Нелл. — Вы что же,
думаете, что целительная сила искусства сотворит в моей душе чудо?
— Как знать. Хуже от этого, во всяком случае, не будет.
— Не хочу попусту тратить время.
— Когда-то вы не считали искусство пустой тратой времени. — Он
смотрел ей прямо в глаза. — Я дал вам слово, и я его сдержу. Один час
тренировки в день вы получите от меня бесплатно. Но, если хотите иметь
дополнительные задания, придется расплачиваться работой.
— На моей живописи вы не разбогатеете.
— Но и не разорюсь. — Он улыбнулся. — Вам от этого тоже хуже
не будет.
Нелл отрицательно покачала головой.
— Ну так что, договорились? — настаивал он.
А собственно, почему бы и нет? Можно будет самой регулировать
продолжительность тренировок. Нелл взглянула на холст и краски, сердце ее
сжалось от волнения. С кухни доносился грохот посуды — Мнхаэла готовила
ужин. Какое интересное у нее лицо...
— С одним условием: вы сами убедите Михаэлу чтобы она согласилась мне
позировать.
— Ну уж нет. Вы художница, вы ее и уговаривайте.
— Это что, очередной сеанс психотерапии?
— Нет, просто я до жути ее боюсь, — улыбнулся Танек.
Похоронная контора Бирнбаума сияла в темноте огнями, похожая на помещичью
усадьбу: классические колонны были подсвечены прожектором, установленным на
аккуратно подстриженном газоне.
Пустая трата денег, подумал Мариц. К чему покойникам столько церемоний?
Хотя, конечно, дело не в покойниках. Избавляясь от трупов, гробовщики
зарабатывают кучу денег. Кровососы проклятые! Сколько на них деньжищ ушло,
когда нужно было похоронить отца.
Но у
Максвелла и сына
заведение, конечно, было попроще. Оно находилось на
шумной улице в самой гуще детройтских трущоб. Мариц тогда был слишком беден,
чтобы его сочли важным клиентом. Папаша Максвелл до Марица не снизошел,
отправил голодранца к сыну. Мариц сидел напротив прыщавого сосунка,
вознамерившегося обобрать его до последнего цента, и кипел от беспомощной
ярости.
Больше всего он хотел в тот момент вцепиться ублюдку в горло руками, пока у
того глаза из орбит не вылезут.
Тогда еще Мариц не умел обращаться с ножом.
Двери конторы распахнулись, оттуда вышла группка скорбящих. Заплаканные
глаза, приглушенные голоса, а сами, поди, не нарадуются, что возвращаются из
мира мертвых в мир живых.
Мариц взглянул на часы. Девять. Контора должна закрываться. Еще пятнадцать
минут подождать, и можно приступать к делу.
Скорбящие расселись по машинам, и через пару минут стоянка опустела. Мариц
тоже когда-то был скорбящим. Ведь он любил своего отца. Жалко, что отец умер
так рано. Лучше бы мамаша сдохла, подлая сука. Все произошло само собой,
Мариц ни в чем не виноват. Он лишь слегка толкнул папашу, а тот уж сам
грохнулся с лестницы. Эх, надо было мать-стерву спихнуть.
Из здания вышел молодой человек в темном костюме, свернул на служебную
автостоянку. Должно быть, какой-нибудь из подручных вампира. А может, у
Бирнбаума тоже есть сын. Насвистывая, молодой человек уселся в голубой
олдсмобиль
, припаркованный возле роскошного
кадиллака
.
Между прочим,
кадиллак
совершенно новый. Судя по полученной информации,
куплен всего через неделю после предполагаемой кремации Нелл Калдер. За
покупку Бирнбаум заплатил наличными.
Интересная деталь, ее Мариц сразу отметил.
В вестибюле погас свет.
Мариц подождал, пока
олдсмобиль
скроется за углом, затем вышел из машины,
подошел к дверям и позвонил.
Никакого ответа.
Он позвонил еще раз, потом, минуту спустя, еще.
Свет в вестибюле зажегся, дверь приоткрылась. Изнутри пахнуло холодом и
терпким ароматом цветов.
Джон Бирнбаум оказался толстячком в строгом сером костюме, с прилизанными
седыми волосами.
— Вы что, хотели попрощаться с телом? Сожалею, но мы уже закрылись.
Мариц покачал головой:
— Нет, хочу задать кое-какие вопросы. Я знаю, что уже поздно, но все-
таки позвольте войти.
Бирнбаум заколебался. Не хочет куш упускать, подумал Мариц. — У вас
утрата? — сочувственно спросил Бирнбаум и посторонился.
Мариц вошел, плотно закрыл за собой дверь, улыбнулся.
— Вот-вот, утрата. Об атом мы и потолкуем.
Нелл стояла в дверях, наблюдая, как Михаэла орудует в кухне. Руки Михаэлы по
локоть были перепачканы мукой. Она раскатывала на доске тесто быстрыми,
четкими, грациозными движениями.
— Вам что-нибудь нужно? — спросила она, не поднимая головы.
От неожиданности Нелл ляпнула первое, что пришло в голову:
— Что это вы делаете?
— Бисквиты.
— За завтраком вы угостили нас превосходным печеньем.
— Знаю.
Разговор обещал быть нелегким.
— Вы очень заняты, да?
Михаэла кивнула.
— Очень мило с вашей стороны, что вы позволили Питеру пожить у вашего
мужа на ранчо.
— Он там никому не помешает. — Михаэла отложила скалку и стала
нарезать тесто. — Если бы он мешал, его бы не оставили. У Джина нет
времени на глупости. Мальчишка простоват, но он совсем не дурак. Он как
ребенок, а детей можно учить. — Она говорила короткими, отрывистыми
фразами, в такт движениям рук. — А что нужно вам?
— Ваше лицо.
Михаэла на миг замерла.
— По-моему, ваше лицо будет получше моего, — ответила она.
— Я имела в виду... Мне хотелось бы сделать ваш портрет.
Михаэла уже раскладывала бисквиты на противне.
— У меня нет времени позировать.
— Я могу делать наброски, пока вы работаете. Это займет не так уж много
времени.
Михаэла ответила не сразу.
— Вы что, художница?
— Не совсем. У меня нет на это времени. Я пишу картины, только когда...
Нелл запнулась, поймав себя на том, что автоматически дает точно такой же
ответ, как в прежней жизни, до Медаса. Но ведь у нее теперь нет ни Ричарда,
ни Джил. Подавив приступ боли, она поправилась:
— Да, я художница.
Ей самой показалось странным, как прозвучали эти слова.
Михаэла испытующе посмотрела на нее и кивнула:
— Валяйте, рисуйте. Только под ногами не путайтесь.
Нелл обрадовалась:
— Сейчас, только альбом принесу.
— Я ради вас на месте стоять не буду.
— Ничего, я приспособлюсь.
Однако это было легче сказать, чем сделать. Михаэла ни секунды не стояла на
месте. Для женщины с таким бесстрастным лицом она обладала слишком неуемной
энергией. Испортив несколько листов. Нелл решила сделать наброски отдельных
деталей лица. Начала она с глубоко посаженных глаз.
Дело сразу пошло на лад. Потом она соединит детали вместе...
— Что вы здесь делаете?
Нелл вздрогнула. Впервые за последний час Михаэла разомкнула уста.
— Ничего. Я здесь в гостях.
Михаэла чуть качнула головой:
— А Николас сказал, что вы останетесь до зимы. Столько времени не
гостят.
— Я постараюсь вам не мешать.
— Мне-то что? Если Николасу так лучше, я могу и потерпеть. — Он
сказал, что настоящие хозяева здесь вы и Джин.
— Так оно и есть, но Николас постепенно обвыкнется. Должно пройти
время.
— Обвыкнется?
Михаала пожала плечами:
— Ему трудно прикипеть душой к месту. Но он этого хочет, а это главное.
Поживем — увидим.
— Вы хотите, чтобы он здесь остался?
Михаэла кивнула.
— Он нас понимает и не мешает нам. А другой хозяин может оказаться
глупым и неподдающимся воспитанию.
— Значит, вы воспитываете Николаса? — Удивилась Нелл.
— Конечно. Его воспитывать легко. Он человек волевой, умный. Со
временем приноровится.
— А мне казалось, что сила волн мешает человеку приспосабливаться к
обстоятельствам.
— Здешняя земля слабаков не любит. — Михаала взглянула на
Нелл. — Пережевывает их и выплевывает.
Карандаш замер над листом бумаги.
— Вы думаете, что я слабая?
— Не знаю. А вы сами-то как думаете?
— Я не слабая.
— Тогда вам не из-за чего тревожиться.
— Вы ведь не хотите, чтобы я здесь оставалась.
— Мне все равно. — Михаэла достала из духовки противень. —
Только не увозите отсюда Николаса. Можете с ним разговаривать, улыбаться,
даже спать с ним. — Теперь она взялась за сковородку. — Но когда
уедете, оставьте его здесь.
Нелл возмущенно встрепенулась.
— Я не собираюсь с ним спать! Я прнехала сюда не за этим.
Михаэла пожала плечами:
— Рано или поздно это произойдет. Он мужчина, а до вас ближе, чем до
женщин в городе. — Она потыкала спичкой в бисквиты. — Такая
женщина, как вы, не оставит мужчину равнодушным.
— Он смотрит на меня другими глазами.
— Все мужчины смотрят на женщин одинаковыми глазами. Естественная
реакция. Уже потом они понимают, что, кроме тела, у нас еще есть и душа.
— С вашей точки зрения, решать будет Николас, а не я?
— Вам нравится на него смотреть. Вы все время на него смотрите.
Неужели? Ну разумеется, Михаэла права. На Николаса трудно не смотреть. Он и
в толпе-то сразу обращает на себя внимание.
— Это неважно. Между нами ничего такого нет.
— Ну, вам виднее. — Михаэла отвернулась. — Некогда мне
болтать. Обед скоро. Нужно посуду расставлять.
Нелл вздохнула с облегчением. Конечно, Михаэла ошибается, но разговор принял
слишком уж щекотливое направление.
— Вам помочь? — спросила она.
— Нет. — Михаэла доставала из шкафа посуду. — Сходите лучше в
конюшню, позовите Николаса.
Нелл отложила альбом, встала.
— Иду.
Когда она вошла в конюшню, Николас чистил скребницей гнедого жеребца.
— Пора обедать, — сказала Нелл, останавливаясь в дверях.
— Сейчас приду.
Нелл смотрела, как он ровными, аккуратными движениями расчесывает коню
гриву. Он всегда действует так — расчетливо и эффективно, подумала она. В
старых джинсах и свитере Танек выглядел не хуже, чем в смокинге. Сразу было
видно, что работой конюха он ничуть не гнушается. Можно подумать, он всю
жизнь только этим и занимался. Как мало был похож Танек, которого Нелл
впервые увидела на Медасе, на этого ковбоя.
— Что это вы затихли? — спросил Николас, не поднимая
головы. — О чем вы думаете?
— У вас хорошо получается. Вы разбираетесь в лошадях?
Он улыбнулся.
— Учусь. До того как я здесь поселился, лошадей я видел только в
британском клубе по конному поло.
— Вы состояли в британском клубе?
— Не совсем. Мальчишкой я работал там на кухне, мыл посуду.
— Трудно себе представить вас, моющим посуду.
— Правда? А в то время это было для меня большой удачей. До того я мыл
полы в борделе, где работала моя мать.
— О Господи...
Танек оглянулся через плечо.
— Весьма вежливый комментарий с вашей стороны. Я вас смутил?
— Нет, но я... — Нелл запнулась и тут же разозлилась сама на
себя. — Это не мое дело. Я не собиралась вмешиваться в вашу частную
жизнь.
— Ничего страшного. Я свою мать почти не помню. Гораздо лучше ко мне
относились другие шлюхи. Мать была американкой, приехала в Китай с другими
хиппи, чтобы найти
истинный свет
. К сожалению,
истинный свет
она видела,
лишь когда накачивалась наркотиками, поэтому пребывала в этом состоянии
почти все время. Она умерла от слишком большой дозы, когда мне было шесть
лет.
— И долго вы прожили в публичном доме?
Танек призадумался.
— Мне было лет восемь, когда я перебрался в клуб. А в двенадцать лет
меня оттуда вышибли.
— Почему?
— Повар сказал, что я украл три коробки черной икры и продал ее на
сторону.
— Это правда?
— Нет, повар сам стащил икру, но на меня свалить вину было
проще. — Голос Танека звучал совершенно бесстрастно. — Я не мог за
себя постоять, заступиться за меня тоже было некому.
— И вы можете говорить об этом так спокойно?
— Дело давнее. К тому же я получил ценный урок. Во-первых, я научился
себя защищать, а во-вторых, стал осторожным.
— Что произошло потом? Вам было куда податься?
— На улицу. — Танек отложил скребницу и погладил жеребца по
морде. — Там мне преподали еще более полезные уроки, но вам о них лучше
не знать. — Закрывая двери конюшни, Танек поправился: — Хотя теперь мои
знания могут вам и пригодиться. В основном это были всякие гнусные трюки и
способы делать другим больно.
Нелл попыталась представить, что такое — жить в гонконговских трущобах
одинокому мальчику двенадцати лет.
Танек насмешливо заметил:
— Вы смотрите на меня так же жалостно, как на Питера. И глаза стали добрые-
добрые.
Нелл быстро отвернулась.
— Я ненавижу тех, кто измывается над детьми. Вы, насколько я помню,
того же мнения.
— Но я, в отличие от вас, при этой мысли не раскисаю.
— Я и не думала раскисать.
— А то я не видел. Не думайте, что все дети похожи на Джилл. Я был
маленьким жилистым ублюдком с острыми зубами и цепкими когтями. — Он
смотрел ей прямо в глаза. — Вам кажется, что вы сильно изменились, но в
глубине души вы остались такой же чувствительной. А чувствительность
означает слабость. Слабость же приводит к смерти.
— Значит, я избавлюсь от чувствительности. —
Нелл направилась к дому.
— Если обед остынет, Михаэла оторвет нам голову.
— Этого мы не допустим. — Танек ускорил шаг. — Как вы с ней
уживаетесь?
— Неплохо. Она позволила мне рисовать ее. — Нелл
поморщилась. — При условии, что я не буду путаться у нее под ногами.
— Ну и как, получается?
— Вроде бы ничего. — Нелл покосилась на него. — Но не
надейтесь, что за этим приятным занятием я забуду о главном.
— Надеяться никогда не вредно. Пока все идет по плану.
— Я сегодня рисовала три часа. Это значит, что за вами должок.
Танек саркастически улыбнулся, открывая перед ней дверь.
— Значит, вот чем объясняется ваша любовь к искусству.
Нелл отрицательно покачала головой. Странный человек Танек: холодный,
жесткий, но в то же время с твердыми представлениями о справедливости и
ответственности. Поразительное сочетание, особенно если учесть, в каких
условиях формировался его характер.
Поистине Танек — человек незаурядный.
Вы на него все время смотрите
.
Кажется, именно так сказ
...Закладка в соц.сетях
