Жанр: Любовные романы
Звонок с того света
...ше встретиться с
ней с глазу на глаз. Ты выудишь у нее больше информации.
— Не хочется оставлять тебя здесь одну.
Его рука опять принялась ласкать ее, и Саманта только сейчас осознала, что,
свернувшись калачиком на диване, приняла довольно соблазнительную позу.
Неужели я опять поддамся ему?
— была последняя мысль, промелькнувшая в ее
усталом мозгу, прежде чем она подставила губы для его поцелуя.
Глава 27
— Взгляни на ее шею, — посоветовал Бентсу Монтойя, по-хозяйски
расхаживая по тесному номеру дешевого отеля, где на кровати лежал труп в
молитвенной позе — руки сложены на груди, а рядом на ночном столике
расплавленный стеарин от догоревшей свечи. — Те же ранки, но по-другому
расположены. Он душил ее ожерельем, тем, что было на ней.
— Или тем, что принес с собой, — с трудом выдавил Бентс, лишь ради
того, чтобы тупо не молчать.
Вид мертвого женского тела с каждым разом доставлял ему новые мучения, о
чем, конечно, не стоило признаваться напарнику.
— И еще он прихватил себе сувенир. — Монтойя указал на разорванное
ухо жертвы. В другом одиноко поблескивала дешевая сережка.
— Радио было включено?
— Да, и настроено на ту самую волну.
Бентс перевел взгляд на ночной столик, где лежала стодолларовая банкнота с
выколотыми глазами на портрете Бенджамина Франклина. Все детали сходятся, но
что это значит? И о чем желает поведать убийца? Как расшифровать его
поступки? Почему ослеплен бедняга Франклин, чей портрет печатается на
деньгах уже много лет? На что намек? На то, что мы, копы, слепы и беспомощны
перед ловким преступником?
— Время смерти?
— Как обычно — около полуночи. Медэксперт еще пробивается сюда сквозь
пробку. Услышим, что он скажет, — будем знать точнее. — Монтойя
вдруг сник, но не от усталости. — Девчонка вроде бы помоложе прежних.
Впервые в жизнерадостном и циничном Монтойе Бентс уловил нотки печали и
сочувствия к жертве.
Она моложе моей Кристи
, — подумал Бентс, и его лицевые мускулы вдруг
окаменели. Он на секунду испугался, что потерял дар речи. Пусть девчонка
занималась нехорошим промыслом, пачкала себя ради денег, но она была чья-то
дочь, и, возможно, ее родители верили, что их ребенок благополучно учится, а
свободное время проводит в приличной компании. Как часто старшее поколение
слепо насчет своих детей! Не на это ли указывал убийца, лишая зрения мудреца
Франклина?
— Возиться с опознанием не придется, — сообщил Монтойя. — Тут
на месте сумочка со всеми документами и девичьим барахлом. Данные уже
прокрутили на компьютере. Местная девчонка, несколько приводов за наркотики,
ничего серьезного. И вот еще на что стоит взглянуть...
Он повертел перед глазами Бентса визитную карточку доктора Саманты Лидс с
добавленными от руки цифрами ее домашнего телефона. Карточка была изрядно
помята.
— Не смыкается ли тут цепочка? — резонно заметил Монтойя.
Цепочка смыкается, но кто и зачем ее сплел?
И зачем нужно столько жертв, чтобы затянуть петлю на шее Саманты Лидс? Бентс
не мог уразуметь замысла постановщика этого спектакля. Или все надо списать
на фантазию безумца, неподвластную логике? И все, что остается, это ждать
промаха с его стороны?
— Кто снимал номер? Он или девчонка?
— Он, и платил наличными. Женщина-портье помнит лишь его черные очки.
Можешь ее допросить.
— Как он расписался?
Джон Фазер1. Как тебе это понравится?
1Oт английского Father — отец.
— Адрес?
— Хьюстон.
Монтойя сделал паузу, готовя сюрприз, а затем назвал адрес. Дома под таким
номером не существовало в природе, но улица была та самая, на которой жила
Анни. Бентс поежился. Сюрприз, подготовленный Монтойя, не доставил ему
особой радости, хотя проявилось еще одно звено погруженной пока во тьму
цепи.
— Где портье?
— На месте. Я, кажется, вытряс из нее все, что мог.
—
Отец Джон
показал ей какой-нибудь документ?
— Нет, конечно. Здесь такое и не требуется. Расплатился за
пятидесятидолларовый номер стодолларовой купюрой. Получил сдачу. При нем,
естественно, не было никакого багажа. Здесь никто не задает вопросов.
Постояльцы вправе приводить к себе кого угодно.
Бентс молча направился на лестничную площадку и нажал кнопку вызова лифта.
Монтойя догнал его.
— Хочешь прокатить портье по второму кругу? Сжалься... девчонка и так в
истерике.
— Она единственный свидетель, кто общался непосредственно с
Джоном
и
может что-то вспомнить. Надо давить на нее, пока впечатления еще не стерлись
из памяти.
— Согласен, поехали.
Скрипящий лифт долго опускал их вниз. Отель знавал когда-то лучшие времена,
но теперь холл выглядел обшарпанным, ковры поистерлись, а многие лампочки в
люстрах и канделябрах перегорели, и никто не озаботился их заменить.
Бентс сверкнул своим полицейским значком в глаза женщине за стойкой,
облаченной в строгий наряд — белая блузка и обтягивающая черная юбка до
колен.
— Вам нужна не я, — тут же догадалась она. — Я заступила на
работу только что, а бедняжку Лукрецию мы отхаживаем как можем.
Женщину явно разбудили и вытащили из дома на внеурочную замену, но никакого
раздражения она не выказывала и была профессионально вежлива.
Лукреция, более молоденькая, но причесанная и одетая точно так же, появилась
из задней комнаты, шмыгая носом и с красными от слез глазами.
— Вы дежурили в эту ночь?
Девушка быстро кивнула. Хорошенькая, ни в чем не повинная куколка, честно
зарабатывающая себе на жизнь в притоне грязного разврата.
— И вы регистрировали постояльца в тот номер, где потом был обнаружен
труп?
Лучше бы Бентс не употреблял это слово. Девушка едва не потеряла сознание.
Она закрыла лицо руками и сложилась словно от удара.
Бентсу пришлось подождать, пока она не возьмет себя в руки.
— У вас была возможность разглядеть его, когда он регистрировался. Чем
он вам запомнился?
— Он был симпатичным на вид. Я уже говорила это.
— Чем симпатичен? Поведением? Внешностью?
— И тем и другим. Приятный, красивый мужчина... Около тридцати,
наверное. На вид сильный... наверное, специально
качается
. Брюнет, такой,
знаете, жгучий... но определенно не латиноамериканец. И очки... совсем
черные стекла... в них все отражалось...
При этом воспоминании ее хрупкие плечики вновь задрожали.
— Что еще? — терпеливо, но настойчиво расспрашивал Бентс.
Лукреция наморщила лобик, припоминая подробности.
— Ах да! У него лицо было поцарапано — будто веткой или ногтями, но не
очень сильно.
— Как он был одет?
— Во все черное. Футболка, джинсы, черная кожаная куртка. Немножко
странно при такой жаре, как сейчас.
— Вас это не насторожило?
— В каком смысле?
— Такой траурный вид?
— Вы правы. Я немного занервничала, но больше из-за этих черных очков.
Однако он так приятно улыбнулся... И вел он себя спокойно и уверенно, не как
некоторые. К нам разные типы заходят... И, бывает, подумаешь, какая женщина
согласится с ним лечь... Ой, я что-то не то говорю... Надо было мне
довериться первому впечатлению, может, и не случилось бы такое... А он меня
чем-то обаял и ввел в заблуждение... Я ведь виновата, да?
Слезы полились из глаз бедняжки, смывая остатки туши с ресниц.
— Вы должны нам помочь, Лукреция. Причем не откладывая. В нашем участке
вы встретитесь с художником, и он сделает с ваших слов портрет убийцы. Это
тяжелая работа, но она необходима. А компьютер довершит остальное. Придется
напрячь свою память.
— Я готова, — всхлипнув, произнесла девушка. — Лишь бы я
могла помочь, — добавила она уже твердо.
— Вы молодец, Лукреция, — искренне похвалил ее Бентс, чувствуя,
как адреналин наконец-то впрыскивается в кровь. Решимость этой хрупкой
девушки с осиной талией вселяла в него надежду, что демона ночного Нового
Орлеана можно выловить и вытащить из тьмы на солнечный свет.
Эстелла Фарадей заметно сдала. Девять лет, проведенные в одиночестве, без
супруга и детей, и в основном потраченные на теннис в престижном загородном
клубе под обжигающим техасским солнцем, прибавили ей загара, но не здоровья
и энергии. Таю с последней их встречи она запомнилась совсем другой.
Жизненная сила излучалась из нее потоками, как от раскаленного светила.
Теперь же это светило явно угасало.
Она приняла гостя на крытой веранде, где под потолком крутились мощные
вентиляторы, а мраморные ступени вели к бассейну с нестерпимо яркой для
глаза голубой водой. Владения опоясывала цветущая и пахнущая экзотическими
ароматами живая изгородь, а из переплетений ветвей выступала статуя Девы
Марии с распростертыми руками в полный рост. Перед статуей, словно
жертвоприношение языческому идолу, громоздились терракотовые вазоны с
разнообразными цветами, от которых рябило в глазах.
Горничная подала на стол охлажденный чай и лимонные пирожные, затем исчезла,
погрузившись в сумрачную глубину огромного особняка. К пирожным ни гость, ни
хозяйка не притронулись. Лед в залетевших стаканах с чаем медленно таял на
солнце.
Бриллианты в браслете Эстеллы сверкали, когда она жестом подчеркивала каждое
произнесенное ею слово, чуть взмахивая исхудавшей смуглой рукой.
— Я думаю, ты должен понимать, что единственная причина, по которой я
согласилась на личную встречу с тобой, — это надежда убедить тебя
бросить затею с книгой о моей дочери. Мы достаточно пережили страданий в
прошлом, и нашей семье твои изыскания принесут лишь новую боль.
— Я думаю иначе. Пора раскрыть правду.
— О, пожалуйста, избавь меня от этой чепухи, Тайлер. — Эстелла
резко опустила ладонь на скатерть, так что дрогнули стаканы. — О какой
правде ты говоришь? Тебе нужны деньги, и ты надеешься нажиться на грязи,
которую выльешь на нашу семью. Я уверена, что тебя волнует не правда, а то,
как бы набить потуже свой бумажник. И, конечно, я чую, что тут не обошлось
без Уолли. Он ни минуты не посвятил воспитанию дочери. Мне через суд
пришлось добиваться от него жалких алиментов, а сейчас он вдруг вздумал на
пару с тобой половить рыбку в мутной воде и выловить лишний доллар, если
повезет.
— Ваше право думать так, — пожал плечами Тай.
— Мы оба знаем, что я права.
Тай не собирался сдаваться. Он знал, что поездка в Хьюстон не будет легкой
прогулкой по благоухающему саду. Как Сизиф, упорно втаскивающий камень на
гору, он вернулся к заранее продуманному вопроснику, игнорируя выпады
Эстеллы.
— Я посчитал, что вы захотите узнать, что на самом деле случилось с
вашей дочерью и с вашим так и не рожденным внуком.
— Все это уже неважно. — Эстелла отвернулась и устремила взгляд на
небесно-голубую гладь бассейна. — Они ушли туда, откуда не
возвращаются. Не пытайся их оживить, Тайлер.
— Анни была убита. А вместе с нею и ребенок, ваш внук.
— О боже! Как ты глуп и жесток! Желаешь кого-то обвинить? Вини меня. Я
виновна в том, что казалась дочери слишком суровой, и Анни боялась
открыться. И предпочла смерть исповеди на груди у матери. Я теперь живу с
этим чувством вины.
Из многих натянутых струн в душе Эстеллы одна, видимо, сейчас порвалась, и
женщина издала жалобный стон.
— Она предпочла мне эту равнодушную стерву... радиопсихолога. —
Эстелла сжала пальцы в кулак, готовый обрушиться на что-то невидимое. —
Но шарлатанка не помогла ей. Она осталась в своей беде одна.
— Я понимаю, как тяжело вам было это пережить...
— Тяжело? Тяжело? Ты, юноша, не знаешь, что означает это слово.
Тяжело? — еще раз повторила она.
Такой ненавистью полыхнули глаза Эстеллы, когда она вновь обратила взгляд на
Тая, что тот невольно отшатнулся.
— В моей жизни все было тяжело. И развод, и остракизм со стороны семьи,
церкви и знакомых... И второй развод. Но смерть Анни повергла меня в ад. А в
аду хуже, чем тяжело. Теперь я знаю, чего надо страшиться после смерти.
— Если Анни убили, разве вы не хотите, чтобы убийца был наказан?
— Она сама убила себя.
— У меня есть улики...
— Я слышала... О траве или грязи из сада, о следах, оставленных на
ковре, о садовых ножницах, о порезах на руках Анни. Все это дутые теории. За
этим ничего не стоит. Ничего! Тайлер! Не трогай семью! Не кощунствуй! Не
пытайся заработать деньги на том, что принесло столько горя!
Сквозь загар на лице женщины вдруг проступила бледность и обнаружилась сетка
горестных морщин. Миссия Тая, как и ожидалось, была нелегкой. Но он еще не
исчерпал список вопросов.
— Кто был отцом ребенка Анни? Как грубо это прозвучало!
— Не знаю. — Эстелла поджала губы. Теперь ее лицо выражало
глубокое презрение к обоим — и к тому, кто спрашивает, и о ком был задан
вопрос. — Вероятно, тот наглый красавчик, ставший наркоманом.
— Нет, Эстелла. Анализы это не подтверждают.
— Пусть тогда эксперты слетают на тот свет и спросят Анни.
— Может, Анни доверилась радиопсихологу? Вы с ней не разговаривали?
— Зачем? Она виновна в смерти Анни еще больше, чем я. Ее равнодушие
убило мою дочь.
— Но, Эстелла, у вас же были какие-то предположения?
— Никаких.
— Неправда. Кого-то вы подозревали? Например — ваш муж?
Теперь лицо Эстеллы окаменело, как у статуи.
— Нет... — выдохнула она с трудом короткое слово.
— Я буду перечислять дальше. Ваш сын?
— Ты свихнулся, Тайлер! Убирайся из моего дома!
— С кем еще она встречалась?
Эстелле довольно быстро удалось овладеть собой и ситуацией, как и положено
хозяйке дома, имеющей дело с не в меру бестактным и нежелательным
посетителем.
— Я уже предупреждала тебя, Тайлер. Если ты собрался вывалять в грязи
мою семью и надругаться над памятью моей дочери, тебе это обойдется дорого.
— Я хочу знать правду.
— Не лги. Ты высосал из пальца свою бредовую идею, чтобы продать книгу.
Благородная цель! — Она презрительно фыркнула.
— Язон развелся с вами вскоре после трагедии и улетучился. Кент имел
нервный срыв и был отправлен в психиатрическую больницу. Райан впал в
депрессию и стал колоться, а до этого был трезв и здоров. Не много ли
странных совпадений?
— Только в твоем отравленном мозгу. Какое это имеет отношение к
истинной трагедии — гибели моей Анни? Твоя дешевая стряпня никогда не увидит
свет, не надейся. Я остановлю тебя через суд, если хочешь знать. Ни один
издатель не рискнет печатать твой пасквиль, а мои адвокаты разорят тебя.
Одумайся, пока не поздно.
Таю только и оставалось, что воспринять этот поток угроз с ледяным
спокойствием.
— Вся разница между нами, Эстелла, в том, что я не знаю, но хочу узнать
правду, а ты ее уже знаешь, но прячешь в себе.
— Иди к дьяволу!
— А я уже на пути к нему... и без твоей указки. А вот что будет с
тобой, когда я вытащу его на всеобщее обозрение?
— Я сожалею, что согласилась на эту встречу.
— А мне жаль тебя, Эстелла. Заранее жаль.
— Ты прекрасно знаешь, Саманта, что я не имею права давать какую-либо
информацию, касающуюся наших пациентов.
Иного ответа и нельзя было ожидать от Даны Эриксон, сокурсницы по колледжу,
чьи поучения и советы она выслушивала в перерывах между лекциями и мечтала в
будущем когда-нибудь перенять этот авторитетный тон человека, знающего то,
что другие вряд ли смогут постичь.
Хотя, как оказалось, блестящая ученая дама заканчивала свою карьеру не
нобелевским лауреатом и не академиком, а лишь рядовым врачом в частной
психиатрической клинике Святой Девы в Калифорнии, для Саманты это не
послужило поводом для злорадства. И утешением тоже. Окошко приотворилось и
захлопнулось. И бог с ним! Из такого источника не почерпнешь и чайной ложки
информации. Об этом она предупреждав и Тая, и детектива Бентса. Психиатры в
таких клиниках запирают рот на три оборота ключа и не любят, когда к ним
стучатся в дверь.
Общение с бывшей сокурсницей, пусть краткое и не личное, а лишь по телефону,
пробудило у Саманты некоторые воспоминания. Дана пренебрегала студенческой
средой, предпочитая вращаться в кругу преподавателей и явно заигрывая с
Джереми Лидсом, который, кончил тем, что дал Саманте свою фамилию. Саманта
подозревала, что ее брак с Джереми нанес удар и самолюбию, и определенным
расчетам честолюбивой соперницы.
Поэтому Дана и играла с Самантой в
прятки
пару суток, пока их не вывели на
связь под мягким нажимом полиции.
— Бесполезно о чем-либо меня спрашивать, Саманта, — снова
повторила Дана.
— Я понимаю, но в Новом Орлеане объявился серийный убийца. В ходе
полицейского расследования протянулась ниточка, ведущая к Кенту, брату Анни
Сигер. Возможно, это он виновен в преступлениях.
— Никакие твои доводы не повлияют на наши порядки. Могу лишь
подтвердить, что занималась с Кентом, но это было давно, сразу после
самоубийства Анни. Потом он выписался, а если я открою, что записала в его
медицинской карточке, это будет стоить мне места.
— Речь идет о жизни многих женщин, — попыталась воззвать к ее
милосердию Саманта, но все было бесполезно.
— Сожалею, Саманта, но ничем не могу тебе помочь.
На том конце провода, в Калифорнии, повесили трубку. А та, что была прижата
к уху Саманты, стала вдруг ледяной.
Звонок в Калифорнию она сделала из офиса радиостанции, где из репродукторов
постоянно звучал тихий джаз, предваряющий начало каждой программы, и где вот-
вот должно было собраться экстренное совещание. Весь персонал сидел как на
иголках в ожидании, к какому выводу придет высшее начальство, обменявшись
мнениями.
Полиция подключила к прослушиванию все телефоны. Сотрудникам было строжайше
приказано помалкивать о какой-либо связи
Полуночных исповедей
с серийным
убийцей, но слухи все равно просочились и распространились быстрее
радиоволн. Саманту городские обыватели сравнивали с Пандорой, открывшей
легендарный ящик и посеявшей хаос в мире, и винили в том, что она выпустила
чудовище, разгуливающее теперь по улицам Нового Орлеана.
Джордж Ханна был потрясен и пребывал на грани нервного срыва, правда,
неизвестно, от радости или от ужаса. Рейтинг чуть ли не зашкалил за сто
процентов. Станцию слушали все, и во всех барах и в кафе то и дело
вспыхивали споры, где высказывалось опасное для его репутации мнение, будто
все это затеял Ханна в рекламных целях в сообщничестве с доктором Самантой.
Однако был и положительный результат — чуткое ухо радиослушателя приникло к
приемнику, пальцы крутили колесико и находили именно эту волну, а
рекламодатели спешили заключить срочные договоры.
Элеонор изображала полное отчаяние и требовала, якобы ради безопасности
Саманты, закрыть ее передачу, но то был лишь плохо сыгранный спектакль.
Мелба за своей конторкой почти не отрывалась от телефона, а в редкие паузы
повторяла, что излишняя популярность может кого угодно свести с ума. Коллеги
восприняли этот бум со спокойствием аллигаторов, медленно, переваривающих
пищу. Он сулил им прибавку в зарплате, но что таится в глазках сытого
аллигатора, не познать даже опытному охотнику за этими земноводными
рептилиями.
Так прошла неделя в ожидании неизвестно чего. Нового удара маньяка или его
явки с повинной?
Саманта спала с Таем Уиллером в одной кровати, и они отдавали много энергии
взаимному влечению.
Саманта присутствовала на похоронах Лианн Жаквиллар под неусыпным оком двух
копов в штатском, представленных ей заранее, но оставшихся невидимками во
время церемонии. Провожали в последний путь Лианн и девочки из Боучеровского
центра. Вся церемония проходила так буднично и так не соответствовала
случившейся трагедии, что Саманта пролила слезу. Мать Лианн не вела себя
столь агрессивно, как Эстелла Фарадей на похоронах Анни в Хьюстоне, но ее
враждебное отношение было очевидно. В смерти дочери она тоже винила
психолога.
Саманта осознавала ее правоту. Возможно, если бы не их контакты, девушка не
стала бы жертвой маньяка, преследующего Саманту.
Джон
не объявлялся.
Или его просто не замечали, а он был тут, рядом...
Дни Саманта проводила, штудируя свои записи, ночи — в объятиях Тая, три
вечерних часа — в студии, в мучительном напряжении в ожидании звонка от
Джона
, втайне желая, чтобы такого звонка не последовало. За рабочим столом
в кабинете она, используя информацию о семье Анни Сигер, предоставленную ей
Таем, выискивала хоть какие-нибудь детали, которые, будучи оглашенными по
радио, могли спровоцировать больной мозг на ответный вызов, побудить
Джона
опять выйти из тени.
Какова мотивация его поступков? Что означают черные очки? Всегда ли он носил
их? Следствие ли это какой-то глазной болезни или просто элемент маскировки?
В мозгу Саманты родилась версия.
Она позвонила в полицию, оставила сообщение и почти тотчас удостоилась
отклика от озабоченного детектива.
— Говорит Рик Бентс. Вы мне звонили?
— Да. У меня мелькнула идея...
— Не тяните. Выкладывайте.
— С той минуты, как я увидела свой портрет с выколотыми глазами, я
начала думать, что в этом есть какой-то особый смысл. Не желание испугать
меня, а передать зашифрованное послание, намек на то, что он не хотел или не
мог выразить словами.
— Весьма сложно... — заметил Бентс. — Но продолжайте.
— Он не хочет, чтобы я видела его и чтобы я его узнала. Ведь выколотые
глаза есть символ чего-то... Не так ли?
— Ну... — Бентс постарался изобразить заинтересованность.
— Возможно, он поступает так бессознательно и, сам того не желая,
снабжает нас информацией о себе.
— Какой?
— Обе ваши свидетельницы утверждают, что он был в темных очках даже в
ночное время.
— Это так.
— Но для маскировки это уж слишком примитивно. Может быть, он сам
прячется за ними, чтобы не видеть при ярком свете того, что он совершает со
своими жертвами?
Бентс помолчал, обрабатывая в уме услышанное, потом спросил:
— Получается, ему не нравится то, что он делает? Ведь так выходит по
вашей теории?
— Его преследует мысль о покаянии. Сперва я подумала, что он начитанный
человек и взял свою терминологию из
Потерянного рая
Джона Мильтона. И даже
назвал себя
Джоном
в честь поэта или библейского Джона — Иоанна-
Крестителя. А в глубине души он ощущает себя Люцифе-ром, свергнутым с небес
и лишенным рая, и хотя винит в этом меня, страдает и от собственной вины.
— Вполне научная теория. Браво! — с иронией заметил Бентс.
— Простите, но таково мое мышление. Я дипломированный психолог.
— Я об этом осведомлен.
— Я пытаюсь использовать свои знания.
А я — свои
, — хотелось сказать Бентсу, но он ограничился краткой
благодарностью и пожеланием быть настороже и продолжать исследования тайных
мотивов серийного убийцы.
На экстренном совещании по поводу празднования юбилея радиостанции было
много споров, но ни одного голоса против перенесения его на более поздний
срок. Только место, выбранное Джорджем Ханна для рекламного шоу, вызвало у
Элеонор сомнения. И спустя два дня, когда вопреки ее возражениям праздник
открылся под грохот дюжины барабанов, она все еще недовольно морщила нос.
Старый новоорлеанский отель, почти развалюха, по ее мнению, не подходил для
торжества, а главное, таил в себе множество опасностей. Его замысловатая
архитектура, пышный сад, цветочные лабиринты — все представляло соблазн для
злоумышленника.
— Все планировалось давно, за полгода. Потрачены огромные деньги.
Джордж Ханна скорее вырвет и съест свою печень, чем откажется от аренды
отеля. Плату за неустойку он запишет на наш счет, и нам ввек не
расплатиться.
Саманта шутила, но ей тоже было тревожно. Высокие пальмы в саду, покачиваясь
от ветерка, шевелили гроздьями разноцветных лампочек, манекены, облаченные в
костюмы разных эпох, держали на вытянутых руках подносы с напитками. Между
пластмассовыми подобиями официантов сновали и живые их коллеги, предлагая
гостям бокалы с шампанским, наполняемые из неисчерпаемого источника в виде
ледяной скульптуры тритона с эмблемой радиостанции. Звуки джаза лились с
балкона, опоясывающег
...Закладка в соц.сетях
