Жанр: Любовные романы
Аметистовый венец
... там
ведется по этому поводу, какие немыслимые предположения высказываются. И
церковь, и церковные школы достаточно близко причастны ко всей этой истории,
в сущности, он ведь один из них. Во всех монастырях обсуждают, чем
занимается Абеляр сейчас, после того как суассонский совет осудил его
последнюю еретическую книгу. Тем не менее за ним до сих пор ходят толпы
обожающих его учеников. История об Абеляре, великом философе с великолепным
умом и покалеченным телом, блуждает по всему христианскому миру, вплоть до
его самых дальних углов. Даже короли обсуждают ее. Людовик, к слову будь
сказано, очень любил Абеляра, хотя и знал, что он представляет собой
опасность для его государства.
Замолчав, Тьерри перевел дух.
— И о тебе тоже много всякого говорили, Сенред. О твоих замечательных
успехах в науках. Еще до того, как с Абеляром случилось это несчастье. А
теперь ты как будто покинул этот земной мир.
Сенред перевел на него взгляд:
— Пьер Абеляр говорит, что ничего не помнит? Что он спал, когда они
отрезали ему яйца?
Тьерри робко поежился.
Сенред рассмеялся:
— Ты никогда не слышал об Ориджене? Один из ранних отцов церкви. Пьер
Абеляр высоко его чтил, считал святым божеством, наряду со святым Джеромом и
Вергилием. И конечно, наряду с Пьером Абеляром.
— Пречистая Мария, да это же богохульство.
— Однако на Абеляра оказали влияние не столько поучения Ориджена,
сколько его деяния. — Сенред заложил руки за голову и потянулся. —
Чем больше я об этом размышляю, тем сильнее убеждаюсь, что мне удалось
постичь самую сокровенную тайну Абеляра.
— Помилуй, Сенред, этот человек перенес такие ужасающие страдания.
Друг Тьерри поднял бровь:
— Согласен с тобой. Абеляр, можно сказать, держал в руках небесное
блаженство, но вместо того чтобы наслаждаться им, высунулся из окна и
швырнул его в уличную грязь, где его затаптывают все проходящие. Так
поступил он с небесной королевой, да благословляет ее вечно господь! Абеляр
не может успокоиться, пока не разрушит, не уничтожит все дарованное ему,
включая собственные книги, пока не отречется от всех, кто его любит, от
своих учеников, от мудрых наставников, королей, которые им восхищаются.
Папы...
— Ради бога, говори потише.
— Хорошо. — Замолчав, Сенред вытер лицо тыльной стороной
руки. — Ты прав, де Инер, никто не может оскопить мирно спящего
человека. После происшедшего я побывал в его комнатах с воющей, плачущей
толпой, там были люди из соседних домов, которые сказали мне, что слышали
леденящие душу крики.
Школяр вздрогнул:
— Ну, почему, почему ее дядя решился на такой подлый, жестокий
поступок?
Сенред устало поморщился:
— Кастрация — наказание за супружескую измену.
— Наказание за супружескую измену? Уж не хочешь ли ты сказать?..
— Фулберт любил ее. Ты, вероятно, слышал, будто Элоиза — его дочь? Но
ему не требовалось этого оправдания, чтобы покарать Абеляра. Элоиза очень
хороша собой, к тому же из них двоих она куда более талантливый ученый,
созерцатель и мыслитель. Она всеобщая любимица. — Уголки его губ
опустились. — А вот Абеляра любят далеко не все.
— Я... я слышал, что рассказывают об Элоизе. Посвященные ей песни на
слова Абеляра до сих пор поют в Париже. Они полны эротики.
— Черт побери, да я же говорил тебе, что Абеляр держал небесное
блаженство в руках и сам его отшвырнул! — раздраженно бросил Сенред.
— Да-да. — Испугавшись, что откровения друга скоро закончатся,
Тьерри быстро спросил: — Сенред, скажи мне честно: Абеляр, вероятно, завел
себе другую женщину? Правда ли, что он сам отвел переодетую послушницей
Элоизу в ее прежний монастырь, чтобы отделаться от нее? Что он...
— Тсс, — Сенред предостерегающе поднял руку.
Крики вилланов звучали совсем близко. И к ним примешивался отчетливый лай
собак.
— Иисусе! — Тьерри быстро вскочил на ноги.
— Да сядь ты, дуралей. — Сенред схватил его за край плаща и усадил
наземь. — Мы очень скоро узнаем, если они примутся обыскивать это поле.
Оба молчали. Тьерри вперил взгляд в лицо Сенреда и испустил тяжелый вздох.
— В твоих жилах, черт возьми, не кровь, а вода. Это просто безумие с
таким безразличием относиться к собственной жизни. Я вижу, что тебе на все
наплевать.
— Боюсь, ты не совсем справедлив ко мне, де Инер. Меня мало что
волнует, это верно, но когда-то я любил Абеляра за его блистательный ум,
необыкновенный талант и неустрашимость. Я был молод и, как это свойственно
молодежи, боготворил блистательность, гениальную одаренность. И не хотел
знать, что может всему этому сопутствовать...
Тьерри поднял голову, прислушиваясь к приближающимся звукам облавы.
— Однако, — тихо продолжил Сенред, — я не разделяю страха
Абеляра перед небесными сокровищами. И если ты познал небесное блаженство,
то не стоит так легко от него отказываться.
— У меня нет желания парить высоко в небе. Я хочу жить простой земной
жизнью. — Словно в подтверждение этого высказывания, Тьерри испуганно
произнес: — Кажется, они приближаются, Сенред.
— Небесное сокровище, если хочешь знать, это женщина, — продолжил
Сенред, словно не слыша его. — Любая женщина, сладостно благоухающая,
полная нежности и любви. И, — добавил он, вспоминая, — неотразимо
красивая, с серебристыми глазами и волосами цвета беззвездной ночи, с осиной
талией и дивными грудями, увенчанными атласными розовыми сосками. Женщина,
туго обхватывающая тебя и в порыве страсти вбирающая в себя сок твоей жизни.
Тьерри пропустил мимо ушей поэтические разглагольствования своего спутника.
Он, оглядываясь, поднялся на колени.
— Мне кажется, они преследуют кого-то другого, — шепнул он. —
Эти мужланы травят собаками женщину. Они тут недалеко, на другом поле.
Он повернулся. Какие-то смутные видения, похоже, пробегали перед глазами его
друга.
— Ты слышишь меня, Сенред? Собаки взяли след какой-то женщины. Бедняжка
пытается убежать от них...
Сенред поднял глаза:
— Посмотри внимательно, де Инер. Что ты видишь?
Тьерри пожал плечами:
— Я вижу женщину. Судя по их крикам, она валлийка.
20
— На помощь! — Констанс ударила ногой в дверь. Они забрали все ее
одежды, не оставили даже обуви, поэтому звук получился довольно
слабый. — Помогите мне кто-нибудь!
Тяжело дыша, она прислонилась к стене. Вот уже целый день она не могла
прийти в себя. Как обычно, никто не откликнулся на ее просьбу о помощи.
Даже то немногое, что она сделала, потребовало от нее больших усилий. Голова
все еще гудела от нанесенного ей удара. Ее тошнило, несколько раз вырвало,
но никто даже не зашел в комнату, чтобы убрать то, что изверг ее желудок. Ей
просто не верилось, что она, Констанс Морле, находится в сырой, грязной
темнице, закутанная в старое одеяло, а ее всегда такие ухоженные волосы
всклокочены и слиплись от крови.
Закрыв глаза ладонями, она сделала глубокий вздох. Сколько времени она
находится тут, в заточении? Констанс напрягла память, стараясь воскресить
происшедшее.
Вспомнила первый день — это был день, потому что сквозь плотные ставни все
же пробивался тусклый свет. Она лежала на койке, не в силах даже поднять
голову. У нее едва хватило сил подвинуться к самому краю и облегчиться, не
запачкавшись.
Во второй день у нее был сильный жар. Этот день она почти не помнила.
Помнила только, что в келью кто-то заходил и пытался напоить ее водой. Как
ни старалась Констанс, она так и не могла вспомнить, кто это был. Возможно,
монахини.
Лишь одно она знала твердо, что находится в монастыре, потому что слышала,
как колокола сзывают к мессе. Констанс могла только предположить, что он
расположен на землях Фицджилберта.
Даже теперь, когда Констанс чуточку отошла и внимательно осмотрела свою
темницу или келью, она так и не смогла определить, где и у кого в плену
находится. Только чувствовала, что, раздетая, в одном одеяле, промерзает до
самых костей.
Констанс плотнее закуталась в ветхое одеяло, убрала под себя ноги, обхватила
себя руками, чтобы создать хоть какую-то иллюзию тепла. Она догадывалась,
что ее подвергают этому унижению, этим мучительным страданиям, чтобы
добиться от нее того, что им нужно. Что бы это ни было.
Нелегко было переносить и полное одиночество. Она испытывала искушение
поговорить с собой, но понимала, что это не развеет ее одиночества. Один
этот собачий холод может довести до безумия. По ночам, когда в келью
проникало ледяное дыхание зимы, она плакала от боли. Особенно болели у нее
руки и ноги.
Сначала отзвуки собственного голоса, когда она пыталась говорить вслух,
угнетали ее. Констанс была уверена, что они привлекают внимание и тех, кто
прячется за дверью.
В двери была узкая щель, закрываемая доской. Иногда доска отодвигалась, и
она чувствовала, что за ней наблюдают. Но как бы быстро она ни
поворачивалась, ей не удавалось ничего заметить. Даже не удавалось уловить
звука шагов. Кто бы там ни был, он старался не производить ни малейшего
шума. Ничто не нарушало здешнего спокойствия. Даже колокольный звон,
казалось, звучит где-то далеко-далеко.
Сначала она гневно думала, что те, кто осмелился похитить подопечную короля,
рискуют своими жизнями. Особенно после этого Рождества в Винчестере, когда
за ней ухлестывала целая армия поклонников и король с явной благосклонностью
посматривал на ухаживание Роберта Фицджилберта. Только безумцы могут
решиться на такое.
Однако постепенно ее гнев стал сменяться приступами ужасного отчаяния. Ведь
ни одна живая душа не знает, где она и кто ее похитил. Лица тех, кто
набросил на нее мешок в Чилтернском лесу, были закрыты капюшонами. Нет
сомнения, что они так и остались неузнанными.
Когда она в последний раз оглянулась на своих рыцарей, они отчаянно бились с
напавшими на них врагами, а Карсфу был простерт на земле, тяжело раненный
или убитый.
В этой келье она вполне может провести остаток своих дней.
Но с какой целью ее сюда упрятали?
Удерживая отчаянный крик, Констанс бросилась на койку, исступленно застучала
кулаками по стене. Она не могла понять причины своего похищения. Никто не
может быть заинтересован в ее смерти. Живая она стоит куда дороже. За нее
можно получить большой выкуп, на ней, в конце концов, можно жениться.
Тогда для чего морить ее голодом, держать в насквозь промерзшей келье в каком-
то отдаленном монастыре? Неужели они надеются, что король забудет о ней и не
поинтересуется, где графиня Морле? Пресвятая матерь, плохо они знают
Генриха, если могут предполагать подобное!
А ее дети? Что станет с ее дочерьми? Что бы ни случилось, она не должна
впадать в отчаяние, просто не имеет права оставить Оди и Беатрис сиротами.
Но кто же ее все-таки похитил? Этот вопрос неотступно ее преследовал, но она
не находила разумного ответа.
Волоча за собой одеяло, она расхаживала взад и вперед по холодному каменному
полу. Когда она думала о тех, кто будет по ней тосковать, вспоминать ее, кто
будет прилагать все усилия, чтобы отыскать ее, сердце как будто схватывали
железные клещи. Куда мог запропаститься Эверард, ее верный защитник,
преданный рыцарь, который, несомненно, обыскал бы всю землю и небо, чтобы
найти ее? Ее сводный брат Жюльен сейчас наверняка на пути в свое поместье
Несклиф.
Конечно, де Варренны могли бы отомстить ей за ту взбучку, которую она
устроила их сыну, но, после того как она побывала у них в гостях, это
маловероятно. Если бы они хотели причинить ей какое-нибудь зло, то сделали
бы это еще много месяцев назад.
Констанс застонала. Какая-то дьявольская загадка. Она не могла вспомнить ни
одного человека, который хотел бы ее смерти. Ведь в этом случае все ее
состояние и все ее земли отойдут к королю.
Королю Генриху?
Она вздрогнула. Клянусь Иисусом, он способен и не на такое. Но если он и
прибегал к убийству, то делал это очень изощренно, отнюдь не таким
примитивным путем.
К тому же король Генрих очень богат. Для него выгодно выдавать ее замуж со
всем ее богатством за какого-нибудь своего знатного вельможу, а не гноить в
темнице.
Сама того не сознавая, Констанс произнесла эти слова вслух.
В этот момент дверь отворилась, и вошла монахиня с чашкой воды, куском хлеба
и ведром-парашей. Однако, судя по всему, она не собиралась производить
никакой уборки.
Услышав ее слова, монахиня уставилась на нее с таким видом, как будто
совершенно не понимала французского языка. Констанс повторила то же самое
по-сакски, но не увидела на ее лице никаких признаков понимания. Констанс
жадно осушила чашку. Отсутствие воды ей было еще труднее переносить, чем
отсутствие пищи.
— Кто вы? — спросила она. — Где я нахожусь? Почему вы меня
держите в заточении?
Маленькая монахиня даже не взглянула на нее. Молча вручила Констанс хлеб и
направилась к двери. Кто-то отпер ее с другой стороны.
— Погодите!
Констанс бросилась вперед с протянутыми руками, чтобы остановить ее, но
монахиня успела ускользнуть от нее. Дверь захлопнулась перед самым лицом
узницы.
Прижавшись к двери, Констанс стала умолять монахиню вернуться и сказать ей,
чего от нее хотят. Но никакого ответа так и не последовало.
Выждав несколько минут, она вернулась к своей койке, села и стала
размышлять, как ей бежать отсюда. В каменной келье была всего лишь одна
дверь и окно, закрытое ставнями. Камни, из которых сложены стены, были
хорошо подогнаны и прочно сидели на своих местах.
Оставалась лишь дверь, через которую ей приносили хлеб и воду. Завернувшись
в одеяло, лязгая зубами, она обдумывала, что бы ей предпринять.
Когда монахиня войдет, можно, например, притаившись в стороне от двери,
схватить ее и повалить на пол. Сил у нее для этого достаточно.
Она пригрозит им, что, если они не отпустят ее, она задушит монахиню.
Да, помня об Оди и Беатрис, она сделает это. Для спасения своих детей она
может пойти даже на убийство.
Констанс откинулась спиной к стене и закрыла глаза. Она и не заметила, как
погрузилась в тяжелый, беспокойный сон.
Разбудил ее лязг отодвигаемого засова.
Констанс села. Она сразу поняла, что это не монахиня. Те, что стояли в
дверях, держали в руках свечи. Высокие тени, освещенные бледно-желтым
пламенем. Она прикрыла глаза ладонью, чтобы они привыкли к свету.
Они вошли внутрь. Сердце Констанс бешено заколотилось. Тень, что шла
впереди, не видя ее, подняла свечу, которая ярко высветила знакомое лицо.
— Ты! — вскричала она.
С яростным воплем она бросилась на него, даже не поправив сползшего одеяла.
Он схватил ее за кисти и не подпустил к себе.
— Послушай, Констанс, держись от меня подальше, не то еще перепачкаешь
мои чистые одежды. Ну и разит же от тебя, милая девочка, просто задохнуться
можно.
Лицо стоявшего позади него Роберта Фицджилберта было полно ужаса. Его глаза
спустились с ее всклокоченных окровавленных волос на обнаженное тело, затем
на омерзительно грязный пол.
— Милая леди, — с трудом выдавил он, — я никогда не думал,
что с вами поступят так... Жюльен, ради бога...
Его голос пресекся.
Вперед вышел Юбер де Варренн, подобрал одеяло и набросил ей на плечи.
Она обвела мужчин испепеляющим взглядом:
— Я убью вас, так и знайте, убью.
Она попыталась вырваться из цепких рук Жюльена, и одеяло опять упало. Ей
было наплевать, что они глазеют на нее, она желала только одного: убить,
уничтожить, растерзать их.
— Чтоб тебе вечно гореть в адском огне, Жюльен! — выкрикнула
Констанс. — Да падет на тебя проклятие моего покойного отца!
Он грубо вывернул ей кисти.
— Я же говорил вам, что надо выдержать еще денек-другой. В таком
настроении она ни за что не уступит.
— Вспомни, бога ради, она же твоя сестра, Жюльен, — в отчаянии
произнес Роберт Фицджилберт. — Отпусти ее.
Сильно тряхнув Констанс, Жюльен оттолкнул ее прочь.
Констанс отлетела к койке и упала на нее.
Роберт Фицджилберт поднял одеяло и хотел отнести его Констанс, но де Варренн
схватил его за руку.
— Слушай, что говорит Жюльен, — прорычал он. — Вежливым
обращением ты не приведешь ее в чувство. А нам надо действовать быстро.
Времени в обрез.
Констанс присела и посмотрела на них. Они были все закутаны в меха. Снег
припорошил их волосы и одежды. Свой замысел они, очевидно, разработали
сообща. Эта мысль, словно острый нож, вонзилась ей в сердце.
Жюльен нагло пялил глаза на ее голые груди.
— Черт побери, Констанс, я бы советовал тебе быть поблагоразумнее.
Фицджилберт без ума от тебя, хочет жениться. Я благословил его на этот брак.
Она отбросила волосы за спину.
— Ты... его... благословил?
— А что тебя удивляет? Как говорит де Варренн, у нас нет в запасе
вечности. И никто из нас не отличается особым терпением. Нам уже осточертело
слышать, как ты нагло похваляешься, что король дал тебе три года свободы.
Констанс жадно глотнула воздух. Ей до сих пор еще не верилось, что Жюльен
мог так подло ее предать. Она поочередно обвела взглядом троих мужчин.
На лице Роберта Фицджилберта отражались ужас и смущение, Юбер де Варренн
смотрел на нее с удовлетворением наевшегося наконец досыта вола. Что до лица
ее сводного брата, то оно выражало лишь холодный расчет.
Все они, видимо, считали свой поступок очень умным, но они сильно ошибаются,
если думают, что могут принудить ее к замужеству. Даже король Генрих знал,
где остановиться.
— Что бы вы ни делали, вам не удастся выдать меня за него! —
вскричала она. — Король непременно узнает, что вы похитили меня, и
сурово вас накажет. Всех троих!
Жюльен снисходительно посмотрел на нее.
— Не трать понапрасну сил, сестренка! Король Генрих отправился во
Францию. Роберт де Клито захватил Вексин, и какое-то время королю Генриху
будет не до Англии. Но это не имеет значения, Констанс. Королю надоело
ждать, пока ты соизволишь дать согласие на замужество. Да ты и сама это
видела в Винчестере. Ты думаешь, что поступила чертовски умно, выпросив у
короля это разрешение, но Генрих вряд ли с особым удовольствием взирает, как
ты кичишься своей свободой, в то время как каждый рыцарь в его королевстве,
во всей Англии мечтает жениться на тебе.
Он показал на молодого человека:
— Выходи за него замуж. Не все ли тебе равно, одним мужем больше или
меньше. Почему бы тебе не раздвинуть свои ноги для Клера, который богат, как
Крез? Я не лгу, говоря, что Фицджилберт мечтает жениться на тебе. Он
говорит, что даже готов оставить тебе твоих поганок.
Констанс вздрогнула.
Роберт Фицджилберт метнул на Жюльена гневный взгляд.
— У тебя грязный рот, Несклиф.
Как и Жюльен, он не мог оторвать глаз от ее нагого тела.
— Скажите, леди Констанс, что вы готовы выйти за меня замуж, —
хрипло проговорил он. — Там снаружи уже ожидает священник.
Все трое ждали ее ответа. Подняв глаза, она поглядела на них.
То, что сказал Жюльен, возможно, и правда. Король был явно недоволен, видя,
как ее осаждает толпа поклонников. Боже правый! Генрих известен своим
коварным и жестоким нравом. И он уже показал, что симпатизирует Роберту
Фицджилберту.
Они, видимо, уверены, что могут заставить ее выйти замуж. Не просто уверены,
убеждены. О Пречистая Мария, как она ненавидела их, всех троих.
— И какова же ваша награда за предательство?
— Вы плохо о нас думаете, леди Констанс, — выпалил Фицджилберт.
— Баксборо, — явно ни в чем не раскаиваясь, ухмыльнулся
Жюльен. — Я получу Баксборо и сто серебряных марок. В качестве твоего
приданого Роберту достанется замок Морле.
— Будь ты проклят, Жюльен! — воскликнул Роберт. Она едва
расслышала его. Баксборо? Ее лучшее владение, жемчужина всего, чем она
обладает. К тому же, получив Баксборо, Жюльен разрешил бы все свои проблемы.
Роберт Фицджилберт, должно быть, и в самом деле хочет взять ее в жены, если
пожертвовал таким богатством.
На Юбера де Варренна она даже не взглянула. Муж Мабель, видимо, чувствовал
себя отмщенным, видя ее в таком унизительном виде. Она знала, что в глубине
души он ликует.
О господи, ей уже давно следовало бы догадаться, что замышляют эти негодяи.
Наживать врагов — дело опасное. А ведь она всю свою жизнь думала, что Жюльен
любит ее. И сама его любила.
— Никто не принуждает тебя к браку, сестра, — заговорил Жюльен
сладким, как мед, голосом. — Мы хотим, чтобы ты вышла замуж по своей
доброй воле. Хотим, чтобы ты попросила Роберта Фицджилберта положить конец
твоей одинокой, незамужней жизни, предложить тебе свое доброе имя, защиту и
покровительство, о чем мечтают все порядочные женщины.
Она молчала и не отрываясь смотрела на них. Хотя племянник Клеров и старался
вести себя достойно, она ненавидела его так же сильно, как и остальных.
Констанс наклонила голову. Нет, им не удастся силой принудить ее к
замужеству. При одной этой мысли ее горло обожгла желчь. Что она будет
представлять собой, став женой этого полнейшего ничтожества? Удовлетворять
его похоть, рожать ему детей — вот и все ее предназначение. Она будет
дорогой игрушкой в руках мужа, не больше.
Тут она вспомнила о своих дочерях. Хорошо хоть Роберт Фицджилберт обещал,
что не станет разлучать их с нею.
Неужели она ничего не может им противопоставить? Неужели загнана в угол, из
которого не вырваться? Ее снедало желание бросить им вызов. Жюльен ни за что
не должен получить Баксборо, хотя Роберт Фицджилберт наверняка обещал отдать
ему поместье за ту роль, которую он сыграл в этом заговоре. А уж как она
мечтала отомстить Юберу де Варренну, невозможно было передать словами.
— Леди Констанс! — Роберт Фицджилберт хотел подойти к ней, но
Жюльен удержал его. — Милая, дорогая леди, знайте, что, невзирая на все
сделанное, я питаю к вам самые нежные чувства. Я не мог обратиться к вам с
официальным предложением, но заверяю вас в моих самых благородных
намерениях. Пожалуйста, скажите мне, что вы хотя бы слышали слова, с
которыми я к вам обращаюсь.
Юбер де Варренн вскинул глаза на Жюльена.
— Упрямая сука, — сказал он. — Даже не желает отвечать. Такое
выражение на ее лице я вижу уже не в первый раз.
Жюльен кивнул.
— Я же сказал, мы продержали ее здесь недостаточно долго, чтобы она
созрела для разумного решения. Пошли, Роберт. — Он дернул молодого
человека за рукав. — Перестань мечтать об этой шлюхе, пойдем лучше
поедим в трактире.
— Но вы не можете оставить ее здесь в таком состоянии, — ужаснулся
Роберт. — В этой келье холоднее, чем в гробнице.
— Вот и хорошо. — Жюльен взял его за руку и повел к двери. —
Оставь мою проклятую сестру здесь еще на несколько дней, чтобы она могла
лучше оценить небесное блаженство, ожидающее ее с тобой.
Фицджилберт обернулся через плечо:
— Жюльен, я не хочу, чтобы она голодала. Хватит с нее этого холода и
грязи и...
— Ну, хорошо. — Жюльен обменялся быстрым взглядом с де
Варренном. — Пожалуй, ей могут давать суп. В дополнение к хлебу и воде.
Роберт пробормотал что-то невнятное. Прежде чем выйти, Жюльен остановился.
— Надо будет зайти к приорессе. — Он повернулся к Констанс: — Да
не упрямься ты так, сестричка. Такой штуки в штанах, как у Фицджилберта, нет
ни у кого другого. Спроси у него, он скажет. К тому же, выйдя замуж за
одного из Клеров, ты станешь богаче, чем когда бы то ни было. Тебе это
понравится.
Она только взглянула на него гневно пылающими глазами. Не дождавшись ответа,
он пожал плечами, повернулся и вышел, таща за собой Роберта.
Юбер де Варренн захлопнул дверь с другой стороны, и через миг звякнул засов.
Констанс вернулась к койке, закуталась в одеяло и села, поджав под себя
ноги. Она вся дрожала — не столько от холода, сколько от ярости.
В глубине души она знала, что ей придется сдаться, если она хочет сохранить
своих детей. Одна мысль о том, что Оди и Беатрис могут отнять у нее,
возможно, выдать замуж или упрятать в какой-нибудь дальний монастырь,
приводила ее в ужас. По-видимому, у нее нет никакого выхода. К тому же пол-
Англии будут считать ее дурой, если она не выйдет за племянника Клеров.
Однако все в ней противилось постыдной сдаче. Будь она одна, этим подонкам
ни за что не удалось бы одо
...Закладка в соц.сетях
