Жанр: Любовные романы
Аметистовый венец
... незаслуженно наказали меня.
— Я не хочу об этом говорить. — Констанс наконец удалось обойти
его, и она бросила через плечо: — Я только хочу, чтобы моя сестра была
счастлива.
— Она счастлива. Я все же сделал ее счастливой, — опершись о
перила, крикнул он. — Ведь я подарил ей чудесную крошку.
Внизу в зале не было никого, кроме служанок. Констанс вышла во двор и
увидела, что ее рыцари стоят возле своих лошадей. Судя по их виду, они
сильно замерзли. К ней сразу же подошел Карсфу.
— Они не предложили вам ни поесть, ни попить? — резко спросила
Констанс.
Он мгновенно заметил, в каком она настроении.
— Как там леди Мабель?..
— С ней все в порядке. — Констанс уже забыла, что рыцари даже не
знают, жива ее сестра или нет. — У нее родилась хорошенькая дочь. Роды
прошли легко. Эту ночь мы проведем здесь.
Рыцари стали креститься замерзшими руками, высказывая благие пожелания ее
сестре и новорожденной.
Они столько времени простояли голодные и замерзшие во дворе Варреннов, но не
утратили хороших манер. Констанс почувствовала укол совести.
Карсфу послал их в конюшню, поставить там лошадей на ночь.
— С леди Мабель в самом деле все в порядке?
Констанс кивнула.
Маленький сержант впился в нее внимательным взглядом.
Вероятно, я выгляжу этакой мегерой
, — подумала Констанс. В какое-то
мгновение она пожалела, что ее одежда где-то далеко отсюда. Придется ей
присутствовать на ужине у де Варреннов в грязном дорожном костюме. При одной
мысли о том, что она будет сидеть с ними за одним столом и вести светский
разговор, на душе у нее начинали скрести кошки. Она так и не переменила
своего мнения о де Варреннах. Все они нестерпимо нудные, злобные люди.
— Карсфу, — вдруг сказала она, — скажи откровенно, я кажусь
тебе уже немолодой?
— Что вы, леди, — ответил он, явно ошеломленный. — Вы еще
совсем молодая и поразительно красивая. Так говорят все.
Голос его звучал искренне. Констанс подумала о Мабель, вероятно, причитающей
сейчас по поводу того, что у нее родилась девочка. И о Юбере де Варренне,
который сказал, что бил Мабель только потому, что она угрожала уйти от него.
И еще о том, в каком ужасе была, когда, рискуя свернуть себе шею, скакала
сюда полным галопом.
— Я чувствую себя старой, — сказала Констанс.
И пошла вслед за сержантом через двор.
18
Констанс была уверена, что Мабель не так уж плохо живется в Бейсингстоке, в
противном случае она ни за что не оставила бы там сестру.
Откинув капюшон, она мчалась во главе колонны своих рыцарей. Уже светило
солнце, и было безветренно. Рыцари скинули свои тяжелые, подбитые мехом
плащи. Они были в пути весь день и остановились на ночлег в гостинице около
Оксфорда. Констанс знала, что лучше избегать сельских постоялых дворов,
обычно довольно убогих и грязных. Но хотя они проезжали мимо некоторых
владений Клеров, Констанс была недостаточно хорошо знакома с вассалами
Фицджилберта, чтобы попросить у них гостеприимства для себя и своих рыцарей.
Поэтому они остановились в гостинице.
Еще днем Констанс послала Жерве найти их обоз, но он до сих пор еще не
возвратился. Сержант был уверен, что они значительно опережают остальных.
Погода была нехолодная, и колонна ехала неторопливо, надеясь на скорейшее
возвращение Жерве. С самого момента выезда из гостиницы Констанс непрерывно
думала о своей сестре. Видно было, что Мабель примирилась со своей жизнью,
но, конечно же, не была по-настоящему счастлива. Да и как можно быть
счастливой, живя под одной крышей с де Варреннами? Люди они мрачные и
угрюмые. И ясно дали понять, что осуждают образ жизни ее, Констанс.
Размышляя, она вынуждена была признать, что хотя ее средняя сестра и большая
выдумщица, в ней есть что-то такое, чего она прежде не замечала. В конце
концов старая графиня, очевидно, стала на сторону Мабель, и этому невеже, ее
мужу, пришлось смириться с тем, что у него родилась девочка, а не наследник.
Она не была удивлена, когда перед отъездом Мабель сказала ей, что ее место
рядом с мужем и его семьей и она никуда не поедет.
Ну что ж, — подумала Констанс. — Остается только сказать сестре,
что, если ей понадобится помощь, пусть она найдет способ сообщить мне об
этом
. Сидя в седле, она размышляла о том, что после всего виденного в
Бейсингстоке и во время рождественских праздников ее понятия о любви и браке
сильно изменились.
Дорога, ведущая на север, была запружена людьми, для которых праздник все
еще продолжался. Около маленькой деревушки они нагнали множество повозок с
вилланами и их семьями, направлявшимися на рождественскую ярмарку.
Весело смеющиеся девушки окликали рыцарей, протягивали им кружки с элем и
ореховые пирожки на меду. Констанс наблюдала, как ее рыцари флиртуют с
деревенскими красотками. Все утро она размышляла над судьбой Мабель,
недоумевая, как сестра может жить с таким человеком, как Юбер де Варренн.
Она догадывалась, что ее срочный вызов в Бейсингсток отнюдь не был
необходим, ибо жизни Мабель явно не угрожала никакая опасность.
Что до ее собственных чувств, то она пребывала в сильном смятении. Накануне
Констанс ужинала в трактире вместе со своими рыцарями и, завернувшись в свой
подбитый мехом плащ, спала на деревянной лавке перед камином. С одной от нее
стороны лежал Карсфу, с другой — двое рыцарей, отделявших ее от остальных.
Место, прямо сказать, не слишком удобное для ночлега. Всю ночь она
беспокойно ворочалась. Несколько раз приходил мальчик-слуга, чтобы подложить
дров в огонь. Когда он вел себя слишком шумно, постояльцы с другой стороны
комнаты просыпались, кричали на него и кидались чем ни попадя.
Ее рыцари были рослыми, крепко сбитыми, мускулистыми молодыми людьми. После
ужина они все выходили облегчиться перед сном. Возвращались со смехом и
грубоватыми шутками. Затем, почесываясь и позевывая, стаскивали сапоги и
укладывались на скамьи. Некоторые снимали доспехи и клали мечи у изголовья,
другие спали в полном боевом облачении.
Констанс впервые спала среди них. Она лежала впотьмах, подложив руки под
голову и прикрыв ноги меховым плащом, и слышала шумное дыхание своих
рыцарей, их отрывистые разговоры и чувствовала запах дорожной пыли и пота,
которым они были пропитаны.
Мужские тела. При виде их Констанс не могла не вспомнить о Сенреде,
вытянувшемся на кровати в ее полутемной спальне. К ее удивлению, она ощутила
жгучий жар между бедрами.
Это всколыхнуло ее. Лежа на скамье, она думала, что до того, как Сенред
овладел ею, она никогда прежде не ощущала такого жгучего вожделения. И вот
сейчас присутствие ее собственных рыцарей мучительно волновало ее.
Поудобнее устраиваясь на узкой скамье, Констанс думала о своей сестре
Бертраде и о том, с какой легкостью в конце концов она отдалась жениху.
Вероятно, он хорошо знал все уловки, с помощью которых можно возбудить
женщину. Даже Мабель, видимо, получает удовольствие, когда спит со своим
знатным, если можно так выразиться, мужланом.
Боль между ног стала почти нестерпимой. Чувствовать ее было невероятно
унизительно. Под плащом она положила руку на источник этого мучительного
томления.
И всем этим она обязана ему, безумцу с сапфировыми глазами, который забрался
в окно ее спальни и буквально заколдовал ее своими губами, сильным телом и
своим, столь похожим на меч, грозным оружием. Желание жгло ее с такой
невыносимой силой, что, казалось, она просто не может жить без него.
Констанс с трудом сдерживала стоны, рвущиеся из ее горла.
Карсфу что-то ей сказал.
Констанс — к этому времени она уже сидела в седле — вздрогнув, обернулась.
Колонна оставила позади вилланов с их повозками.
Сержант выкрикнул приказ, и рыцари Морле плотно сомкнули ряды. Держа
направление на север, они приближались к Чилтернским холмам. Эта земля,
принадлежавшая Клерам, изобиловала густыми лесами.
— Леса — заповедные места для разбойников, — сказал Карсфу. —
А уж тут у них самое любимое прибежище. — Он развернул коня и поехал
вдоль колонны.
Констанс закрыла глаза, наслаждаясь ощущением солнечного тепла. Большой конь
Гизульфа сам безошибочно выбирал дорогу под низко нависающими ветвями.
Нельзя отдаваться во власть слепой страсти
, — сказала себе Констанс.
Плотское желание, поработившее Пьера Абеляра и его возлюбленную Элоизу, в
конце концов погубило их. Только теперь Констанс стало понятно, как это
могло произойти. Ее любовник, бродячий певец и жонглер, любил ее
поддразнивать, бывал жесток, но он наполнил ее непреодолимой страстью, при
одном воспоминании об этом ее лицо залилось краской стыда.
Тогда в спальне он уснул на ее груди, их пальцы так и остались
переплетенными. Впечатление было такое, что он боится, будто запретный сон
ускользнет от него. Простертый на ее постели, он был так красив, что один
взгляд на него переполнял ее сердце любовью. Любовью и отчаянием.
Череда воспоминаний продолжалась. Каким смелым поступком с его стороны было
переодеться рождественским шутом, проникнуть в зал, где праздновали
Рождество самые знатные аристократы Англии, и бросить дерзкий вызов королю и
архиепископу Солсберийскому. Да еще сделать это с таким изяществом, что им
обоим пришлась по душе его дерзость. Все собравшиеся были в восторге от его
фокусов. И Констанс была в таком же восторге, как и все остальные. Она не
могла противостоять его смелым выходкам, его неотразимо опасному смеху.
Точно так же, как Абеляр и Элоиза не могли противостоять друг другу.
Такая же горькая судьба уготована и мне
, — сказала себе Констанс.
Предаться безудержной страсти к бродячему певцу означало бы безвозвратно
погубить себя.
Весной Сенред, несомненно, возвратится во Францию. Нет никакой вероятности,
что она снова увидит его. Если его рассудок прояснится, он, без сомнения,
вернется к учебе. В Винчестере кто-то сказал, что Абеляр занялся
преподаванием.
Солнце уже поблекло, когда рыцари въехали в лес. Сразу похолодало, и
Констанс плотнее закуталась в плащ. Высокие дубы заслоняли почти весь свет,
и в Чилтернских лесах было так же сумрачно, как и на душе у Констанс. Она не
хотела отрекаться от единственной любви, которую ей суждено было познать в
жизни, но эта ее любовь была обречена на горькие муки. Ведь она ничего не
знает о нем, не знает даже, откуда он родом. Если верить слухам, он близкий
друг Абеляра, лишившийся рассудка из-за постигшей его учителя трагедии, но
ведь он отрицает даже это.
Констанс понимала, что не должна даже думать о нем. Если она обратится с
прошением к королю Генриху, возможно, он разрешит ей выйти замуж за Томаса
Моршолда или другого столь же достойного человека.
Это добрый, заслуживающий доверия человек, любящий детей, достаточно уже
пожилой, чтобы стремиться к спокойной, хорошо устроенной жизни. Ее богатства
достаточно, чтобы обеспечить ему все это. Если Томас Моршолд будет доволен,
довольна будет и она.
Конечно, только довольна, но не счастлива. И вдруг в ней зародилось какое-то
отчаянное бунтарское чувство. Что-то решительно воспротивилось в ней
семейной идиллии с Томасом Моршолдом. Констанс готова была проклинать судьбу
за то, что та лишила ее единственного человека, которого она полюбила.
Несколько минут она отчаянно боролась с собой, со своими мыслями.
Матерь божья, что с ней такое творится? Никогда в жизни не испытывала она
ничего подобного. До сих пор всю свою жизнь она посвящала исполнению долга,
но никогда, однако, не вкладывая в это своего сердца. Стремиться к любви и
счастью всегда казалось ей глупостью. Такой бесценный дар был недоступен для
наследниц короля Генриха.
Она выпрямилась в седле. У нее такие прелестные дочурки. И если она
встретится и поговорит с королем, он разрешит ей выйти замуж за такого
достойного, доброго человека, как Томас Моршолд.
Карсфу возвратился к ней. В тусклом свете впереди было заметно какое-то
непонятное движение.
— Подождите меня здесь, миледи, — распорядился он, проезжая мимо.
Тем времени Констанс уже успела распознать смутные тени в лесу. Это были не
разбойники, как подозревал Карсфу, а бродячие угольщики и свинопасы со
своими оборванными семьями. Она не сомневалась, что они ищут себе какое-то
пропитание, ибо зимой живут тем, что им удается собирать в лесах, и, конечно
же, им приходится очень трудно.
Констанс пустила своего большого жеребца следом за Карсфу. У них была с
собой провизия, которой снабдила их леди Селфорд, а Карсфу закупил мясо и
свежий хлеб в гостинице
Туайфолд
.
Угольщики стояли у дороги, наблюдая за их приближением. Ни Констанс, ни кто-
либо из рыцарей не знали их языка. Седой пожилой человек, который, очевидно,
был среди них главным, мог немного говорить по-сакски.
— Леди, — сказал Карсфу, возвратившись к ней, — лучше не
останавливаться здесь. Мы не сможем накормить всех голодных, которые
скитаются по этому лесу.
Своей безжалостностью Карсфу не уступал Эверарду. Натянув поводья, Констанс
рассматривала детей. Какую-то заботу проявляли о лесных людях только монахи,
но и они не слишком старались, зная, что эти люди не отличаются набожностью.
— Отдайте им хлеб и мясо, Карсфу. Все запасы, которые нам дали на
дорогу в Бейсингстоке.
Она повернулась к главному среди угольщиков, чтобы заговорить с ним. Его
глаза вдруг широко открылись, по толпе пробежала дрожь странного волнения,
даже, может быть, страха.
В следующее мгновение лесные люди ринулись в лес.
— Возвращайтесь, мои рыцари накормят вас мясом и хлебом! —
крикнула Констанс.
Ответа не было. Внезапно все вокруг наполнилось шумом и движением, из леса
выехали многочисленные всадники. Предостерегающе закричали рыцари.
Констанс стала разворачивать своего жеребца, и он поскользнулся в жидкой
грязи. Карсфу хотел подъехать к ней, но два всадника в масках и темных
плащах разделили их. В следующий миг Карсфу уже топтали копыта лошадей.
Прежде чем она успела вскрикнуть, нападающие набросились на нее. Один из них
схватил поводья ее коня. Констанс с ужасом услышала позади себя хриплые
крики и звон мечей сражающихся рыцарей.
У нее даже не было времени выхватить свой кинжал, да и вряд ли он ей чем-
нибудь помог бы. Она кричала, как могла отбивалась, вырывалась из чьих-то
крепких рук, пока ей не нанесли сильный удар по затылку.
После этого для нее наступила полная тишина. И кромешная тьма.
Малое дело, но честь не мала,
Если будет угодно то благосклонным богам.
Совершив головокружительный прыжок через межевую канаву, Тьерри де Инер с
приглушенным воплем приземлился на другой ее стороне. На поле, откуда он
только что так позорно бежал, вооруженные граблями и мотыгами вилланы все
еще искали того, кто навлек на себя их справедливый гнев. Высунув голову из-
за густых зарослей, на фоне светлого неба Тьерри хорошо различал их фигуры и
слышал разъяренные крики. К счастью, заросли молодых буков и дубов надежно
укрывали его от взглядов преследователей. На какой-то миг он мог чувствовать
себя в некоторой безопасности.
Де Инер потер голову. Падая, он обо что-то ударился и, осмотрев свои пальцы,
увидел, что они в крови. Где же, черт возьми, Сенред, из-за которого вся эта
заваруха и случилась?
Услышав тихий свист, он вздрогнул.
— Ну и осел же ты, Инер, — шепнул хриплый голос. — Едва не
свалился мне прямо на голову.
— Сенред! — Скосив глаза, Инер поискал своего приятели в тенистых
зарослях.
До них все еще доносились крики их преследователей.
— Ну и свалял же я дурака, отправился вместе с тобой из Винчестера в
эти забытые богом места. Эта деревенщина безнадежна! Нас закидывают гнилыми
овощами, осыпают насмешками, того и гляди проломят головы — вот и вся
награда за наши труды. — Он испустил глубокий вздох. — Какого
черта тебе взбрело в голову петь эту проклятую песню о том, что матерь божья
не была девственницей? Да еще в такое время. Ты что, забыл, что сейчас
Рождество?
Теперь Тьерри хорошо видел своего приятеля в его модных сапогах и поношенном
плаще поверх пестрой шутовской одежды.
Они приземлились посреди канавы, где плескалась неглубокая лужа ледяной
воды. Тьерри осторожно приподнял задницу и лишний раз убедился в том, что
она насквозь мокрая. Он тихо выругался.
— Песня была просто препохабная, неудивительно, что эти мужланы готовы
были пристукнуть нас на месте. Но они еще успеют это сделать, если, конечно,
поймают. — Он огляделся кругом. — Пожалуй, лучше отсидеться здесь
до темноты. Ну скажи, где во всем христианском мире ты слышал такую
препаскудную песню? Постарайся ее забыть — и как можно скорее.
Сенред тихо рассмеялся:
— Как я могу ее забыть, если она моего собственного сочинения, а
сочинил я ее вчера прямо на дороге.
Молодой школяр изумленно уставился на него.
— Клянусь распятым Христом, я тебе не верю. Эта песня, из-за которой
все жители Вустон-Кросса кинулись за нами с самыми кровожадными намерениями,
твоя собственная? А эта строфа о девственницах, которые, валяясь и катаясь в
сене, умудряются сохранить свою девственность даже после родов?
Сенред взглянул на него лукаво поблескивающими глазами.
— Такое, как известно, случается.
— Но как ты можешь сочинять такую похабщину? — сплюнул де
Инер. — Это же самое настоящее богохульство. Эта песня... просто
нехристианская.
— Может быть, и нехристианская, зато развеселая. К тому же я совсем не
христианин в том духе, какой ты вкладываешь в это слово. — Сенред криво
усмехнулся. — Во всяком случае, слушали меня внимательно, слово боялись
проронить.
Де Инер соскользнул на спине вниз, на дно канавы, и посмотрел на него с
видимым изумлением.
— Ты просто чокнутый, Сенред. И помешательство у тебя очень странное:
оно как будто притягивает к тебе всякие беды, одну хуже другой. Никогда не
забуду, что ты выделывал перед королем Генрихом. Конечно, можно только
удивляться твоей дерзости, но в тот день мы чуть было не отправились на тот
свет.
Некоторое время он с озадаченным видом молча смотрел на Сенреда.
— Господи, может быть, этого ты как раз и добиваешься? Чтобы воющая
толпа вилланов превратила тебя в кровавое месиво?
Сенред пожал плечами:
— Ты слишком впечатлительный человек, де Инер. И к тому же беспокоишься
по всяким пустякам.
— Ничего себе пустяки! Нет, выслушай меня хоть раз. — Тьерри
приблизился и заглянул ему в лицо. — Неужели этого ты и добиваешься,
Сенред? Смерти? — серьезно сказал он. — Именно в этом, похоже,
заключается причина твоей неуравновешенности, а не в безумии, как
предполагают некоторые.
Сенред все еще улыбался.
— Скажи мне, друг, почему все так яростно цепляются за это жалкое
существование? Тем более что все, что мы любим, может быть отнято у нас в
одно мгновение, и мы даже ничего не сможем поделать.
— Сенред...
— Ну уж если ты задал вопрос, не прячься в кусты, добивайся
ответа. — Помолчав, он пожал плечами. — Конечно, ты прав: во всех
моих выходках, кажущихся тебе безумными, виноват таящийся во мне демон.
Твоей вины тут ни малейшей нет. Может быть, нам стоит разделиться? —
предложил Сенред. — Я уж как-нибудь сам доберусь до Уэльса. Какое у
меня право подвергать тебя лишней опасности?
Тьерри нетерпеливо отмахнулся:
— Нет, я пойду с тобой. Кому, как не мне, распоряжаться своей жизнью?
Может быть, ты и впрямь чокнутый, но я не знаю ни одного человека, в
обществе которого чувствовал бы себя так хорошо и свободно. К тому же знаю,
как нестерпимо гложущее тебя тайное горе. Я знаю, как тяжело ты переносишь
разлуку с ним.
— Разлуку с ним? — Сенред склонил на край канавы свою
светловолосую голову и закрыл глаза. — Ты имеешь в виду Пьера Абеляра?
Разъяренные вопли вилланов Вустен-Кросса все приближались, и они замолчали.
Чей-то зычный повелительный голос потребовал немедленно привести собак.
— Ты слышал, они хотят напустить на нас собак? — Встревоженный
Тьерри быстро поднялся на колени.
— Погоди. — Сенред, протянув руку, удержал его. — У
простолюдинов не бывает охотничьих собак, только дворняги. Они просто хотят
взять нас на испуг. Только мы выскочим из укрытия, тут-то они нас и схватят:
попались, голубчики!
Тьерри со вздохом опустился наземь. Оба внимательно прислушивались. Их
преследователи, судя по крикам и шуму, уже переходили на другое поле.
— Неужели тебе ни чуточки не страшно? — спросил Тьерри.
Сенред только мотнул головой.
— Я все время думаю об Уэльсе, де Инер. И долгий ли еще нам предстоит
путь?
— Еще очень, очень долгий. — Тьерри вздохнул. — А я, честно
сказать, надеялся, что нам удастся тут перекусить. Эта бродячая жизнь
доводит до полного истощения. От меня и так уже остались только кожа да
кости. Я человек бедный, привык к полуголодной жизни, но и у меня уже не
хватает никаких сил... Кстати, моя задница до сих пор мокрая. В этой
проклятой канаве вода, видно, всегда вода. До захода солнца мы тут совсем
замерзнем.
— Валлийские барды — просто непревзойденные певцы, — сказал
Сенред, погруженный в свои мысли. — И поют не только они одни — вся
страна поет, как птицы на ранней заре.
Тьерри снова тяжело вздохнул. Вид у него был мрачный и недовольный.
— Скажи, какая может быть мне радость от валлийской поэзии, если я даже
не понимаю их варварского языка?
— Постыдился бы говорить такое, де Инер. Настоящее искусство, как ты
хорошо знаешь, понятно всем. — Зажмурив глаза, Сенред замолк.
— Но только не поэзия.
Тьерри смотрел на него широко открытыми глазами.
— Матерь божья, что это за бред?
— Валлийская поэзия. Увы, она много теряет при переводе. А как тебе
нравится вот такое?
Тьерри взглянул на него исподлобья.
— У тебя какой-то дьявольский юмор. Похоже, ты хочешь, чтобы вместо
Уэльса я направился в обратную сторону. Но если, как ты говоришь, тамошние
принцы и в самом деле хорошо разбираются в сочинениях Вергилия и Овидия и
проявляют большой интерес к классике, можно предположить, что по отношению к
нам они будут очень щедрыми. — Он вздохнул. — В последнее время я
только и занимаюсь просвещением варварских народов, не исключая и моего
собственного. Господи, как я скучаю по Винчестеру. Благородные леди просто
обожали меня. Я получал письма от милой молодой леди Сэкфорд. Ты, вероятно,
даже не знал об этом. Она приглашала меня почитать ей Овидия. А ведь муж у
нее — жалкий старикан, который годится ей разве что в дедушки.
— И достаточно богатый, чтобы нанять для тебя убийцу, — беззлобно
усмехнулся Сенред.
— Но вместо того чтобы наслаждаться жизнью в Винчестере, я путешествую
с тобой по этим забытым богом английским землям и совершенно диким
валлийским дебрям, и все по твоей неуемной прихоти. И, — понизив голос,
он отвернулся, — потому, что ты до сих пор еще не в своем уме.
Сенред лежал, растянувшись на краю канавы. На выпад своего друга он ответил
молчанием. Наблюдая за ним, Тьерри мялся, собираясь что-то сказать.
Несколько раз хотел было заговорить, но так и не решился раскрыть рот.
— Сенред, — наконец выпалил он, — расскажи мне о Пьере
Абеляре. Что же все-таки произошло в ту ночь?
Его друг открыл глаза. Тьерри поспешил продолжить:
— Я столько наслышан о тех, кто подкупил слугу Абеляра, чтобы он
пропустил их наверх, в его спальню. А этот проклятый дядя Фулберт молчит как
рыба.
Взглянув на предельно бесстрастное, непроницаемое лицо Сенреда, Тьерри
замолчал. Облизал губы.
— Я знаю, что ты был там. Весь Париж знает, что ты и другие ученики
Абеляра погнались за его оскопителями и что вы сделали с Тибо. Это была
справедливая месть, — быстро добавил он. — Я считаю, что он вполне
заслужил такое наказание.
Сенред продолжал молча смотреть на него.
— Пьер Абеляр, — продолжил Тьерри, — сказал, что понятия не
имеет о том, что с ним сделали. Он утверждает, что ничего не помнит, потому
что будто бы спал. Не представляю, как можно спать, когда тебе отрезают твои
причиндалы.
— Где ты слышал все это? — сухо обронил Сенред.
— В Париже. Ты даже не можешь себе вообразить, сколько разговоров
...Закладка в соц.сетях
