Жанр: Любовные романы
Аметистовый венец
... дыхание, Констанс перестала отбиваться. Он буквально пригвоздил ее к
кровати своей тяжестью, а его губы целовали нежный изгиб ее шеи.
Что мне делать? — всхлипнув, подумала она. — Как отвязаться от
него?
И почему он так ее унижает? Ведь он уже однажды отомстил ей. Да, он
очень красив и абсолютно уверен в своем чувственном обаянии. Пригвожденная
им к кровати, она остро ощущала ритм его дыхания, ощущала, как его руки
ласкают ее волосы. На нее расслабляюще действовало тепло его большого тела.
Она хорошо видела его красивое, словно изваянное скульптором лицо, шапку
золотых волос, мерцание сапфировых глаз.
Она облизнула пересохшие губы.
— Вы делаете мне больно.
— Простите. — Сенред распутал пряди ее волос. На покрывало
посыпался золотой бисер. Пышные волосы разметались по ее плечам. — Ах,
Констанс, — пробормотал он, — не знаю, чем вы сумели меня
околдовать, но я вернулся к вам.
Она лежала совершенно неподвижно. Человек этот опасен и жесток, от него
можно ждать только горьких мук. Тем временем его руки изучали ее груди,
уделяя наибольшее внимание соскам. Она с ужасом поймала себя на том, что
ожидает, когда его губы начнут целовать все ее тело, а язык будет разжигать
волнующее пламя страсти.
— Отпустите меня, — попросила она дрожащим голосом. — Я не
хочу, чтобы вы ко мне прикасались. Вы безумны, пережитые несчастья помрачили
ваш рассудок.
Он рассмеялся.
Ее разорванная нижняя рубашка уже валялась на полу. Обнаженные налитые
груди, казалось, так и стремились к нему. Он чуть отодвинулся, чтобы
посмотреть на нее, и даже присвистнул.
— Как вы можете отвергать меня, когда все, что я делаю, наполняет
каждую клеточку вашего тела жгучим желанием? — Он прильнул к ее груди
губами, и она затрепетала в ответ на его ласку. — Подарите же мне всю
свою мягкость, весь огонь своего желания.
Он подмял ее под себя и нашел своими губами ее рот.
На Констанс как будто накатила темная волна забвения. Она уже плохо
сознавала, что делает, только ощущала, каким обжигающим потоком разливаются
в ее крови его страстные слова. Голова у нее кружилась, она все сильнее и
сильнее подпадала под магическую силу его обаяния.
Но она все же сопротивлялась, сопротивлялась из последних сил и даже оторвала свои губы от его губ.
— Именем Иисуса заклинаю вас, отпустите меня, — прошептала
она. — То, что вы хотите сделать, — безумие. И это опасно... Не
только для вас, но и для меня.
— Нет. — Его ноги, как клещами, обхватили ее тело. — Вы
знаете, что хотите меня, и я тоже это знаю. — Его губы принялись мягко
пощипывать ее груди. — Вы владеете каким-то волшебным секретом. Почему,
лаская вас, я не могу хоть чуточку насытиться?
Его руки вновь и вновь проходились по плавным изгибам ее бедер.
— Клянусь, Констанс, сегодня вы опять будете моею. Я покрою поцелуями
все ваше прекрасное тело и обещаю, что буду с вами нежен в каждом
прикосновении.
Поддерживая ее одной рукой, Сенред снял сапоги и зашвырнул их в самый
дальний угол, затем стянул панталоны.
— Я так хочу вас целовать, так хочу ласкать, гладить... — В его
глуховатом голосе слышались настойчивые нотки. — Я так хочу войти в
вас, так хочу полностью в вас раствориться.
Желание обессиливало Констанс, ее тело извивалось под его ласками. А он все
говорил, и его бархатистый голос еще сильнее возбуждал ее. Ее бедра сами
тянулись к нему, ноги постепенно раздвигались. В следующий миг его пальцы
оказались внутри ее.
— Вот мое заветное место, — прошептал он. — Хочу поскорее
оказаться там...
С ее уст сорвался стон. Сама не зная, о чем молить, запрокинув голову, она
царапала ногтями его руки.
— Я хочу целовать вас, хочу осыпать ласками.
Его пальцы нащупали твердый бугорок, и чувствительные ласки продолжались.
— Не отвергайте меня, Констанс.
Он уткнулся лицом в ее плечо, жарко шепча нежные слова.
— Милая Констанс, — его руки скользнули под ее ягодицы. Бедра
прикасались к ее бедрам. — Неужели вы меня не хотите?
Губы прильнули к ней и тут же, как бы дразня ее, удалились. Он провел
влажным языком сперва по левой ее груди, потом по правой. Констанс
вскрикнула и схватилась за его волосы, обхватила обеими руками его голову и
притянула ее к себе.
С внезапным неистовством он впился в ее губы.
— Скажите, что вы хотите меня, — пробормотал он. — Взгляните
на меня.
Сенред приподнялся и удобно устроился на колыбели ее бедер.
— Откройте глаза, — хрипло попросил он. — Скажите, что хотите
меня, ведь это же так и есть.
Она хотела повиноваться ему, но не могла. Ее тело охватило странное
оцепенение, и только отрывочные мысли возникали в сознании. Какой ужас —
отдаться ему здесь, вот так... У нее было такое ощущение, будто ее вот-вот
швырнут в полыхающий огонь.
Его мускулистое тело было все в поту.
— Я хочу, чтобы вы отдались мне сами, — прохрипел он. —
Посмотрите на меня!
Констанс подняла на него глаза. Чувственность затопляла ее бурными волнами.
Она боялась, что не удержится и крикнет. Если он захочет осуществить сейчас
свое желание, она ничем не сможет ему воспрепятствовать.
Его объятия стали крепче, еще немного, и он причинит ей боль.
— Скажите же это. Ради меня.
— Я хочу вас, — шепнула она.
Когда он проник в нее, из ее губ невольно вырвался крик. Чувствуя, как он то
входит, то покидает ее, она вся трепетала. А он в это время шептал
исполненные нежности, хотя и грубоватые слова.
Ее тело, податливое и нежное, было целиком в его власти, а он продолжал
начатое, одновременно проникнув языком глубоко в ее рот. Затем их губы
соединились в обжигающем поцелуе.
Его пальцы поддерживали ее ягодицы, тогда как тело раскачивалось в
равномерном движении. И она невольно втягивалась в заданный ритм, тогда как
сила переполнявшего ее наслаждения была так велика, что она не могла не
вскрикивать.
Наконец она откинулась в сторону. У нее болели губы и груди, ныло все тело.
По ее бедрам расползалась липкая влага. Красивый мужчина, который лежал,
уткнувшись лицом в ее плечо, был, видимо, тоже полностью опустошен.
Констанс провела рукой по его волосам, убрала со лба влажные пряди. Она
гладила его плечи и спину, испытывая блаженное удовлетворение.
Его пальцы стиснули ее руку. Затем он медленно перекатился на бок и притянул
ее к себе. Все еще тяжело дыша, он прикрыл глаза рукой.
Не сразу, постепенно, Констанс пришла в себя. Она осмотрела свою полутемную,
освещенную лишь одной свечой комнату, думая о том, что прихоть судьбы свела
ее с этим опасным безумцем. Уютно пристроившись на его согнутой руке, она
неожиданно для себя подумала, что любит его.
Такого просто не может быть, попробовала она внушить себе. Но поднявшаяся
внутри ее теплая волна нежности убедительно говорила сама за себя. Если это
не любовь, то что же?
Однако все это не имеет значения. Любовь нельзя строить лишь на страстном
телесном влечении. И все же если ее переполняет не любовь, то что же?
Она лежала впотьмах, прижав губы к его золотисто поблескивающим влажным
волосам. Ее собственные длинные пряди оплетали его, связывая их воедино.
Разумеется, она не может сказать ему, что любит его, ибо сама отнюдь не
убеждена в этом. Ничего более невероятного просто нельзя себе представить.
Чтобы она, Констанс, графиня Морле, трижды побывавшая замужем и никогда не
испытывавшая нежных чувств ни к одному из своих мужей, вдруг полюбила!
Задумавшись, она ощупывала скрытые под кожей плеча мощные мускулы. Под
тяжестью его тела она ощущала в себе какое-то странное томление, к которому
примешивалось отчаяние. Просто поразительно, что она испытывает такое
глубокое чувство к нищему бродячему певцу.
А ведь она ничего о нем не знает. Конечно, тетя и ее духовник рассказали ей
все, что касается Пьера Абеляра, и нет никаких оснований полагать, что они
хоть в чем-то солгали. Сам Сенред отрицает, что является другом Пьера
Абеляра, но она уверена, что он что-то утаивает. Констанс хорошо помнила,
как его глаза потемнели от боли при упоминании о знаменитом парижском
философе.
Посмотрев на него, она увидела, что он задремал.
Как же он безрассуден! Уснул у нее на груди без всяких опасений. С такой же
смелостью он проник в ее комнату. И, похоже, его ничуть не беспокоит, что
она может выполнить свою угрозу и позвать слуг.
Констанс откинула золотистые волосы с его лица. Он слегка пошевелился и что-
то пробормотал.
До чего же он красив! Никогда в жизни не видела она такого красивого
мужчину. До сих пор она считала, что он не в своем уме, но теперь сильно в
этом усомнилась. Вполне возможно, что он такой же умственно здоровый
человек, как любой из тех, кто присутствовал на королевском приеме в
Винчестере. Об этом свидетельствует между прочим и то, что он изверг семя
мимо нее, видимо, оберегая ее от возможной беременности.
Боже всемилостивый, и что же с нами будет?
В глубине души она знала ответ,
но не решилась признаться в этом даже самой себе.
Она лежала спокойно, не желая его тревожить. Через некоторое время и ее тоже
сморил сон.
Когда Констанс проснулась, комната была уже освещена первыми проблесками
рассвета. Свеча к этому времени полностью выгорела, в открытое окно струился
холодный воздух.
Сенреда рядом с ней уже не было.
16
Король так и не соблаговолил посетить Констанс в четвертый вечер
рождественских праздников. Для обсуждения проблемы престолонаследия был
неожиданно созван совет всей высшей знати Англии. По всей видимости, никто,
даже достопочтенный епископ Роджер Солсберийский, не мог убедить короля, что
нормандские вельможи никогда добровольно не согласятся признать женщину в
качестве законной претендентки на английский трон.
Столь упорное сопротивление привело короля в бешенство. Он подозревал, что
его племянник Уильям Клито, недавно опустошивший его герцогство в Нормандии
и объявивший себя законным наследником английского престола, пользуется
широкой тайной поддержкой среди его подданных. Констанс решила, что у нее
нет причин для огорчения из-за его отсутствия: приезд короля в таком
убийственно мрачном настроении, естественно, не сулил ничего хорошего.
Погода в тот вечер была холодная и ветреная. Непогода задержала кое-кого из
гостей. Когда пиршество началось, зал был еще полупуст.
Отсутствовал даже Роберт Фицджилберт, без сомнения, отправившийся
сопровождать своих могущественных родственников — Клеров, собиравшихся
вступить с английской знатью в спор о намерении короля возвести на
английский престол женщину.
Вместе с извинениями по поводу своего отсутствия на празднестве,
устраиваемом его любимой подопечной, Констанс Морле, король прислал
несколько дорогих подарков: золотой испанский браслет, отделанный рубинами и
жемчугом, рулон вышитого французского шелка и породистого щенка из своих
псарен.
И все же, думала Констанс, наблюдая за выступлением труппы английских
комедиантов, которых ее вассалам удалось ангажировать по баснословно дорогой
цене, нельзя сказать, что ее вечер имел успех. В отсутствие Генриха и других
знатных вельмож она устроила невероятно дорогое пиршество для отнюдь не
самой высокой знати и среднего духовенства.
Но, в конце концов, это не самое худшее, что могло бы случиться, утешила она
себя. Если вспомнить, что происходило во время рождественских праздников,
включая и неожиданное вторжение в ее спальню Сенреда, отсутствие короля вряд
ли можно было назвать невосполнимой потерей. И хвала святым, в этом году она
вполне может позволить себе такие крупные расходы.
После окончания ужина Уильям де Кресси и Эрно Фицгамелин удалились в заднюю
часть зала, чтобы рассеять свое разочарование в обществе нескольких вассалов
графа Лейчестера. Судя по их разговорам, Констанс была убеждена, что
предыдущую ночь они провели со шлюхами.
Оба вассала были старше ее, Фицгамелину уже перевалило за третий десяток, а
Уильяму де Кресси исполнилось двадцать семь. Он был уже женат, имел двух
дочерей и еще совсем маленького сына. Однако в ее присутствии они оба часто
вели себя как легкомысленные юнцы.
Барон Томас Моршолд, тот самый, что подводил к королевскому столу поэта,
чтобы воздать Констанс поэтическую дань, попросил разрешения сесть рядом с
ней.
— Я видел ваших очаровательных дочек, — сказал он Констанс,
устраиваясь возле нее. — Вы замечательная мать.
Она окинула его изучающим взглядом. Это был осанистый рыцарь с седеющими
волосами. Он рассказал ей, что у него самого трое сыновей, слишком еще юных,
чтобы стать хотя бы оруженосцами. И еще о том, что очень тоскует по своей
покойной жене, которая при жизни была такой нежной и заботливой. В
придворных кругах Томас Моршолд слыл человеком справедливым и честным. Может
быть, даже слишком честным. Констанс слышала, что он обладает обширными
земельными угодьями в северном Линкольншире, но все они заложены и
перезаложены.
Смакуя вино, Констанс наблюдала за парой шпагоглотателей, мужчиной и
женщиной, которые засовывали себе в рот раскаленные кочерги. Она полушутя
думала, что если бы вышла замуж за человека с собственными детьми и вела
спокойный, размеренный образ жизни, то отнюдь не была бы несчастлива. Могла
бы завести еще детей. Об этом, во всяком случае, стоит подумать. Может быть,
она и не возражала бы, если бы их отцом был добрый, надежный рыцарь, любящий
своих детей, как их, несомненно, любит Моршолд.
Раздумывая над всем этим, Констанс невольно искала взглядом высокую фигуру в
туго облегающем пестром трико. Неужели она влюблена в Сенреда? Это же
чистейшее безумие. Неужели именно так ей суждено провести свою жизнь?
Постоянно, словно влюбленная по уши служанка или кухарка, ища глазами, не
появится ли он в толпе или на сцене во время веселого представления.
А ведь она взрослая женщина, богатейшая наследница Англии. Для нее
величайшая глупость — потерять голову из-за уличного жонглера, бродячего
певца, которому может взбрести в голову невесть что: забраться в ее походный
шатер или вскарабкаться в окно спальни.
Почему бы мне не влюбиться в кого-нибудь основательного и степенного?
—
спрашивала себя Констанс, жестом повелевая слуге подлить вина в кубок
барона. Почему бы, например, ей не остановить свой выбор на таком красивом
и, похоже, влюбленном в нее Роберте Фицджилберте?
Невозможно отрицать, что племянник Клеров очень популярен при дворе. Из всех
молодых рыцарей он пользуется наибольшим успехом. Девицы ходят за ним
табуном, украдкой от матерей, они томно вздыхают и закатывают глазки за
спиной у Роберта. И, видя, как упорно ухаживает Фицджилберт за ней, думала
Констанс, они, без сомнения, говорят между собой, что в свои двадцать два
года она просто старуха, да еще с двумя детьми на руках. В их возрасте она,
вероятно, придерживалась бы такого же мнения.
Шпагоглотатели покинули сцену. Вместо них в центр зала с веселыми громкими
возгласами, позвякивая небольшими цимбалами, выбежали ярко одетые танцовщицы-
сарацинки. Констанс нагнулась к Томасу Моршолду:
— Мои вассалы говорят, что король Генрих просто обожает подобные
зрелища.
Сарацинки были мускулистыми женщинами с дерзкими глазами. В длинные черные
косы у них были вплетены золотые монеты. Танцевали они босиком на грязном
дощатом полу, одетые, как и предсказывали де Кресси и Фицгамелин, в платья с
открытыми лифами, которые почти не скрывали их грудей, и прозрачные шелковые
юбки, завивавшиеся во время танца вокруг их лодыжек. Констанс буквально
онемела, когда они обеими руками высоко подняли юбки и закружились в бешеном
вихре.
Томас Моршолд быстро повернулся, заслоняя собой это пикантное зрелище, и
перевел разговор на скачки, которые всю неделю происходили на винчестерском
ипподроме. Ставки там были, как никогда, высоки.
Его маневр, однако, имел мало успеха. Ему так и не удалось полностью закрыть
танцовщиц.
О святой Иисусе, у этих женщин не было никакого нижнего белья под юбками!
Когда они задирали свои цветастые юбки и трясли ими перед собравшимися
гостями, можно было видеть не только их интимные места, но и что они чисто
выбриты. Констанс не могла оторвать от них глаз. Да и все другие тоже.
— Я не играю на скачках, — отчаянно пытался отвлечь ее
Моршолд, — хотя и выставлял пару своих кобыл.
Констанс вдруг повернула к нему свое пылающее лицо.
— Но их же пригласили мои вассалы, — с трудом выговорила она.
— Да, я знаю, — быстро отозвался он. — Я слышал, как они
хвалились, что подобрали специальную развлекательную программу для короля
Генриха, но они и сами не знали, что это за программа. — Кончики его
губ стали нервно подрагивать. — Но я вынужден признать, что де Кресси
прав, утверждая, что, будь Генрих здесь, ему это очень понравилось бы.
В этот момент на подмостки вспрыгнула полненькая танцовщица и задрала свои
юбки прямо перед Моршолдом. Сначала он был захвачен врасплох, но тут же
оправился, его глаза широко открылись.
Взглянув на его лицо, Констанс невольно прыснула.
Барон поднял руки, как бы отгораживаясь от танцовщицы. Но это только ее
подзадорило. Она обнажила свои белые зубы в веселой ухмылке и звякнула
цимбалами. Затем опустила юбки и вытащила из открытого лифа смуглую грудь.
Сарацинка перегнулась через стол и, подхватив грудь ладонью, потрясла ею
перед бароном.
Констанс разбирал смех, но она сдерживалась, понимая, что должна держать
себя в руках перед бедным Моршолдом. Она замахала рукой на танцовщицу и с
трудом выговорила:
— Уходи отсюда, уходи!
Рыцарь, стоявший позади нее, воспринял эти слова как приказ. Он перепрыгнул
через стол и схватил танцовщицу за обе руки.
Прежде чем Констанс могла что-либо предпринять, Карсфу подал сигнал, и его
рыцари ринулись на подмостки, разгоняя визжащих танцовщиц, которые в панике
так и не поняли причины вооруженного вмешательства, если таковая и была. В
полном смятении они стали сбрасывать с себя одежды и кидать их в рыцарей.
Домашняя охрана Констанс, захваченная врасплох такой беззастенчивой
тактикой, не знала, что ей делать. Только коренастый Карсфу взвалил одну
полуголую орущую сарацинку на плечо и попытался ее унести.
Несколько мгновений гости сидели в смятенном молчании.
Затем раздался всеобщий взрыв хохота.
— Сэр Томас, я... — начала было Констанс, но так и не смогла
добавить ни слова. Она подперла подбородок ладонью и вся затряслась от
сдерживаемого смеха.
Он поглядел на нее суровым взглядом. Тем временем рыцари Констанс гонялись
между столов и скамей за полураздетыми, громко вопящими танцовщицами.
— Король был бы в восторге, — торжественно произнес он, перехватив
ее взгляд.
Его лицо сморщилось, и он вдруг захохотал.
Констанс не могла вымолвить ни слова. Икая от безудержного смеха, она
прислонилась головой к его плечу. Наконец люди де Кресси и Фицгамелина
очистили подмостки и вывели две пары борцов, которые мужественно сцепились
друг с другом. Но знатные гости с ехидными насмешками кидали в них кусками
хлеба и требовали, чтобы на сцену вернули сарацинок.
В это уже довольно позднее время в мокром от дождя плаще появился Жюльен
Несклиф и бросился на скамью рядом с Констанс, довольно небрежно кивнув
Томасу Моршолду. Его намоченные волосы спутались, рыжеватая борода слиплась
в узкий клин. Нетрудно было догадаться, что не только де Кресси и Фицгамелин
задерживались на всю ночь в городе.
Констанс вытерла глаза:
— У тебя не очень-то веселый вид.
— Господи, неужели у тебя нет никакого другого занятия, кроме как
пировать день и ночь? — Он жестом велел слуге налить ему вина. — И
я не вижу, чтобы ты хоть пальцем шевельнула, чтобы помочь мне, Констанс.
Тебе наплевать на то, как мне живется.
Она сразу прекратила смеяться.
— Ты прав, у меня не было ни одной удобной минуты, чтобы поговорить с
королем о твоем назначении.
Он сердито пожал плечами:
— Это все проклятый епископ Солсберийский. Он ненавидит бастардов.
Говорят, ему пришлось вычистить всю казну, чтобы обеспечить двадцать таких
незаконнорожденных, как я. Король Генрих хотя и признает их, но осыпает
проклятиями. Он говорит, что они сущая чума для Англии.
Констанс любила своего сводного брата, и видеть его в таком настроении ей
было тягостно.
— Извини, это моя вина, Жюльен. Я обо всем забыла, когда приносила
присягу королю.
— Ладно, не будем об этом. — Он пошатываясь поднялся, вытирая руки
о камзол. — Я не нуждаюсь ни в твоем сочувствии, ни в твоих деньгах,
дорогая сестра, да и не жду от тебя ни того, ни другого. — Он подобрал
свой мокрый плащ и набросил его на сгорбленные плечи. — Я один из тех,
кто является проклятьем для Англии, как провозглашает Роджер Солсбери. Глядя
на прекрасных сыновей, окружающих короля Генриха, которые, однако, не могут
быть его наследниками, трудно с ним не согласиться.
Он отошел от стола, крича, что идет искать де Кресси и Фицгамелина.
Вслед за ним поднялся и Томас Моршолд.
— Он вылитый Жильбер де Конбург. Но у вашего отца, насколько я помню,
был еще один сын.
Констанс наблюдала, как брат пробирается через толпу.
— Да, у моего отца была та же проблема, что и у короля Генриха. Ни
одного законнорожденного сына, только дочери.
В зал вошла вымокшая группа людей во главе с пестро разряженным человеком.
Констанс едва не задохнулась от волнения.
Неужели это Сенред?
Присмотревшись, она увидела, что это обычные лицедеи. Она откинулась назад с
чувством облегчения и разочарования. Отхлебнула вина и подумала:
Я просто
сошла с ума
. Она заметила, что Томас Моршолд внимательно за ней наблюдает.
Дождь прекратился ночью. На заре подул холодный ветер. Все, кто был в доме,
уже готовились к возвращению в Баксборо. Каждый раз, когда они возвращаются
домой, думала Констанс, проходя по людному двору, в фургонах куда больше
вещей, чем при отъезде. Хотя уже тогда, казалось, фургоны были загружены
сверх всякой меры.
Писец и счетовод брат Эланд был так груб, что Констанс даже пожалела, что не
взяла с собой отца Бертрана. Глядя на испитое лицо брата Эланда, она
догадалась о причине его дурного настроения.
— Я слышала, — сказала она Карсфу, — что среди бенедиктинцев
не принято проводить ночи в тавернах.
Он пожал плечами:
— Он молод. К тому же англичанин.
Когда Констанс повернулась, он добавил:
— Будь он нормандцем, дело, вероятно, было бы еще хуже.
Грум подвел Констанс ее кобылу. Она вручила ключи сторожу и дала ему
последние распоряжения. Во дворе было очень шумно, брат Эланд громко вел
свои подсчеты; проводя лошадей между фургонов, рыцари переругивались с
кучерами и слугами, и Констанс пришлось повысить голос, чтобы привратник мог
ее расслышать.
— Надеюсь, миледи, вы довольны тем, как прошли праздники? —
спросил Карсфу, подставляя ладони и нагибаясь, чтобы помочь ей усесться в
седло.
Хорошо ли она провела праздники? Констанс поудобнее устроилась в седле и
взяла поводья. Миг-другой она не могла ответить, потому что вспомнила о
ночи, проведенной при свете свечи в своей спальне, вспомнила об обнаженном
теле своего любовника, переплетенном с ее телом. Она как будто заново
осязала его гладкую кожу под своими пальцами, слышала страстные слова о том,
как сильно он в ней нуждается. Как будто заново чувствовала, как он входит в
нее.
Она сидела, словно вдруг ослепшая и оглохшая, ощущая жгучее томление между
бедрами. Тем временем ее кобыла проявляла явное беспокойство, кусала
мундштук.
— Миледи? — переспросил сержант.
Она сразу очнулась.
— Я думаю о нашем бедном сэре Эверарде.
Если бы ее верный страж был рядом, Сенреду никогда бы не удалось забраться в
ее окно. И она не испытывала бы сейчас этих нестерпимых мук, мук любви.
Он глянул на нее искоса:
— Мы все постоянно вспоминаем о нем, миледи.
Она сделала глубокий вдох:
— Да благословит вас Всевышний, Карсфу! Да, Рождество прошло совсем
неплохо. — И она направила кобылу к воротам.
Чтобы вывести фургоны на улицу между авангардом и арьергардом рыцарей,
понадобилось довольно много времени.
Все ее сопровождающие, включая и рыцарей, купили подарки на рождественской
ярмарке, чтобы отвезти их в Баксборо. Констанс, естественно, не отставала от
других. Она накупила бирюзовых и янтарных бус для своих девочек и летние
платья из льняного полотна.
И Оди, и Беатри
...Закладка в соц.сетях
