Шкатулка с драгоценностями

страница №12

...Грейс позволила себе повернуться и посмотреть на него.
— Она падает! — Медиум покачнулась и схватилась за стул. —
Такой долгий путь! Бедная девочка, лежит на земле с разорванным ожерельем и
сломанной шеей! Вокруг нее разбросаны жемчужины!
— Давай уйдем отсюда! — О'Коннелл встал и потянул за собой Грейс. — С меня довольно!
Было поздно, примерно часа три ночи. Уличные огни за окном кабинета в
сочетании с луной окрашивали в серебристый цвет совершенно пустое
пространство длинного дубового стола. По полу были разбросаны карандаши,
ручка, промокашки, помещенная в рамку фотография женщины с причудливой
прической, две папки с бумагами, несколько листков бумаги и телефон со
снятой трубкой.
Грейс и О'Коннелл сидели рядом на пыльном ковре, прислонившись спиной к
стене, куря одну сигарету на двоих и сбрасывая пепел в фарфоровую чашку. Ее
волосы были взъерошены, ноги обнажены. Где-то валялась одежда. Его галстук
был развязан, рубашка расстегнута. Он уже нашел в беспорядочно сброшенных
вещах брюки и надел их. Грейс даже нравилось, что наглый, пресыщенный
О'Коннелл так смущен тем, что несколько минут пробыл без штанов.
— Как зовут парня, которому принадлежит этот кабинет? — О'Коннелл
с трудом открыл бутылку белого вина, которую вынес под пиджаком из
Сайроса, и протянул ей.
— Обри Пирсон. Это один из двоих братьев, которые владеют компанией.
Отвратительный тип!
— Что он о тебе думает?
— Он считает, что я оказываю на других служащих дурное влияние. Ему бы
хотелось избавиться от меня.
О'Коннелл наклонился, чтобы слегка поцеловать ее в губы.
— Полагаю, сейчас мы дали ему хороший повод для этого! Если он
обнаружит.
Грейс поежилась и сделала большой глоток вина. Трезвость и здравый смысл
возвращались быстро, а ей этого не хотелось. Она хотела остановить это
восхитительно опасное мгновение.
— Ну как, ты лучше понял суть моей работы?
О'Коннелл снова взялся за бутылку.
— Нет, но я ощутил, как хорошо с тобой на столе твоего босса!
Интересно, что будет следующим?
А действительно, что? В глубине сознания что-то начало слегка терзать ее.
Как долго это может продолжаться: стремление к пределу, переход границы?
Каждый поступок казался более вызывающим, более возмутительным, чем
предыдущий. Разумеется, вскоре настанет день, когда их неосуществленные
фантазии и невысказанные желания истощатся. Им ничего не останется делать,
кроме как совершать нелепые и отвратительные поступки, а этого просто очень
не хочется. Что тогда?
— Дьявол! — Она еще иногда называла его так, обычно в наиболее
интимные моменты. — Что будет, когда праздник закончится? Интересно,
сможем ли мы быть такими же простыми и откровенными друг с другом? И будет
ли этого нам достаточно?
О'Коннелл затянулся сигаретой. На ее конце опасно закачался длинный столбик
пепла.
— Зачем об этом беспокоиться? Праздник же продолжается, правда? Давай
жить сегодняшним днем, Грейс! Наслаждайся тем, что у нас есть сейчас. Я
поступаю именно так!
Он выдвинул вперед руку с сигаретой, и пепел упал на ковер. Грейс поняла,
что он думает о Еве. Когда-то он сказал, что Ева жила только сегодняшним
днем. Она не была предназначена для того, чтобы остепениться, говорил он. Ее
невозможно представить старой.
В этот вечер они ели в низкосортном ресторанчике за углом библиотеки, на Марилебон-
роуд. Скатерти были грязные и липкие. Мясо кролика ужасно. Вино, которым они
все это запивали, било в нос уксусом, но они все равно его пили, посмеиваясь
над сеансом.
— Кто внушил этой ясновидящей, что ей идет желтое?
— Единственный дух, с которым она общается, появляется из бутылки
джина. Клянусь, я и в конце комнаты чувствовал запах ее дыхания!
После обеда они отправились в Сайрос, чтобы выпить хорошего вина,
потанцевать и опять выпить. А позже, здесь, в тишине кабинета Обри Пирсона,
обучая О'Коннелла пускать кольца сигаретного дыма (Нет, не так. Сомкни губы
вот так, вот так, Дьявол!), Грейс подумала о Маккеллар, кричащей о падающей
девочке, и о выражении лица О'Коннелла, когда он поднялся и потянул ее за
собой.
— Я не могу жить только сегодняшним днем, — возразила
Грейс. — Я не Ева! Я хочу прожить долгую счастливую жизнь, и меня очень
беспокоит будущее. Если ты со мной не согласен, тогда, думаю, его у нас нет!
Я хочу сказать, будущего.
— Ну, не знаю насчет будущего, но сейчас я люблю тебя, Грейс! —
О'Коннелл промокнул лоб салфеткой.
— Любишь? — Она чуть не взвизгнула от удивления.

— А почему мне хочется видеть тебя из ночи в ночь? Не знаю, чем все
между нами закончится, но могу сказать с уверенностью: ты возбуждаешь во мне
желание.
— Я возбуждаю в тебе желание?
— Ты удовлетворяешь мое желание, но оно становится все сильнее, и ты
мне все больше нужна, чтобы удовлетворять его снова и снова!
Это заявление, конечно, взволновало ее. Ведь они повинуются порыву, только и
всего. Ими движет неуемная энергия, которая рано или поздно, конечно,
истощится. Грейс выпустила еще одно кольцо дыма, чтобы дать себе время
придумать ответ.
— Ты как-то сказал, что думаешь, будто я хочу быть известной. По-настоящему известной. Помнишь?
— Что-то в этом роде.
— Что ж, ты был прав. Именно этого я хочу. Для меня это и есть любовь.
Глубокое взаимопонимание между людьми.
— Ты считаешь, у нас с тобой оно есть?
— Я знаю, что мне хочется, чтобы у нас оно было. Я расскажу тебе то, о
чем никогда никому не говорила. То, что ты обязательно должен знать, если
хочешь когда-нибудь по-настоящему понять меня. А затем послушать твой ответ.
— Я открою тебе себя, если ты мне откроешь себя.
— Я не хочу, чтобы у нас были секреты друг от друга.
Он кивнул и отхлебнул вина.
— У меня был роман с мужем моей сестры. Фактически это было больше чем
роман. Наши отношения продолжались не один год и закончились только тогда,
когда выяснилось, что она беременна своим первым ребенком. Полагаю,
беременность прояснила мне серьезность ситуации; я поняла, во что вмешалась,
что он принадлежит ей, а не мне. И что, если я не хочу навсегда потерять
сестру, он должен принадлежать только ей!
Она повернулась и взглянула на него. Игривость исчезла с его лица. Он слушал
ее со всей серьезностью.
— Нэнси ни о чем не догадывалась, — продолжала она. — А
теперь я не могу ей сказать, даже если бы хотела. Он умер, и я ответственна
за нее и за ее детей. Я не могу сделать или сказать что-нибудь такое, что
могло бы повредить семье. Все в прошлом, и мне ничего не остается делать,
как только держать все в себе. Но прошлое всегда невольно наносит вред
настоящему!
Ничего, кроме тиканья настенных часов мистера Обри. Свист проехавшей машины.
Кабинет на мгновение осветился ее фарами.
— Это многое объясняет, — сказал О'Коннелл.
— Что, например?
Он не стал вдаваться в подробности, а только сидел и смотрел на деревянные
ножки кресла для гостей Обри Пирсона. Ножки, имеющие форму странных
пружинистых спиралей и выглядящие так, будто они не могут выдержать
человеческий вес.
— Итак, теперь ты знаешь самую темную страницу моей жизни. Я открылась
тебе и хочу, чтобы ты сделал то же самое!
Она разжигала его желание. На его лице появилась хитрая улыбка, и он
поставил бутылку. Потянулся к ней.
— Нет, — отстранилась она. — Расскажи о себе. Что произошло
между тобой, Крамером и Евой в прошлом? Расскажи, что происходило, когда ты
писал Видение?
Рассвет застал Грейс сидящей в комнате Феликса и наблюдающей за его сном. Он
лежал на спине, забросив над головой ручки. Войдя в комнату, она потревожила
его, и он широко открыл глаза. Испугавшись, мальчик захныкал. Но стоило ей
положить руку ему на грудь и сказать, чтобы он засыпал, крошечные веки снова
опустились и дыхание стало ровным и глубоким.
Как чудесно, когда есть кому довериться и чувствовать себя в его присутствии в полной безопасности!
В голове у Грейс мысли сменяли одна другую с быстротой молнии, и она знала,
что идти спать бесполезно. Тревожить Феликса было эгоистично, но ей не
хотелось быть одной. В конце концов, в присутствии этого маленького
человечка она тоже чувствует себя в полной безопасности!
Что она сказала О'Коннеллу, когда он рассказал ей свою историю? Она не могла
припомнить. И сказала ли она вообще что-нибудь?
— Ты хочешь знать, почему я еще здесь, в Англии? — Он сказал это
прямо перед тем, как они покинули кабинет. — Из-за тебя, Грейс! Чтобы
быть рядом с тобой. Больше здесь меня ничто не держит!
Он протянул к ней руку, но она отодвинулась от него. Стала искать в груде
хлама свои украшения, чулки.
— Я не должен был тебе этого говорить, — сказал он. — Но ты
спросила. Ты же сама полагала, что у нас не должно быть тайн друг от друга.
— Я знаю. — Она застегнула платье сзади. Раньше платье расстегнул
он, чтобы поцеловать ее прямо в то место, где находилась пуговка. —
Просто я устала.
— Значит, давай поспим.
— Я хочу поспать дома.
— Я люблю тебя, Грейс!

Снова слово на букву л! Как он за него цепляется! Неужели он действительно
считает, что можно все сказать одним словом?
Феликс вздохнул во сне. Этот вздох был таким милым в своей
непосредственности. Ей хотелось протянуть руку и погладить его прелестную
нежную кожицу под ушком, но она подавила порыв, боясь разбудить его снова. О
чем он вздыхает?
Выйдя из кабинета Пирсона, полностью одетые, но растрепанные, они услышали в
коридоре какой-то непонятный шум, похожий на звук метлы, стукнувшей по
ведру.
— Ш-ш-ш! — зашипела Грейс, видя, что О'Коннелл собирается
заговорить, и потащила его через пожарный выход к служебной лестнице.
На улице он коснулся ее лица.
— Я знаю, о чем ты думаешь, Грейс! Но постарайся понять. Ради нас. Ведь
ты так же, как и я, не хочешь, чтобы между нами все кончилось. Постарайся
хоть немного!
Свет раннего утра пробивался сквозь шторы, окрашивая комнату в оранжевый
цвет.
Что ж, ладно, Дьявол! — думала Грейс, когда Феликс снова засопел. — Я
постараюсь понять твой поступок, очень постараюсь.
Два харизматичных молодых человека. Один светлый, другой темный. Дьявол и
Ярко-голубое Море. Студенты колледжа. Соседи по комнате. Лучшие друзья,
теснее тесного, но к их дружбе примешивается соперничество. Они находятся на
той тонкой грани, которая отделяет любовь от ненависти.
Эти мальчики понимают настроение друг друга; оба любят подшутить над собой,
оба поверяют друг другу душевные тайны. Каждому кажется, что друг — это
половина его собственного я. Но каждый также отчаянно хочет освободиться
от своей второй половины и втайне мечтает о том дне, когда его соперник
пойдет ко дну.
Соперничество проходит через все их ученические годы. Они соревнуются в
спорте и учебе. Но больше всего они соперничают из-за девушки, в которую оба
влюблены. Разумеется, они могут любить только одну и ту же девушку: ведь
каждый давно впитал в себя ценности и художественные, личные, эстетические
вкусы другого. И конечно, девушка из тех, кого все знают. Она красива и
умна, одновременно горячая и холодная, танцует как богиня, а целует так, как
не умеет целовать ни одна девушка. Они оба целовали ее, так что оба знают.
Зачастую они куда-нибудь отправляются вместе с этой девушкой. Иногда идут в
кино, сидят в последнем ряду, а девушка между ними. Ходят на танцы, и так
заняты друг другом, что никто не осмеливается приблизиться ни к ней, ни к
ним. Большую часть времени они упиваются своей исключительностью, дружным
трио, в которое никто не может проникнуть. Иногда они вместе гуляют по
улице, все трое, держась за руки и получая удовольствие от направленных на
них взглядов. Если они есть друг у друга, больше никто им не нужен!
Девушка наслаждается вниманием обоих молодых людей, но не хочет, чтобы их
трио было слишком уютным и комфортным. Ей нравится некоторая острота жизни.
Нравится сама мысль о том, что мужчины борются за нее. Нравится, даже если
это причиняет некоторую боль, как ей, так и другим. Однажды на летнем
пикнике с обоими юношами она хватает Дьявола за руку, увлекает в густую
тенистую рощу и разрешает ему зайти немного дальше, чем раньше, лишь слегка
удерживая. Когда она встает и сбрасывает с себя одежду, он почти сгорает от
желания. Когда они возвращаются, Ярко-голубое Море, сидя в одиночестве за
остатками пикника, кипит от ревности и негодования. Не тушуйся, —
весело говорит девушка. — Сейчас твоя очередь. Когда она уводит Ярко-
голубое Море в рощу, на лице Дьявола застывает выражение недоумения. Ей это
нравится больше, чем что-либо. Вероятно, она понимает, что мальчики
испытывают друг к другу столь же сильные чувства, как и к ней. Во всяком
случае, ей хочется это повторить.
Девушке нет дела до условностей. Ею движут силы, которых бы другие девушки
стыдились и избегали. Может быть, она уже на полпути к безумию (путь,
который ей предстоит завершить по прошествии нескольких лет). Вскоре молодые
люди регулярно принимают ее в своей комнате. Пока один забавляется с ней в
комнате, второй ждет снаружи. Но ей мало и этого; она хочет отодвинуть
границу условностей еще дальше, рискуя больше и ища все более острых
ощущений. Однажды они остаются в комнате все втроем. Один из молодых людей
наблюдает, потом они меняются ролями.
По колледжу поползли разные слухи, и бывшие друзья юношей стали их избегать.
То же относится и к подругам девушки, однако ее это не очень волнует, а вот
молодые люди недовольны. Они оба любят девушку, но начинают тихо ее
ненавидеть. По иронии судьбы именно в тот момент, когда казалось, что их
дружбе приходит конец, они начинают преодолевать свое соперничество и
становятся ближе друг к другу. Они оба ее жертвы. Чтобы пережить все это, им
нужно держаться вместе и поддерживать друг друга.
У молодых людей наблюдаются литературные склонности. Они решают написать
роман о девушке (какой бы грандиозный персонаж из нее получился!) и начинают
делать наброски к книге. Это сотрудничество поглощает их целиком; они так
много времени проводят за рукописями, что почти не видятся с девушкой.

Теперь единственная женщина, которая занимает их, — вымышленная
героиня.
Девушка не знает, чем они занимаются, но чувствует, что они ее избегают. Это
бесит ее. Она отдавалась им не затем, чтобы они использовали ее, а потом
выбросили за ненадобностью! Она этого не допустит! Она снова должна
верховодить, а для этого ей нужно стравить их!
Однажды она приглашает обоих юношей и заявляет, что они больше не могут
оставаться втроем. В реальной жизни мужчины и женщины живут парами, и они
трое должны взглянуть в лицо реальности. Она сообщает, что выберет одного из
них и что ее решение будет окончательным и бесповоротным. На раздумье она
берет примерно неделю, а затем снова позовет их и огласит свое решение.
Молодых людей это совсем не радует. Если она сейчас сделает выбор между
ними, их дружбе наверняка придет конец и роман никогда не будет написан!
Ожидая решения, молодые люди вместе разгоняют тоску за бутылкой бурбона в
своей комнате. Разве можно позволять этой ведьме решать их судьбу? Если она
думает, что верховодит, то глубоко ошибается! Правда, первым порывом обоих
стало желание поддаться ей, но вскоре они сумели подавить его: оба по-
прежнему влюблены, и обоим невыносимо видеть ее с каким-нибудь недостойным
внимания тупицей. Шагом вперед было бы принять решение самим и навязать его
ей! Только один из них имеет право обладать девушкой! Другому придется в
одиночестве писать роман, терзаясь ревностью. Но как принять решение?
В конце концов молодые люди договариваются бросить монетку. Ведь это самый
легкий способ. Дьявол должен подбросить, а Ярко-голубое Море выкрикнуть.
Если он угадает, то получит девушку.
Никелевая монетка щелкает, разворачивается в воздухе и глухо ударяется о
ладонь Дьявола. Ярко-голубое Море выкрикивает: Орел! Монетка лежит вверх
решкой.
— Кидаем еще раз? — спрашивает Ярко-голубое Море.
— Что ж, ладно.
На этот раз Ярко-голубое Море выкрикивает: Решка! Монетка приземляется
орлом вверх. Девушка достается Дьяволу.
В неловком, тяжелом молчании юноши возвращаются к бурбону. Каждый
уговаривает себя, что должен быть счастлив. Все решено. Все кончено. Они
просто должны принять свои новые роли: Дьявол — любовник, Ярко-голубое Море
— писатель. Почему бы по этому поводу немного не повеселиться? Некоторое
время они продолжают пить бурбон, почти не разговаривая и не глядя друг на
друга. Когда они в конце концов все же поднимают взгляд, оба понимают, что
происходит в душе другого. И начинают улыбаться.
Шел восьмой час. Феликс начал просыпаться. Он ерзал в кроватке и тихонько
мурлыкал. За дверью послышался шум шагов по скрипучей лестнице. Нэнси или
мама?
О'Коннелл уступил Еву Крамеру, а сам продолжил писать Видение. Он продал
любимую девушку, как корову на рынке. И ему достались и слава, и деньги за
роман, которые частично принадлежали и Крамеру.
— Грейс? — Это Нэнси позвала с лестничной площадки. Интересно,
насколько Нэнси оказалась проницательной в отношении книги. Грейс хотелось
бы обо всем поговорить с сестрой, но разве она может злоупотребить так
важным для нее доверием О'Коннелла?
— Грейс?
А как же Крамер? Можно поспорить, что в этой истории он выглядит более
привлекательно. В конце концов, он выбрал любовь! Но в основном он проиграл,
что делает его фигурой, заслуживающей сочувствия. За свою роль в этой
постыдной сделке он был награжден тем, что ему пришлось наблюдать, как его
друг становится богатым и знаменитым, тогда как он тратит время на уход за
душевнобольной женой, которая впоследствии кончает с собой, оставив его
вдовцом с дочерью. Достаточное наказание, не так ли? Но если посмотреть с
другой точки зрения, ему просто меньше повезло в жизни. Если бы судьба
распорядилась иначе, О'Коннелл, возможно, начал бы пить от тоски по
утерянной любви, а его неопубликованная книга навеки осталась бы лежать в
дальнем ящике стола.
Какая неприятная история. Еще более неприятная, чем история сестер Резерфорд
и братьев Уилкинс.
На память Грейс пришел случай из давнего прошлого. Два валета — бубновый и
пиковый. Лучше ли она и Нэнси, чем О'Коннелл и Крамер? Если честно, кто она
такая, чтобы кого-то судить?
Нет, это была безумная мысль. Тут совсем другое. Они были лишь парой
школьниц, которые играли. Они никогда не устраивали свою жизнь подобным
способом.
Дверь открылась. Нэнси в голубом халате стояла на пороге, держась за дверную
ручку.
— Мне следовало бы догадаться, что ты здесь!
У Феликса затрепетали веки. Сначала он испуганно смотрел то на тетю, то на
маму, а затем на его лице появилась широкая улыбка.

Глава 9

— Мальчики! Высуньте язык!
Топпинг и Хэмфри, два самонадеянных ничтожества из Геральд, высунули язык.
Грейс, выпуская кольца дыма, наблюдала, как Додо Лоренс, главный автор
Геральд, пишущая на темы, которые Дики называл дамским рукоделием,
осматривает языки. У Топпинга язык был ярко-розовый и длинный, как у собаки,
а у Хэмфри серый, обложенный нездоровым налетом.
— Решительная победа Дума. — Додо называла молодых людей Твидлди и
Твидлдум, или, сокращенно, Ди и Дум. Оба молодых человека были без ума от
Додо или, вероятно, слишком боялись ее, чтобы противиться этому. —
Какой счет, Грейс?
— Три—два в пользу Дума. Что дальше?
Додо на мгновение притворилась, что глубоко задумалась, а затем, очевидно
устав от этого, повернулась на кресле, чтобы набраться вдохновения.
В клубе Саламандра сегодня было весело. Коктейли подавали намного позже
урочного времени. Полно хихикающих девушек в струящихся шелковых шарфах (это
неукоснительно соблюдающееся требование: и шарфы, и хихиканье). Достаточно
привлекательных мужчин, спокойных, задумчивых типов, которые с милой улыбкой
встречают чужой взгляд сквозь сигаретный дым, но дальнейшего внимания не
требуют. И еще меньше мужчин, умеющих хорошо танцевать чарльстон! Она
правильно поступила, придя сюда с Додо. Додо принадлежала к той категории
женщин, которых Грейс называла профессиональными блондинками. В лондонских
газетах и журналах их было много, немало и в художественных галереях. Ладная
девочка-подросток с платинового цвета волосами, тихим голосом,
самоуверенная, в довольно откровенных нарядах. Как и многие ей подобные,
Додо была забавна и безразлична, а в глубине души, возможно, серьезна,
слишком уж она была умна, чтобы это было не так. Но она не очень любила
показывать свою внутреннюю серьезность. А это полностью устраивало Грейс в
ее теперешнем настроении.
Прошло почти сорок восемь часов после того, как О'Коннелл рассказал ей о
сделке с Крамером. С тех пор Грейс держалась от него подальше, перемалывая
услышанное. Она знала, что не имеет права осуждать его. В конце концов, он
же не осуждает ее! Но, убедив его раскрыть свою тайну, она не могла знать,
что ей в нем откроется. Последнюю пару дней он продолжал молчать. Ни
умоляющих телефонных звонков, ни цветов, ни страстных писем. Это не в его
стиле. Он не из тех, кто умоляет. Может быть, конечно, он понял, что она
пока не хочет и слышать о нем. Впрочем, возможно, ему и в голову не пришло
бегать за ней... Она поймала себя на том, что думает обо всех этих газетных
историях об О'Коннелле-грубияне, О'Коннелле-плейбое, а также о
предупреждении Нэнси. В общем, он не тот, кем она его считала! И она не
могла с уверенностью сказать, как собирается поступить дальше. Поэтому Грейс
отвлекала себя коктейлями.
— Туфли! — воскликнула Додо.
Они с Грейс наклонились, чтобы посмотреть под столик. На Хэмфри были черные,
блестящие, новые туфли. На Топпинге — коричневые, слегка потертые. Более
того...
— Дум, да ты, кажется, без носков! Неужели это правда? — Грейс
выпрямилась и взглянула на покрасневшее лицо Топпинга.
— В прачечной случилась некоторая задержка, — смущенно пробормотал
Топпинг.
— Победа за Ди, — заявила Додо, — по всем трем позициям. Я
люблю подводить итоги конкурсов.
Грейс наклонилась и еще раз посмотрела на голые лодыжки Топпинга. Такое
милое и странно уязвимое место между туфлей и брючиной! Когда она снова
выпрямилась, возле их столика стоял не кто иной, как Ярко-голубое Море.
— Откуда вы появились?
— Рад видеть вас, Грейс! — Он выглядел высоким. Или он всегда был
высоким? Он тепло улыбался ей. Повернувшись к подруге Грейс, он воскликнул:
— Додо! Как прекрасно! Сколько же мы не виделись?
— Джон, дорогой! Как чудесно! — Додо встала, и они обнялись.
Объятие их выглядело несколько двусмысленно. — Слишком давно!
Сев, они продолжили воспоминания.
— Ты помнишь тот чудесный вечер в Ритце?
— Ну конечно! Там было великолепно!
На Грейс сразу же нахлынули воспоминания о том вечере в Тутанхамоне, когда
выяснилось, что Крамер — давний знакомый Шеридана. Неужели у каждого
человека есть прошлое, которое его характеризует? Она взглянула на
раздраженных Ди и Дума.
— Хотите потанцевать со мной, мальчики?
На танцевальной площадке оркестр играл быструю мелодию. Она пыталась
танцевать с ними обоими одновременно, а они двигались медленно, натыкаясь
друг на друга. Каждого из них в отдельности нельзя было назвать плохим
танцором, но твердая решимость превзойти другого заводила их в тупик. К
концу танца у Грейс были истоптаны ноги.
В другом конце комнаты Додо с Крамером над чем-то смеялись. Додо постоянно
дотрагивалась до его плеча или руки. Ее руки неугомонно двигались, словно
они обязательно должны были касаться его тела.

— Кто победил? — спросил Хэмфри.
— Никто. Каждый из вас проиграл по очку. А теперь идите и поищите себе
ровесниц для танцев! Я очень устала.
Когда Грейс вернулась за столик, Додо с Крамером замолчали.
— Сплетничали обо мне? — легкомысленно спросила Грейс. —
Полагаю, я здесь единственный достойный объект для сплетен?
— Ну-ну, Грейс! — Додо была хрупка, как и ее тщательно уложенные
локоны. — Не будь столь тщеславной! Джон рассказывал о ...

Список страниц

• #
• 1
• 2
• 3
• ...
• 5
• 6
• 7
• 8
• 9
• 10
• 11
• 12
• 13
• 14
• 15
• 16
• 17
• 18
• 19
• 20
• 21

Закладка в соц.сетях