Жанр: Любовные романы
Мастер поцелуев
... нет. Над отверстием в крыше не вился дымок, значит, в очаге не пылает
огонь. Сокол с трудом продирался сквозь пургу, уверенный, что мать и
маленькая сестренка из-за снежной бури остались у дяди.
Когда Сокол проходил мимо корраля, он услышал лошадиное ржание. Мальчик,
недоумевая, замер на месте: в коррале стояла гнедая в сбруе и хомуте. Сокол
огляделся, но повозки во дворе не увидел.
Мальчик стал всматриваться в направлении дома дяди матери, но в снежном
вихре он ничего не мог различить. И Сокол решился. Он не стал терять времени
на то, чтобы снять сбрую и оседлать лошадь. Вскочив на спину гнедой, он
подобрал поводья и связал так, чтобы были покороче.
Но лошадь не желала двигаться с места в бурю. Соколу пришлось бить ее ногами
и хлестать вожжами, чтобы заставить покинуть безопасный корраль. Он направил
ее в сторону хогана Кривой Ноги.
Ледяной ветер бил мальчику в лицо. Лошадь брела по снегу, который начал
собираться в сугробы. Почти доехав до хижины дяди, Сокол увидел у русла
пересохшего ручья занесенную снегом повозку со сломанной осью. Прикинув, что
он никак не мог разминуться с матерью и сестренкой, Сокол двинулся дальше —
к хогану Кривой Ноги.
Но, к изумлению мальчика, в хогане дяди матери не было. Сокол задержался в
хогане только для того, чтобы согреть продрогшее до костей тело. Родные
пытались уговорить его остаться до тех пор, пока не утихнет снежная буря.
Но мальчик и слышать ничего не хотел. Единственное, что могли сделать
родные, — это дать ему теплое одеяло. Сокол завернулся в него и снова
отправился на поиски.
Тревога и страх гнали его вперед, но все попытки Сокола продвигаться быстрее
были обречены: лошадь увязала в снегу, спотыкалась, и наконец ноги ее словно
подломились, она рухнула в глубокий пушистый снег. Сокол спрыгнул с лошади и
тут же провалился в сугроб.
Занемевшими, непослушными пальцами он привязал вожжи к сбруе и освободил
гнедую. На ее ворсистой попоне налипли снег и лед. Так лошадь, может быть,
спасется от холода и сумеет добраться до родного корраля.
А как ему самому спастись от стужи и пронизывающего ветра? Впереди, почти
занесенная снегом, громоздилась груда валунов. И мальчик решил переждать
здесь непогоду. Он свернулся за камнями калачиком. Одеяло он накинул на
себя, как палатку. Сокол не думал о том, что может случиться с ним, если
погода не изменится. Как и все индейцы, он безропотно принимал любые
обстоятельства, в которых оказывался. Мальчик словно оцепенел — один в этой
круговерти снега и ветра, в которой не существовало ничего, кроме слабой
искры тепла, горящего внутри его и называемого жизнью.
Текло время, которого Сокол не замечал, он сидел неподвижно, прикрыв глаза.
Снег запорошил укрывшее мальчика одеяло, под которым еще теплилась жизнь
Сокола и билось его маленькое мужественное сердце.
В какую-то минуту Сокол сбросил, как уже ненужную одежду, свое оцепенение —
он услышал, что ветер стих и снег уже не падает. С трудом расправляя
занемевшие руки и ноги, Сокол стряхнул с
палатки
тяжелый слой снега,
набросил одеяло себе на плечи и оглянулся. Все пространство вокруг сияло
ослепительной белизной. В первые секунды Сокол не мог определить, где он
находится, — снег сделал пейзаж неузнаваемым. Но уже через несколько
мгновений он, безошибочно выбрав направление, медленно двинулся в сторону
дома. Не успел он пройти и нескольких шагов, как увидел впереди темное пятно
на снегу и небольшой запорошенный холмик. Мальчик ринулся вперед, бороздя
глубокий снег и спотыкаясь на бегу. Но, не добежав нескольких шагов, он
остановился. Снежный холмик имел очертания человеческой фигуры. Рядом с ним
— небольшой белый бугорок. Сокол долго смотрел на страшные холмики, зaтем,
переборов ужас, начал разгребать снег. Вначале он откопал засыпанную доску
для младенцев, на которой мать носила сестренку. На заледенелом лице малышки
льдинками застыли слезы.
Сокол закрыл лицо руками, отступил на шаг и, утопая в снегу, продолжал
пятиться. Потом, не открывая глаз, повернулся спиной к страшной находке и
бросился прочь. Он падал, поднимался обессиленный и двигался дальше от этого
места. И вдруг в этом леденящем безмолвии Сокол услышал звуки: конское
ржание, поскрипывание седла.
Сокол замер и поднял голову. И тут он увидел всадника. Вслед за всадником
бежала в поводу вторая лошадь — гнедая. Сбруя с нее так и не была снята.
Отец кричал что-то сыну, мальчик помахал ему рукой и кинулся навстречу.
Фолкнер спрыгнул на снег и сжал сына в объятиях.
— Я нашел лошадь... Где твоя мать? Где малышка? — Огромные руки в
перчатках впились через плотное одеяло в плечи сына.
— Они ушли.
Это было сказано ровным голосам, безо всякого чувства.
— Ушли? Что ты хочешь этим сказать —
ушли? —
голос мужчины дрогнул.
— Они ушли... по дороге, которая ведет только в одну сторону, —
Сокол твердо смотрел в глаза отцу, стараясь не показать своей боли.
— Нет! Проклятье! Я не позволю им умереть! — в отчаянной ярости
закричал мужчина. — Ты нашел их? Покажи мне, где они.
— Нет! — мальчик в страхе отшатнулся назад, пытаясь освободиться
от мощной руки, которая сжимала его плечо. — Ты должен отвести меня к
ним! Ты слышишь? — слова отца сопровождались встряской, от которой
голова мальчика запрокинулась назад.
И, не давая сыну вырваться, мужчина развернул Сокола и потащил его за собой.
Фолкнер не шел, а почти бежал по следам, которые оставил Сокол, в безумном
нетерпении рыская взглядом по расстилавшемуся перед ними покрытому снегом
пространству. Бежать им пришлось недолго. Ужас охватил мальчика, когда он
увидел, что Смеющиеся Глаза непослушными руками сбрасывает снег с мертвых
тел. А в уши ему неслись жуткие звуки — рычание обезумевшего мужчины...
— Нет! — в ужасе закричал Сокол, когда увидел, что Смеющиеся Глаза
поднимает тело матери на руки.
На лбу ee застыли ледяные кристаллики крови. Сокол быстро отвернулся,
избегая смотреть на ее мертвенно-белое лицо. Он испугался, когда отец начал
растирать окоченевшие руки мертвой женщины. Жалким голосом Смеющиеся Глаза
уговаривал жену сказать хоть слово, но, когда он прижал рот к ее посиневшим
губам и задышал часто и жарко, пытаясь вдохнуть жизнь в холодное тело, страх
за отца пересилил собственный ужас Сокола.
— Нет! — он подбежал к стоявшему на коленях отцу и что было силы
потянул его за руку. — Пойдем! Оставь их! Нельзя на них
смотреть! — он почти рыдал. — Если посмотришь на мертвых, то может
случиться что-то ужасное! Их духи завладеют тобой! Уходи скорее!
Отец медленно повернул голову и посмотрел на сына. И Сокола сковал ледяной
ужас. Искаженное лицо отца напоминало страшную маску.
— Убирайся прочь! — Голос, вырвавшийся изо рта отца, казалось,
принадлежал другому, незнакомому человеку.
При виде надвигавшегося на него страшного лица Сокол оцепенел. Удар отца
опрокинул его навзничь. Сокол потерял сознание прежде, чем рухнул на снег.
Он уже не чувствовал, как сильные руки отца бережно подняли его и как
дрожащие пальцы коснулись ярко-красной ссадины на его лице, не слышал
голоса, умолявшего о прощении. Сокол плавал в черной пустоте, в которую
ничто не проникает.
Сокол пришел в сознание в хогане. В очаге пылал огонь, но в хижине никого не
было. Лицо мальчика жгло от боли. Сокол приподнялся на локте, и в это время
дверь открылась. Мальчик съежился при виде громадной фигуры отца. Он не
боялся его, он боялся духов, которые им завладели. Когда Смеющиеся Глаза
подошел ближе, Сокол увидел, что глаза отца словно потухли, и он старался не
смотреть на сына.
— Ты голоден? — отец стоял перед очагом и грел руки, повернувшись
к Соколу спиной. — Твоя двоюродная сестра сварила похлебки.
Говорил отец хрипло и отрывисто.
— Я не хотел сделать тебе больно, парень, — его голос переполняла
горечь от жалости и раскаяния.
— Тебе не следовало смотреть на них, отец. Может быть очень
плохо, — повторил Сокол. — Если не будет сделано все, как следует,
их духи начнут приходить к нам.
— Я не верю в духов. Ничего подобного на свете нет, — с яростной
убежденностью проговорил отец. — Как ты можешь верить в то, что твоя
мать способна прийти, чтобы причинить тебе какой-нибудь вред? Ты же знаешь,
как она тебя любила.
— Дух — это плохая часть человека. — Сокол проглотил еще одну
ложку супа. — Он есть у каждого.
Глаза мальчика были опущены вниз, и он видел, как руки отца сжались в
кулаки: признак гнева и попытки овладеть собой.
— Во что ты... во что верят Люди? Что, считают они, происходит с
человеком, когда он умирает? — отрывисто спросил отец.
— Мертвые уходят в местность, которая находится ужасно далеко на
севере. — Соколу был неприятен этот разговор. Говорить об умерших
означало приглашать духов вернуться. — Добравшись до этого места,
мертвый человек скитается четыре дня, и ему служит проводником кто-либо из
его родных, умерший раньше его. Там, у подножия высокого утеса, есть вход,
который ведет вниз, под землю. Но прежде, чем умерший спустится туда, те,
кто охраняет вход, проверяют его, чтобы убедиться, что он мертв.
Отец плотно прикрыл глаза и сокрушенно покачал головой. Подбородок его
дрожал. Когда Сокол закончил свое объяснение, он услышал, как отец
прошептал:
— Боже, какое ужасное место! — Нет, это совсем не то, во что верят
белые люди. Они верят, что когда такой человек, как твоя мать, умирает, он
отправляется на небеса, где есть только красота и покой... Там нет ни
холода, ни боли. И там твоя мать познает мир и довольство, каких никогда не
могла бы найти на этой земле.
Мальчик слушал отца с хмурой задумчивостью. Учитель в школе уже рассказывал
нечто подобное, но Сокол тогда не поверил этим рассказам. Но если его отец
верит в это...
— Если эти... небеса такие чудесные и если ей там будет так хорошо, то
почему ты не хотел, чтобы она ушла туда? Почему ты пытался вернуть ее к
жизни?
— Потому что я эгоист. Я не хочу жить здесь без нее. Мне больно, что я
никогда больше не увижу ее счастливой улыбки и не почувствую прикосновений
ее нежных рук. — Слова, которые произнес отец, казалось, душили его. Он
отвернулся от огня и от внимательного взгляда Сокола. — Уже поздно.
Скоро стемнеет. Мы переночуем здесь, а утром уедем.
— Уедем? — повторил Сокол. — Но у нас здесь очень много дел.
Нужно собрать вещи, которые надо положить вместе с ней. А потом еще нужно
провести обряды на могиле, чтобы умилостивить ее дух и дух сестры. — Он
собирался продолжить перечисление дел, но отец оборвал мальчика.
— Я сказал тебе, что нет никаких духов! — крикнул он.
Сокол бросил испуганный взгляд на Смеющиеся Глаза, чтобы определить, не
завладели ли духи отцом вновь. Фолкнер с усилием разжал кулаки и потер рукой
лоб.
— Прости. Мне не следовало кричать на тебя. Я... нервничаю, потому
что... не могу забрать твою мать и сестру с собой, чтобы похоронить их по
обычаям моего народа. Мне приходится оставить их здесь... — Он не
закончил фразы. — Твоя двоюродная сестра уже собрала вещи, которые
положат в могилу. Те, какие ей хотелось. Я дал свое согласие на похороны в
соответствии с
их верой и традициями.
— Ты возьмешь меня в свой хоган, чтобы я жил с тобой?
Отец долго молчал, прежде чем ответить сыну:
— Я возьму тебя с собой, но... мы не сможем жить вместе.
— Почему? — удивленно спросил Сокол. — Разве я не понадоблюсь
твоей второй жене? Я сильный. Я могу много работать и делать множество
разных дел, я буду помогать ей.
— Черт побери, Сокол! Если я даже все объясню тебе, ты все равно не
поймешь, — воскликнул отец нетерпеливо. — Когда ты станешь
достаточно взрослым, чтобы понять, то сам найдешь ответ на свой вопрос и мне
не придется тебе ничего объяснять. У меня есть друзья, они славные люди.
Думаю, они согласятся взять тебя к себе. Ты знаешь этого человека. Это Том
Ролинз. Он работает на моем ранчо.
— Я могу жить с Кривой Ногой. Ему нужна помощь, чтобы присматривать за
овцами. — Соколу было странно оставлять все то, что он знал, —
близких людей, родной дом.
— Нет, — решительно отрезал отец. — Когда твоя мать была
жива, ты жил с ее народом. Теперь будешь жить с моим. Для тебя настало время
идти путем белых, узнать новые ценности, принять новые убеждения. Это мир
белых людей. И тебе предстоит найти в нем свое собственное место... Хотелось
бы мне, чтобы я мог помочь тебе в этом, но я связан по рукам и ногам...
связан системой, которой ты еще не понимаешь. — Голос его звучал
обреченно. — Прежде я думал только о себе и о том, чтобы у меня было
все то, что делает меня счастливым. Я пытался удержать слишком многое разом.
И потерял то, что ценил, пожалуй, больше всего. А теперь у меня на руках
осталось слишком много других людей, которым будет плохо, если я... Я не
думал о них прежде, но теперь приходится вспомнить и о них.
Он взглянул на Сокола и увидел в его сузившихся голубых глазах недоумение.
Мальчик был совершенно сбит с толку. Губы мужчины скривились в угрюмой
усмешке.
— Ты не понимаешь, о чем я говорю, не так ли?
Сокол смущенно кивнул.
— Давай-ка я объясню тебе это так, — пробормотал отец. —
Предположим, у тебя есть стадо овец и ягненок, который пасется отдельно и на
которого напали волки. Конечно, ты захочешь спасти этого ягненка и отправишь
его в стадо. Однако если ты это сделаешь, то волки нападут на все стадо. Что
ты выберешь? Спасешь ли ягненка и потеряешь все стадо? Или же останешься со
стадом и будешь надеяться, что ягненок сумеет как-нибудь выжить?
— Я останусь со стадом, — сказал Сокол.
— Это именно то, что я делаю. Ты — мой ягненок, — объяснил
отец. — Кое-что я смогу для тебя сделать, но остаться рядом с тобой я
не смогу.
Проговорив эти слова, он оглянулся, словно почувствовав бессознательную
потребность подкрепить их действием.
— Пойду-ка присмотрю за лошадью, устрою ее на ночь, — вдруг сменил
он тему. — Нам придется заночевать здесь. Не хотелось бы мне этого
делать, но придется.
— Но ты ведь не веришь в духов, — напомнил ему Сокол, он понял,
почему отец не хотел спать в хогане.
— Да, в духов не верю, — согласился Фолкнер. — Но
воспоминания будут преследовать меня. — И отец торопливо вышел из
хогана.
С первыми лучами солнца два всадника отъехали рысью от хогана и направились
в расстилавшуюся перед ними белую безбрежность.
Всадники молча удалялись от каньона. Утро было пронзительно холодным.
Мужчина поднял воротник своей толстой парки, широкополый
стетсон
он низко
надвинул на глаза. Мальчик ехал с непокрытой головой. Его взъерошенные
черные волосы блестели в первых лучах солнца. Мужчина ехал сгорбившись,
понурив широкие плечи. Мальчик сидел в седле прямой, как стрела.
Двигаясь все время на юг, они миновали земли, которые Сокол никогда раньше
не видел. Его взгляд метался по сторонам, запоминая и замечая все, что
попадало в пределы его видимости.
Первых коров он увидел, когда солнце поднялось уже довольно высоко. Ему и
прежде доводилось видеть крупный рогатый скот, но никогда еще в таких
количествах. Сокол сморщил нос, вдыхая теплый запах, который излучали эти
гиганты. Он глянул на отца, но тот, по-видимому, ничего не замечал.
Сокол всмотрелся в профиль ехавшего рядом с ним человека. Морщинки,
разбегавшиеся от уголков его глаз и раньше придававшие им смеющийся вид,
превратились теперь в обычные морщины, лишившие голубые глаза выражения
радости и жизненной энергии. И теперь эти глаза все реже смотрели на Сокола.
Один. Сокол бессознательно готовился к тому, чтобы принять это как данность.
Точно так же, как индейский образ жизни подготовил его к тому, чтобы принять
как данность смерть матери и сестры. Это не значит, что он не чувствовал
сожаления. Он скучал по матери. И хоган казался холодным и пустым без плача
его беспокойной маленькой сестренки. Но ничего уже нельзя изменить,
следовательно, он должен принять то, что случилось.
Скачи прочь и забудь. И не останавливайся в пути. Над новым днем сияло
солнце.
Глава 3
Увидев впереди большие строения, Сокол решил, что они подъезжают к городу.
От каждой из деревянных построек тянулись к другим грязные дороги,
пересекаясь коричневыми крестами на белом снегу. Сокол искал глазами здание
торговой фактории. Но кругом были только коррали — загоны для скота,
сколоченные из досок. В некоторых из них бродили по снегу всего одна или две
лошади, и только в одном загоне сгрудился целый табунок. Лошади были большие
и мускулистые, похожие на ту, на которой ехал отец.
Чуть поодаль Сокол увидел три строения, к которым они и направились.
Наверное, это конюшни. Отец однажды рассказывал про них. До сегодняшнего дня
Сокол никогда не бывал за пределами резервации. Единственные белые, которых
ему довелось знать, — строгие учителя в школе, мормоны, заведующие
торговой факторией, да еще тот человек, Ролинз, что несколько раз приезжал с
отцом Сокола в их хоган. Своего отца в этот список знакомых ему белых людей
Сокол не включал. И все же, как ни мало встречал мальчик белых, он знал об
их мире из рассказов отца. А теперь Сокол своими глазами увидел все это.
Большая машина на трех колесах тянула за собой тележку без бортов, а на
тележке стоял мужчина. Сокол догадался, что большая машина — это трактор, он
видел такой на картинке в школьном учебнике. Трактор с тележкой остановился
около одного из корралей, и мужчина принялся большими вилами сбрасывать в
загон сухую, желтую траву — сено для лошадей.
Когда они проезжали мимо, мужчина мельком глянул на них и помахал отцу
рукой. Он перевел взгляд на Сокола и взялся уже было за вилы, но тут же
вновь поднял глаза и стал всматриваться внимательнее. Соколу стало неловко
от того, что его так пристально рассматривает чужой человек. Он тронул
поводья и подъехал поближе к отцу.
Отец уже въезжал, не слезая с лошади, в дверь средней конюшни. Мальчик
последовал за отцом.
После ослепительно-яркого блеска солнца на снегу в конюшне было темно.
Отец остановил свою лошадь. Натянул поводья и Сокол и спешился вслед за
отцом.
Не зная, что делать дальше, мальчик остановился в нерешительности, но затем
увидел, что отец начал расседлывать свою лошадь. Сокол отвязал скатанное
одеяло, в котором находились его пожитки, и опустил скатку на пол. Забросив
стремена на седло, он потянул за подпругу. Прошло уже полтора года с тех
пор, как ему дали седло, и он вырос настолько, что ему уже не приходится
больше подниматься на цыпочки и тянуться изо всех сил, чтобы достать до
седла.
Незнакомая обстановка обострила до предела чувства мальчика. И чьи-то
приближающиеся шаги он услышал задолго до того, как в дверном проеме
появилась фигура мужчины.
— Кто-то к нам подходит, — предупредил он отца еле слышным
шепотом.
Отец ничего не ответил, он обернулся только тогда, когда шаги приблизились
настолько, что их мог расслышать даже белый. Наконец в высокой двери конюшни
показался человек. Сокол укрылся за своим гнедым, стоявшим рядом с отцовой
лошадью, и настороженно разглядывал вошедшего. Мужчина был среднего роста и
телосложения, одет в грубые голубые джинсы и плотную куртку, застегнутую до
самого горла. Воротник поднят так высоко, что касался полей шляпы. Сокол
узнал этого человека — это был Ролинз. Его светло-карие глаза и спокойное
лицо всегда напоминали мальчику неторопливую равнинную реку — на первый
взгляд не сразу и заметишь, как мощно и быстро ее течение.
На какой-то миг Ролинз в нерешительности замедлил шаг. Затем проговорил
негромко:
— Наконец-то вернулся. Я уж начал беспокоиться.
Глаза Ролинза не сразу привыкли к темноте, и он вначале не заметил второй,
низкорослой лошади. Отец, не отвечая, стянул со своей лошади седло и отнес к
стене. Когда он выпрямился, Ролинз стоял уже совсем рядом и внимательно
смотрел на него.
— Ну как там... все? — Ролинз явно не знал, как задать вопрос.
Наступило долгое молчание. Отец стоял неподвижно, глядя на товарища. Затем
Сокол увидел, как лицо отца передернуло судорогой.
— Она умерла, Том. И девочка тоже. Она гостила у своего дяди и уехала
как раз перед тем, как разразилась буря. У повозки сломалась ось, она,
похоже, сама выпрягла лошадь, — наверное, решила добраться домой
верхом. Очевидно, ее выбросило из седла. У нее на лбу была рана, и кровь
запеклась. Они замерзли насмерть — она и малышка.
Отец замолчал, и Сокол увидел, как он отвернулся, опустив голову, и закрыл
глаза рукой.
Ролинз шагнул было к отцу, но затем замер на месте, глядя в сторону:
— Я... мне очень жаль.
— Да, — это короткое слово ничего не означало. Отец провел рукой
по лицу, словно стряхивая невидимую паутину, и шумно выдохнул через нос.
— А как насчет мальчика?
Отец в это время снимал седелку и потник. Он застыл на миг, с легким
удивлением оглянулся на Ролинза, на Сокола и быстро отвел взгляд.
— Я взял его с собой, — хрипло выговорил он, взял седелку и потник
и расправил их поверх седла, лежащего на полу. Должно быть, он заметил, как
вскинул голову Ролинз, потому что счел нужным кратко добавить: — Я не мог
оставить его там.
— Ты хорошо подумал? — голос Ролинза прозвучал удивленно.
— Черт возьми, говорю же тебе, я не мог оставить его там. Ты
представляешь, что ждет его в резервации. Ему надо получить образование... А
кроме того... я хочу, чтобы он был рядом со мной, — последние слова он
произнес дрогнувшим голосом.
— Но как ты себе все представляешь? — нахмурился Ролинз.
— Я думал об этом, — вздохнул Фолкнер и быстро глянул на Сокола,
который, по-прежнему скрываясь за гнедой, снял с нее седло и пристраивал его
у стены. — Я не могу взять его домой. Кэтрин будет... — Он замялся
и не закончил фразы. — Знаешь, дружище, но, кроме тебя, мне некому
больше довериться.
Наступила такая тишина, что Сокол слышал шуршание осыпающейся на пол соломы.
Отец прервал молчание, обернувшись к мальчику.
— Сокол, подойди сюда, — приказал он.
Нагнувшись, чтобы подхватить свой узел с пожитками, Сокол поднырнул под шею
гнедой и, беззвучно шагнув, встал рядом с отцом. Он открыто встретил взгляд
Ролинза, бесстрастно изучая человека, с которым отец хотел его оставить. Тот
смотрел на мальчика без обычной приветливости и теплой улыбки, которыми
прежде его встречал. И поэтому Сокол просто стоял и глядел на Ролинза, ничем
не показывая, что знает и помнит его.
— Он смышленый мальчик и быстро всему учится. Обещаю, он не доставит
вам никаких хлопот, — сказал отец.
— Что у него с лицом? — резко бросил Ролинз, прищурившись, разглядывая правую щеку Сокола.
— Прости меня, боже, — едва слышно пробормотал отец и громко
ответил: — Я ударил его.
— Почему? — ошеломленно спросил Ролинз.
— Не знаю, — устало покачал головой отец, словно не желая
вспоминать того, что было. — Когда мы нашли их там, в снегу... Белый
Шалфей и девочку... Ты сам знаешь, Том, как навахо относятся к смерти. Он
начал нести всякую чушь о духах и попытался оттащить меня от них...У меня и
в мыслях не было его ударить. Сокол пытался защитить меня на свой лад.
Мальчик вел себя как настоящий смельчак, а я ударил его. — Отец
замолчал и потом спросил с надеждой: — Так ты возьмешь его, Том?
Ролинз медленно опустил голову в знак согласия.
— Соседи начнут гадать, кто он. Некоторые будут молчать, другие будут
спрашивать. Как ты хочешь, чтобы мы отвечали?
На скулах у отца заиграли желваки.
— Разве не естественно, что христианская пара дает пристанище сироте-
полукровке?
Ролинз немного подумал и вновь медленно кивнул:
— Да. Думаю, это естественно.
Рука отца нерешительно легла на спину сына, а затем слегка подтолкнула
мальчика вперед, к Ролинзу.
— Его зовут Джим Белый Сокол. Он
...Закладка в соц.сетях
