Жанр: Любовные романы
Открытие сезона
... в прессе. Он спросил меня, что я думаю о человеке, который
хочет писать пьесы, а тратит свое время на написание киносценариев в теплом
климате. Я пыталась придумать какой-нибудь ответ, когда появился Виндхэм.
— О, домой собрались, — воскликнул он, завидев меня. — Я
провожу вас.
— Правильно, — одобрил Эдмунд, — проводите ее домой. Я про
себя признала полное поражение.
— Где ваше пальто? — спросил Виндхэм.
— Я без пальто, — ответила я и вышла на улицу.
— Ты — глупый ребенок, — сказал Виндхэм, — сегодня холодная
ночь, ты не можешь идти домой в одном платье.
— Попробуй, останови меня, — я быстро зашагала вниз по улочке,
ведущей к моему дому. Он догнал меня и схватил за локоть.
— Это глупо, — сказал он, впиваясь в него пальцами, — ты
заболеешь и умрешь.
— Перестань относиться ко мне, как к ребенку. Я не ребенок.
— Но ты ведешь себя, как ребенок. Как же иначе я могу с тобой
разговаривать?
— С уважением к человеческому достоинству.
— Человеческое достоинство, — повторил он, — человеческое
достоинство... Ты не знаешь, что это такое. Ты относишься ко мне, как к
слепому идиоту: ужинаешь со мной, пьешь со мной, принимаешь от меня подарки
и принимаешь меня за дурака. И теперь еще говоришь о человеческом
достоинстве! Ты — ребенок: думаешь, что можешь брать все, ничего не давая
взамен!
— Может, и так. Ничего не могу поделать.
Я вся дрожала: холодный ночной воздух проникал под мое тонкое льняное
платье. Я не прислушивалась к словам Виндхэма: я торопилась домой, стремясь
побыстрее оказаться в постели. Он шел рядом и продолжал упрекать меня за что-
то. Я остановилась перед домом, вытащила свой ключ, отперла нашу дверь и
повернулась, чтобы попрощаться:
— Спокойной ночи, уходи и оставь меня в покое, — прошептала я
гневным шепотом, потому что боялась, что Дэвид не спит и, лежа в кровати,
прислушивается к моему возвращению.
— Ты понимаешь, — сказал Виндхэм, — что я скоро уеду? У меня
есть еще кое-какие дела, и потом все.
— Ну, все, так все, — согласилась я, — значит, настанет конец
этой исключительно бесплодной связи, — и вошла в гараж. Я попыталась
закрыть дверь у него перед носом, но он перехватил ее, зашел вслед за мной и
собирался уже схватить меня, когда я услышала шорох и последовавший за ним
грохот у себя за спиной. Я обернулась посмотреть, что это могло быть:
освещение было крайне скудным, но и Виндхэм и я легко узнали Дэвида и Софи,
лежащих на упаковочных ящиках у подножья лестницы. Софи вскочила на ноги, а
услышанный нами грохот произвел Дэвид, запутавшийся в ящиках и пытающийся
освободиться. Софи принялась застегивать молнию на платье, я заметила
светящуюся белизну ее плеч. Мы все четверо застыли и смотрели друг на друга.
Я была в бешенстве. Дэвид заговорил первым.
— Я думал, ты наверху, Эмма, — сказал он. — Я искал тебя на
вечеринке, но ты уже ушла.
— Я думала, ты наверху, Дэвид, — эхом откликнулась я. — Я
искала тебя на вечеринке, но ты уже ушел.
— Я не ожидал, что ты вдруг войдешь.
— А я не ожидала, — начала я, но замолчала, потому что не знала,
чего же именно я не ожидала.
Некоторое время все молчали, потом Дэвид помог Софи застегнуть молнию на
платье. Виндхэм положил руку мне на плечо, пытаясь выразить то ли сожаление,
то ли преданность, то ли сочувствие, — что-то в этом роде. Помню, я
посмотрела в лицо Софи и увидела, что даже в такой реальной жизненной
ситуации она не умеет играть: ее лицо выражало лишь бессмысленное изумление.
Я видела, что никто ничего не собирается делать, поэтому быстро взяла себя в
руки и твердо сказала:
— Ну, хватит стоять и мерзнуть. Я собираюсь сейчас в кровать и меня не
волнует, кто из вас проводит Софи домой, но, думаю, кому-то необходимо
немедленно это сделать, — и я пошла вверх по лестнице. Мои слова
вызвали приглушенный хор голосов этой троицы:
С тобой все в порядке,
Эмма?
,
Ты уверена, что хорошо себя чувствуешь?
. Я проигнорировала их и
прошла прямо в свою спальню, где первым делом включила электрокамин. Я
знала, что именно Дэвид поднимется вслед за мной, хотя, было бы более
резонно, если бы это сделал Виндхэм. Я сидела перед искусственным огнем,
пытаясь согреться, когда вошел Дэвид.
— Они ушли? — спросила я.
— Да, они ушли, — ответил Дэвид, начиная раздеваться. Я тоже
разделась, молча забралась в постель и откинулась на подушки. Дэвид тоже лег
и выключил свет. Мы оба уснули прежде, чем решили, кто же первым нарушит
молчание.
На следующий день, пока я завтракала, умывалась и убирала кровать, я все
время думала об этом. Мне было совершенно ясно по их лицам, что для Дэвида и
Софи это не было случайностью: то, что я видела, продолжалось регулярно и,
очевидно, на более серьезной стадии, чем у нас с Виндхэмом. Теперь все
встало на свои места: конечно, Софи всегда была поблизости, но вовсе не из-
за меня, а из-за Дэвида. И ее визиты стали реже в последнее время, потому
что она заполучила его. Я была полностью обезоружена ее откровенным
восхищением Дэвидом: все эти замечания, типа:
Где ваш муж-красавец?
,
казались мне такими же ничего не значащими, как любые другие слова,
слетающие с ее прелестных губок. У меня совершенно не было никаких
подозрений относительно них обоих, а ведь я не считаю себя слишком
доверчивой или легковерной. Просто представить себе невозможно: я еще могла
понять, что Софи хочет его, но не то, что он может возжелать ее. Он всегда
был таким грубо откровенным по отношению к глупости и бесталанности, а Софи
была типичной соблазнительницей, которая обычно вызывала в нем лишь
презрение. Никто не воспринимал ее всерьез, так почему он повел себя иначе?
Я сама серьезно к ней не относилась: я снисходила до нее, я защищала ее
перед другими, вроде Джулиана, Невиля или Виолы, которые смеялись над ней, я
считала себя единственным человеком, который заметил в ней природную,
инстинктивную обаятельность. Я вспомнила, как старалась хвалить ее и как
Дэвид тогда ничего не говорил; теперь я видела, что мои слова не остались
для него незамеченными. Ее постоянное присутствие льстило моему тщеславию, а
поскольку я считала ее безвредной и не заслуживающей внимания, то была
готова видеть в ней только хорошее.
Теперь я поняла, что недооценивала ее. Она не была безвредной, в ней было
нечто, о чем я не задумывалась. Мне всегда казалось невероятным, чтобы
мужчина полюбил женщину исключительно за красивые глаза или стройную фигуру.
Но вот мой пример: я влюбилась в Виндхэма, которого не знала и не понимала,
чья личность меня вообще не волновала.
В то утро Дэвид ушел, не сказал ни слова. Мне пришло в голову, что мы вообще
с ним больше никогда не заговорим, а будем просто сосуществовать вместе в
полном молчании. Такие случаи бывают. Я пыталась все время что-то делать по
дому, чтобы не задумываться ни о чем, но время от времени ловила свое
бледное отражение в зеркале, глядящее на меня с любопытством. И тогда я
впервые поняла: в любом другом веке, кроме нашего, я была бы настоящей
неудачницей, которая никогда не вышла бы замуж и в лучшем случае стала бы
синим чулком или опорой церкви. В то время, как Софи Брент была бы в средние
века на своем месте: созданная для интрижек, страстей и супружеской
неверности. Она прекрасно чувствовала бы себя в любом веке. А я еще пыталась
жалеть ее!
К обеду Дэвид так и не появился. Флора продолжала спрашивать:
Где
папочка?
, и я вздрагивала всякий раз, словно он меня по-настоящему бросил.
Я следила за ней, сидевшей на своем высоком стульчике, и думала, что бы я
делала, останься я по-настоящему одна, на одно недельное содержание.
Паскаль ушла сразу же после обеда на курсы английского языка. С ее уходом я
осталась практически в одиночестве, села на кухне и заплакала. Я очень редко
плачу, так что даже испугалась: я сидела, дрожа и всхлипывая, пытаясь
остановиться. Флора, игравшая в гостиной, пришла посмотреть, что я делаю, и
с ее приходом я попыталась собраться с силами. Я встала, решила сделать себе
кофе и налила молока в кастрюльку. Когда я зажигала спичку, то сломала
ноготь о коробок. Потом я пошла отнести в холодильник бутылку молока, но не
посмотрела под ноги и споткнулась о кубики Флоры. Я выронила бутылку, та
упала и разбилась, молоко растеклось по всему полу. Увидев это, я забыла о
Флоре и снова принялась плакать. Она пробралась ко мне через осколки и лужи
грязного молока и обхватила мои колени.
— Не плачь, мамочка, не плачь, — повторяла она и тоже расплакалась
из сострадания.
— Все в порядке, Флора, — утешала ее я, потом разжала ее ручки и
стала собирать осколки стекла. Я уговорила ее посидеть в уголке, пока я
вытру молоко. Бутылка была большая, больше литра, и мне пришлось выжимать
тряпку в раковину несколько раз. Я не подумала, что мелкие кусочки стекла
могли запутаться в материи, и порезала руки. На ногах у меня были только
сандалии, без чулок. Я до сих пор помню то ощущение, когда мои липкие пятки
отрывались от кожаных подметок. Я была подавлена и угнетена этими нелепыми
мелочами и стояла, размазывая по щекам разноцветные слезы, я насквозь
промокла от молока, крови и слез.
Флора привела меня в чувство. Она прижалась ко мне, заплакав навзрыд. Когда
в голове у меня прояснилось, я нагнулась и подняла ее на руки, она обняла
меня за шею, поцеловала и попыталась вытереть мое лицо, приговаривая:
— Теперь лучше, мамочка, теперь лучше.
Ради нее я была здесь. И ради нее я успокоилась и сказала:
— Да, теперь лучше, мамочка глупая, — и пошла в ванную умыться,
вымыть ноги и причесаться. Я пыталась придумать, как провести остаток дня. С
двумя детьми особого выбора не было, и я решила пойти в прачечную с вещами,
которые никогда не стираю дома: с постельными покрывалами. По крайней мере,
это развлечет Флору: она любит прачечную. Я снесла их вниз, сложила их в
сетку на коляске Джозефа, и мы тронулись в путь.
Я оставила Джо перед входом в прачечную, а Флору взяла с собой. Она хотела
сама сложить все белье в машину, хотя оно было слишком тяжелым для нее, и я
помогла ей, но так, чтобы она ничего не заметила. Потом я села и принялась
рассматривать журнал, а Флора стала носиться по прачечной, заглядывая сквозь
прозрачные дверцы машин и вскрикивая от удовольствия при виде крутящегося
белья. Я тоже почувствовала себя лучше среди всех этих тихо работающих
машин. Я чувствовала себя, как дома, словно я в Лондоне.
Пока я там сидела, мимо прошла знакомая девушка с корзинкой. Эта полная, с
озабоченным выражением лица девушка была замужем за одним из статистов. Я
улыбнулась ей, и она остановилась на минутку поболтать со мной.
Когда она ушла, я стала оглядываться по сторонам в поисках Флоры, чтобы дать
ей засыпать вторую порцию стирального порошка, и боковым зрением заметила
сквозь окно еще одного знакомого человека. Это была Софи Брент, которая как
раз захлопывала дверцу своей машины. Я посмотрела на нее: хорошо скроенное
коричневое платье, густые волнистые черные волосы, длинные загорелые ноги,
красивые зрелые формы... В этот момент Флора тоже заметила ее и выбежала на
улицу, крича:
Софа, Софа!
. Софи обернулась, и я почти пожалела ее. Флора
повела ее внутрь, и ей удалось улыбнуться и сказать:
— О, Флора, рада видеть тебя.
— Хэлло, Софи, — поздоровалась я. Она посмотрела на меня, ее лицо
было печально, и даже сквозь загар было заметно, как она побледнела.
— Хэлло, Эмма, — ответила она, и мы уставились друг на друга.
Потом я спросила первое, что пришло мне в голову:
— Вы часто сюда приходите?
— Довольно часто, — ответила она и принялась закладывать в машину
привезенное белье.
— Я прихожу сюда, — добавила она, — когда больше нечего
делать, — и я неожиданно подумала: где же тогда Дэвид? Ее ответ
несколько улучшил мое самочувствие, и я решила перейти в наступление.
— Надеюсь, вы нормально добрались до дома, — сказала я, —
Виндхэм проводил вас?
— Да, проводил.
— Я так и думала, — заметила я, и мы продолжали смотреть друг на
друга, не зная, что сказать дальше. Для меня настоящий конфликт всегда
оказывался бессловесным, поэтому я и нахожу театральную драму такой
надуманной. Мы конфликтуем, потому что не можем найти общих слов, нам нечего
сказать друг другу. Я знаю, что реализм — это еще не все, но для меня то,
что выдумано, а не почерпнуто из реальной жизни, ничего не означает. Символы
и образы, да, я слышала о них. Но мы с Софи существуем на самом деле, и наш
конфликт не отличался бурными обсуждениями. Представляю, какой она меня
видит: хитрая, придирчивая, чванливая, и вместе с тем чертовски умная.
Вооруженная всеми этими качествами, я осуждала ее своим молчанием.
Нас отвлекла Флора: она топталась около двери, и сейчас бросилась ко мне,
сказать, что Джо плачет.
Поскольку цикл машины давал мне двадцать минут свободного времени, я решила
пойти прогуляться и покатать его в коляске. Софи попрощалась со мной, но
возле дверей окликнула:
— Виндхэм сказал мне, что уезжает в выходные. Он собирается начать
работу над фильмом, вы не знаете, о чем будет картина?
Мне показалось, что это было сказано специально, чтобы сделать мне больно и
выявить мою неосведомленность, но ошиблась. Она заметила, что утром
прочитала два положительных отзыва о своей роли в
Клене
. Я поздравила ее с
этим, и она продолжала болтать: она, мол, надеется, что мнение Виндхэма о ее
таланте изменилось к лучшему и он сделает из нее кинозвезду, она даже была
готова выпытать у меня (это в такой-то момент!), нет ли у меня каких-то
новостей для нее. И рассчитывала она отнюдь не на мою неосведомленность, а
на участие в ее судьбе.
Я оставила ее, как всегда удивленная этими профессиональными актерскими
качествами, и катала Джо, пока он не успокоился. Когда пришло время
вернуться за бельем, мне ужасно не захотелось идти обратно в прачечную. Я не
была уверена, что Софи догадается уйти, пока ее машина работает в
автоматическом режиме. Я подумала, что может произойти с выстиранным бельем,
за которым никто не придет: вероятно, служащий вынет его из машины и бросит
гнить в корзинку в течение установленного правилами срока хранения, вроде
трех месяцев. Мне было неприятно думать, что такая судьба уготована моему
покрывалу из-за Софи Брент, поэтому я все же вернулась и взяла свои вещи.
Софи там не было. Я бросила взгляд на ее машину и заметила с каким-то
мелочным злорадством, что в спешке она бросила к белым вещам что-то цветное,
и теперь все ее белье стало грязно-розового цвета.
Когда я вышла и прачечной и бросила мешок с выстиранным бельем в ноги Джо,
Флора принялась упрашивать меня пойти посмотреть уточек. Небо было синевато-
серое, а тучи низко нависали над крышами домов, но у меня не было сил
сопротивляться Флоре, и я подумала, что радость видеть ее улыбающееся
просветленное личико будет стоить любого дождя. У воды я дала Флоре
полбулки, купленной для чая, и смотрела, как она бросает кусочки жадным
стайкам птиц, клюющихся и сражающихся за каждую хлебную крошку. Я думала о
том, что я сделала с Дэвидом, и что он сделал со мной, и кто был первым.
Подцепил ли он Софи, потому что Виндхэм оставил ее для него? Или, напротив,
Виндхэм занялся мной, потому что Софи была уже занята Дэвидом и поэтому
недоступна? Насколько безнадежна эта ситуация? Сможем ли мы — я, Дэвид,
Флора и Джозеф — когда-нибудь вместе стоять возле воды, бросая птицам
кусочки хлеба и отдаваясь этому тихому удовольствию? Я думала обо всем этом,
мечтательно облокотившись на ручку коляски, когда заметила приближающегося
ко мне со стороны театра Виндхэма. Он был один и явно искал меня, крутя по
сторонам головой, словно медведь. Я стояла и ждала: отягощенная двумя
детьми, я бы не успела уйти до того, как он увидел бы меня. Когда он подошел
ближе, я заметила, что он в очень плохом настроении. Его первыми словами
были:
— Зачем ты заставила меня провожать эту испорченную девчонку?
Представляю, как вы с Дэвидом веселились в своей маленькой кроватке на мой
счет!
— Ты действительно так думаешь? — спросила я. Теперь я снова
противостояла ему, но ощущала такую апатию, что даже не обрадовалась, что
могу вызывать столь бурные чувства.
— А что еще я могу думать? — мрачно бросил он, глядя на
Джозефа. — Что я еще могу думать? — он казался таким рассерженным,
что я поняла, почему его так боятся во время репетиций.
— Я не знаю. И не кричи, ты испугаешь детей.
— О, Боже, — сказал Виндхэм, — тебе всегда необходимо таскать
с собой весь выводок?
— Что ты имеешь в виду? Это мои дети, я хочу, чтобы они были со мной, я
люблю их.
— Кажется, ты только их и любишь, — проворчал он. — Ты
никогда не думаешь ни о ком, кроме них. Не знаю, почему твой муж уживается с
тобой, но я уверен, что от меня ты этого не дождалась бы. Ты не уделяешь мне
и четверти своего внимания, верно?
— Мой муж не уживается со мной, — сказала я устало, все крепче
вцепляясь в ручку коляски, — он предпочитает Софи Брент.
— Это несерьезно, — отмахнулся он. — Такое со всеми бывает.
Это твоя вина, ты отказываешься спать даже с ним, а он имеет право на это. Я
знал, что с тобой что-то не так с самого начала: ты с ненормальным аппетитом
поедала все эти авокадо, креветочные коктейли и артишоки...
В этот момент я случайно бросила взгляд в сторону, один из механических,
полубессознательных взглядов, чтобы проверить детей. И увидела, как Флора
поскользнулась и упала в реку. Я так часто представляла себе это, что была
ко всему готова и ни секунды не раздумывала: я оказалась в реке почти
одновременно с ней, как только вода сомкнулась над ее головкой. Я увидела ее
личико на расстоянии вытянутой руки и расширенные от удивления глаза. Здесь
было неглубоко, но на дне имелись ямы, и все, что я когда-то слышала о
предательском поведении реки Вай, вспомнилось мне, как только я схватила ее
за ногу и потащила к себе. Я подхватила ее на руки, но сама потеряла
равновесие, и мы снова рухнули в воду, причем я оказалась в ней по самые
плечи. Мне удалось удержать дочь над поверхностью воды, пока я нащупывала
опору, и уже через мгновенье мы сидели на берегу. Тут она заплакала, а я
сидела с ногами, опутанными водорослями, пытаясь успокоить и согреть ее; она
же продолжала кричать и прижиматься своей мокрой головкой к моей груди. Мне
не пришло в голову оглядеться по сторонам в поисках помощи, и только когда
ее крики немного утихли, я попыталась встать и увидела Виндхэма в окружении
толпы людей, собравшихся поглазеть на несчастный случай.
Я попыталась подняться на ноги, одной рукой прижимая к себе Флору, а другую
протягивая Виндхэму, который протащил меня два последних фута до вершины
склона. Меня тут же окружили доброжелатели, слишком по-английски сдержанные,
чтобы вмешиваться, но слишком любопытные, чтобы разойтись. С меня стекала
вода, одежда плотно облегала тело, подчеркивая мои формы. Если мне когда-
либо и хотелось оказаться в центре внимания, то сейчас я этого добилась.
Помню, как Виндхэм взял меня за руку и поцеловал в щеку, потом попросил всех
разойтись, и мы пошли в театр, чтобы обсохнуть.
— Так она из театра, — сказала какая-то старуха, словно это само
за себя говорило, словно я выступила в каком-то публичном шоу, но мне было
уже все равно. Я только спросила, где Джозеф, и Виндхэм, благородный,
гуманный, старый Виндхэм проводил меня в театр, поддерживая одной рукой, а
другой толкая перед собой коляску с Джо и выстиранным бельем. К тому
времени, когда мы прибыли в театр, крики Флоры перешли в стоны.
— Вам лучше пойти ко мне домой и просохнуть, — предложил Виндхэм,
но я сказала, что все это увидят, и мне лучше пойти в театр и
воспользоваться в гримерной Дэвида его полотенцами. Поэтому он отвел меня в
гримерную, оставив Джо внизу вместе с вахтером. Я раздела Флору, вытерла ее
полотенцем Дэвида и завернула в одну из пеленок. Потом я разделась сама и
натянула халат Дэвида. На руках у меня сидела Флора и наотрез отказывалась
отцепиться хотя бы на минутку. Мои воспоминания об этом размыты, я помню
только ее всхлипывания, мокрую одежду и то, что я снова и снова благодарила
Виндхэма, кажется, за то, что он катил коляску Джо вместо меня.
Я попыталась объяснить Флоре, что ей сейчас лучше, что она просто немного
искупалась с мамочкой, словно на море. Виндхэм предложил отвезти нас домой
на машине, но я сказала, что не могу поехать домой в халате. Он сходил в
девичью гримерную и возвратился с единственной пригодной для выхода на улицу
вещью — это был плащ Софи Брент. Я надела его, слабо смущенная тем, что и
Флора и Виндхэм могут видеть мое обнаженное тело, и мы пошли вниз забрать
Джозефа. Там тоже собрались люди, и Виндхэм оставил меня с ними, пока ходил
за своей машиной. Виола и Джулиан тоже были среди них: кажется, это Джулиан
вытащил Джо из коляски и передал его мне, когда я садилась в машину.
Когда мы подъехали к моему дому, Виндхэм внес Джозефа наверх, где нас уже
поджидал Дэвид. Завидев его, Флора кинулась к нему с криками:
Папочка,
папочка
, протягивая к нему ручки. Он взял ее, а я рухнула на диван и
рассказала ему все в двух словах. Дэвиду, кажется, удалось успокоить Флору,
она даже поговорила с ним. Но когда он спросил ее, что она делала, та
ответила:
Уточки
и снова принялась плакать и кричать:
Вода, вода
; мы с
Дэвидом бросились ее утешать и одновременно воскликнули:
— Какая смешная девочка, пошла купаться в одежде!
Эта мысль захватила ее, а одновременность и одинаковость нашего восклицания
заставила нас с Дэвидом переглянуться с каким-то благоговейным ужасом. Между
тем Виндхэм положил Джозефа в кресло и тихо удалился.
Дэвид пошел переодевать Флору. Я была потрясена тем фактом, что мы с Дэвидом
одновременно заговорили, не менее, чем всем случившимся за последние дни.
Казалось, наше одинаковое мышление могло означать и надежду на будущее, и
крушение этих надежд. Я не знала, что именно.
Мы с Дэвидом ничего так и не сказали друг другу, но остаток дня провели,
пытаясь быть ласковыми с Флорой, чтобы смягчить тот ужасный опыт, который
она пережила. Мы шутили с ней, играли и рисовали картинки с уточками и
лодками на воде, и выступали в этом единым фронтом. Я стала напевать ей ее
любимую песенку, но в голове у меня постоянно прокручивалась другая песня:
Дэвид ушел в театр до того, как Флора легла спать, поэтому у нас не было
времени поговорить, но он заметил, заглянув в ванную, пока я ее купала:
— Тебе лучше пораньше лечь спать, Эмма, ты плохо выглядишь.
Я и чувствовала себя неважно. Болели голова и горло, и я отправилась в
постель около восьми, выпив чаю с медом. Я уже спала, когда он вернулся, и
на следующее утро проснулась такая больная, что едва могла дышать. Я
поднялась, почувствовала странную слабость в ногах, померила температуру,
оказавшуюся довольно высокой, и вернулась в кровать. И снова у нас с Дэвидом
оказался повод обсуждать нечто нейтральное вместо своей супружеской
неверности, и мы с готовностью уцепились за эту возможность. Он хотел
послать за доктором, я отказалась, и мы заспорили. Он всегда такой
заботливый, когда я болею, особенно, если это касается моих легких: он по-
прежнему верит, что туберкулез моей матери может открыться у меня в любую
минуту. Я не виню его за эту обеспокоенность: загубленная жизнь моего отца
едва ли подошла бы ему.
Я попросила забрать у меня Флору, чтобы не заразить ее. Паскаль приглядывала
за Джо. Я спала почти весь день. Удивительно, какой усталой я себя ощутила,
как только у меня появилась уважительная причина не вылезать из постели.
Ближе к вечеру Дэвид снова зашел ко мне. В руках у него был огромный
сверток, и мне показалось, что он имеет отношение ко мне, но Дэвид положил
его на кровать и сказал:
— Это для Флоры. Я встретил в городе Джулиана, он сказал, что купил это
для нее. Правда, мило с его стороны? Не знаю, что это, но думаю, тебе лучше
открыть его, вдруг там что-нибудь крайне неподходящее, вроде пластилина.
— От Джулиана?
...Закладка в соц.сетях
