Жанр: Любовные романы
Открытие сезона
...Но теперь, после трех лет выдержки и жизни с Дэвидом, которая
лишь увеличила мою способность к серьезным чувствам, теперь я ощущала
намного больше желания и намного меньше надежды.
Я вспоминаю наше первое свидание с Виндхэмом. Он не заехал за мной домой, а
придумал лучше и подхватил меня в укромном месте у почты. Мне понравилась
его машина — бордовый
ягуар
, казавшийся сделанным из цельного куска
полированного дерева. Он отвез меня в ресторан. Я еще ни разу не была в
Уэльсе, и приехать туда без Дэвида было как пощечина ему. Мы много пили и
смотрели друг на друга через стол. Он рассказывал мне о своей жизни: о
разных женщинах, и мне нравилась его готовность откровенничать. Все его
интрижки носили случайный характер, а наивная готовность, с которой он
принялся описывать их, желая произвести на меня впечатление своей
экстравагантностью, напоминало мне то время, когда я охотно рассказывала
первому встречному об умирающей матери, чтобы завладеть вниманием
собеседника. И ему удалось заинтриговать меня. Я ощущала невольное
восхищение этой его постоянной готовностью к откровенности.
Я не была готова к серьезным отношениям: слишком долго я была лишена
мужского внимания. Я не говорю, что я из тех женщин, кто, выйдя замуж,
теряют интерес к своей внешности и восхищению в глазах окружающих. Наоборот,
мой внешний вид всегда был для меня важен, но существует разница между
желанием привлечь внимание на улице и способностью приковать его к себе за
один вечер.
Сначала я не осмеливалась рисковать. Я боялась, мне не хватало ни куража —
продвинуться в своих экскурсах, ни эгоцентризма — продолжать кокетничать
глазами, жестами или мимикой. Но я уже начала ощущать прежнее волнение и
сердцебиение. И обнаружила, что не так уж плоха: я знала, что выгляжу
импозантно, и речь моя начала приобретать понемногу раскованность и
резкость, которые я годами старалась смягчать и сдерживать. Я тоже принялась
рассказывать о себе. Он был из тех мужчин, которые поддаются на провокации.
А провокаций было больше, чем достаточно. Когда мы наконец покончили с едой
и вернулись в машину, то упали в объятия друг друга прямо на переднем
сидении, и с такой жадной чувственностью, которая даже в воспоминаниях не
утратила своей силы. Мы довольно быстро оторвались друг от друга,
переглядываясь и поправляя прически.
— Пора ехать, — сказала я, застегивая пальто. — Мне надо
возвращаться.
Хотя Дэвид и не мог прийти домой раньше полуночи, я по-прежнему боялась.
Поэтому мы поехали назад. Казалось, отступать было слишком поздно, а делать
выводы — слишком рано. Я была уставшая и пьяная, большой автомобиль катил с
беззвучной мощью. Я чувствовала себя убаюканной, расслабленной, и спустя
некоторое время сказала:
— Боже, через какой ужас нам предстоит пройти! — Но вместо того,
чтобы спросить, о чем это я, он согласился:
— Да, видимо, придется. Развеселись, никогда не бывает хуже, чем ты
воображаешь, всегда найдется какое-нибудь утешение.
— В прошлый раз оно не нашлось.
— В какой прошлый раз?
— Прошлый раз... с Дэвидом.
— Правда? Никого, кроме Дэвида?
— У меня не было времени, — объяснила я. — Я всегда была
страшно занята, за последние годы у меня не было ни одного свободного
вечера.
— Я не верю тебе. Когда я впервые, тебя увидел, я подумал: какая
опасная женщина.
— В первый раз, когда ты меня увидел, я была беременна.
— Тот раз не считается.
— Что ж, я рада знать, что выгляжу не такой безвредной, как на самом
деле.
— Что бы сказал Дэвид, узнай он, где ты была? Ты ведь ничего не сказала
ему?
— Конечно, нет. Я не собиралась рисковать. Наши отношения не настолько
уж современны.
— Я рад, что ты не сказала ему. Мне бы не хотелось, чтобы Дэвид Эванс
побил меня. Эти уэльсцы ужасные забияки.
— Я знаю.
— Он не поколачивает тебя?
— Что ты, — рассердилась я, отодвигаясь подальше, — я бы не
позволила!
После этого мы ехали молча, пока я не проговорила без всякого умысла:
— Не волнуйся. Знаешь, я очень счастлива.
Он отпустил рычаг переключения скоростей и взял меня за руку. В этот момент
мы заворачивали за угол с большой скоростью и едва разминулись с каким-то
автомобилем. Мы Чуть не попали в аварию, а все же скорость, с которой это
произошло, делало всю сцену похожей на галлюцинацию. Его рука сжала мою еще
крепче...
Я была в постели в начале второго. Мы договорились встретиться на следующей
неделе, после премьеры первых двух пьес.
— Думай обо мне, — сказал он на прощанье.
Я взяла книгу
Кто есть Кто в Театре
и нашла выдержку о нем:
Виндхэм
Фаррар, режиссер, родился в Грэнтхэме, сын Перси Эдварда Фаррара, члена
Королевского научного общества, и Лауры Монтефиоре, окончил Оундильскую и
Королевскую Академии Драматического искусства, служил на Ближнем Востоке во
время войны и работал на Дальнем Востоке на Армию спасения, 45-7, затем
работал в театре
; далее следовал список его успехов в этой стране и в
Америке. Он поставил три телеспектакля и два экспериментальных фильма, не
считая работы на сцене, и написал книгу
Искусство резкого перехода
. Его
хобби ограничивались путешествиями и крикетом. Проживал он на Уимпол-стрит.
Я знала о его карьере больше: другой потрясающей книгой, которую он написал,
был сборник очерков о театре. Мое внимание прежде всего привлек тот факт,
что он
...родился в Грэнтхэме, сын Перси Эдварда Фаррара, члена
Королевского научного общества, и Лауры Монтефиоре
, потому что в этих
словах, казалось, находится ключ к какой-то тайне. Я верила, что они
объясняли цель его пребывания в Хирфорде и небрежное отношение к профессии,
требующей непрекращающегося усердия.
Прочитав книгу, я вылезла из кровати и поставила ее обратно на полку. Дэвид
мог догадаться, о ком я искала там информацию.
Дэвид разбудил меня в половине третьего и принялся рассказывать о том, что
Сэлвин сказал о его игре. Я попросила его замолчать, убраться из моей
кровати и лечь спать на диване, и сказала, что если не высплюсь как следует,
то утром же уеду в Лондон. Он извинился, умолк, и мы заснули бок о бок.
Думаю, впервые он не знал, не мог знать и даже не предполагал истинных
причин моего гнева.
Глава девятая
На следующий день я пошла с детьми в парк. Шла за коляской, радуясь, что
можно опереться на ее ручку. Флора побежала к качелям и заплакала, когда
пришло время уходить. Почему она всегда с таким восторгом качается на них,
зная, что все опять закончится слезами? По странной ассоциации я подумала о
Фарраре и своих надеждах. Я смотрела на сморщенное зареванное личико Флоры и
думала, что никогда, никогда ничего не усвою. Другие люди усваивают. Другие
люди обходят качели-карусели стороной.
Я почти не видела Дэвида перед премьерой.
Тайный брак
представляли во
вторник, а
Белый Дьявол
— в следующую пятницу. С приближением срока
усилилась предпремьерная лихорадка, суматоха и переработки. На премьеру
должны были съехаться различные знаменитости, среди них — герцогиня и миссис
фон Блерке, спонсор. Мне оставалось только выбрать, в чем идти, потому что о
сопровождающем эскорте я уже договорилась. Этим человеком был один
новеллист, которого я знала несколько лет, американец, работавший в
настоящее время театральным критиком для журнала, чью обложку я когда-то
разрабатывала. Он был интеллигентным человеком, но есть свои неудобства в
том, чтобы сидеть рядом с критиком на премьере, когда в спектакле занят ваш
собственный муж.
В утро премьеры я вышла купить открытку с цветами и послать ее Софи: это был
для нее большой день, ее первая большая роль. По дороге я миновала магазин,
на который раньше не обращала внимания. На вывеске значилось:
ФАРРАР:
КРЕМАЦИЯ, БАЛЬЗАМИРОВАНИЕ, ПОГРЕБЕНИЕ
.
— Ничего себе, — подумала я. В газетном киоске, куда я зашла за
открыткой, заголовки всех газет были посвящены какой-то ужасной
авиакатастрофе над Атлантикой: более сотни пропавших без вести или
утонувших, и двадцать шесть человек, чудом уцелевших и спасенных. Я еще не
успела просмотреть наши утренние газеты, к тому же мы выписываем
Тайме
. Я
купила выпуск
Гардиан
посмотреть, нет ли комментариев спасшихся: интересно
знать, что думают люди, неожиданно оказавшиеся в смертельной опасности и
избежавшие ее. Кажется ли им это совпадением или провидением? На этот раз
ничего такого не было, но говорилось, что среди спасенных был трехлетний
мальчик, единственный ребенок на борту самолета, и что его мать вроде бы
вообще не летела вместе с ним, а ждала его в Англии. Прочитав об этом, я
почувствовала на глазах слезы. Я стояла и плакала в этом газетном киоске,
радуясь, что этому мальчику не придется бесконечно спрашивать:
Где
мамочка?
; как я узнала из газеты, он ее в глаза еще не видел, она, должно
быть, покинула его в колыбельке. Я подумала о Флоре и Джо, барахтающихся в
океане, и зарыдала еще сильнее. Потом я немного успокоилась, купила открытку
для Софи и пошла домой. Когда я вернулась, Дэвид все еще был в постели.
Услышав мои шаги на лестнице, он окликнул меня, и я вошла в спальню.
— Тебе кто-то звонил, — сказал он.
— Да? Кто?
— Не знаю, не представились. Какой-то мужчина.
— Наверное, Майк.
— Это был не Майк, я знаю голос Майка.
— Тогда не представляю, кто это мог быть.
— Что с тобой?
— Ничего. Взгляни, — я протянула ему газету с заметкой об
авиакатастрофе.
— Ну и что? — спросил он. — Мы уже слышали сообщение в
последних известиях вчера вечером. Что в этом особенного? Там был кто-то из
твоих знакомых?
— Нет.
— Тогда в чем дело?
— Ни в чем. Просто... такое несчастье. Так неожиданно...
— Несчастные случаи всегда неожиданны.
— Там был маленький мальчик.
— О, Боже мой, детей убивают во всем мире каждый день.
— Очень смешно!
— Не будь такой идиоткой.
— Сам ты идиот! Самодовольный осел! — сказала я и выбежала из
комнаты.
Через час мне принесли телеграмму. По чистой случайности я первой открыла
дверь и успела прочитать ее до того, как кто-нибудь узнал, что ее вообще
приносили.
Пожалуйста, позвони квартиру 12.30 Фаррар
. Я положила ее в
карман. Дэвид позвал меня из комнаты:
— Эмма! Кто приходил?
В голове у меня стоял туман. Я притворилась, что ничего не услышала. Он
снова окликнул меня, но я ушла на кухню. Молчание — самая убедительная линия
поведения, решила я. В течение следующего часа я пыталась придумать, как
выйти из дома в нужное время, чтобы добежать до телефонной будки на углу.
Как сложно будет это сделать; тем, кто живет один, это трудно себе
представить. Я почистила картошку и придумала множество поводов, ни один из
которых не годился. Но так же невозможно было и отказаться от своих попыток,
от этого практически невинного шага. Как можно заводить какую-то интрижку
или говорить о каких-то чувствах, если нельзя вырваться из дома даже на пять
минут?
В двадцать пять минут первого я поставила приготовленный ланч в духовку и
спросила Флору, не хочет ли она немного прогуляться; сказала Паскаль, чтобы
она приглядела за Джо, и спустилась вниз по лестнице. Я вообще не стала
придумывать повода: просто вышла, дрожа как лист. Оказавшись в телефонной
будке, Флора захотела сама опустить монетки, потом она села на пол и
принялась изучать телефонный справочник.
Виндхэм поднял трубку почти сразу же.
— Это Эмма, — сказала я.
— Эмма, слава богу, что ты позвонила. Я сам пытался дозвониться до
тебя, но трубку взял твой муж.
— Да, я знаю.
— Он узнал мой голос?
— Нет. Что случилось?
— Хуже не придумаешь. Просто не описать словами. Ты знаешь ту женщину,
давшую нам деньги на театр, эту сумасшедшую, считающую себя потомком
Гаррика?
— Миссис фон Блерке?
— Да. Она была на том самолете, разбившемся вчера над Атлантикой.
— Ты шутишь?
— Нет, я абсолютно серьезен.
— Они погибла?
— Если б я знал! Я пытаюсь это выяснить с одиннадцати вечера. Не
представляю, что делать дальше, ни у кого нет списка спасенных, никто ничего
не знает. Один к пяти, что она выжила и болтается сейчас в маленькой
лодчонке посреди океана. Что же мне делать, черт возьми?
— А что ты можешь сделать?
— Что будет с этим разрезанием ленточки, шампанским и прочим?! Я сойду
с ума! Если она мертва, неужели придется отложить из-за этого премьеру? Я и
думать об этом не могу.
— Бедный Виндхэм...
— Думаешь, она прибудет под" занавес? Это безнадежно.
— Сколько ей?
— Шестьдесят. С хвостиком. Бедная женщина, она была такая милая, ей так
хотелось познакомиться с Ее Высочеством. Какой ужасный случай...
— У меня не было знакомых, с которыми происходили бы несчастные
случаи...
— Да? У меня есть такие. Но впервые подобное так близко меня касается.
— Могу я как-то помочь тебе, Виндхэм?
— Нет. Просто мне хотелось поделиться с тобой. Я здесь волнуюсь о
горстке людей из
Кто есть Кто
, а она болтается где-то в океане...
— Сколько человек в курсе?
— Только те, кто знал, на каком она самолете. Администрация, Сэлвин.
Кажется, из труппы — никто.
— Ты можешь просто сказать, что ее приезд откладывается?
— Может быть. Мы увидимся сегодня вечером? Ты приедешь или ты такая
примерная женушка, что не захочешь меня видеть?
— Я приеду, я не настолько примерная.
— Прекрасно. Хочешь, чтобы я прислал тебе цветы? Бутоньерку, как
говорится? Я всем их посылаю, поэтому и тебе могу. С запиской якобы от
твоего любящего дядюшки? Тебе понравится?
— Это совершенно неуместно.
— Очень жаль. Я мог бы перезвонить цветочнику. Для Натали Винтер уже
готовы азалии в огромном горшке. На прошлом моем спектакле я послал ей букет
каких-то невероятно крупных оранжевых цветов, и она прибыла на вечеринку с
пристегнутым к платью букетом. Само платье было светло-вишневого шелка. По
крайней мере, азалию ей пришпилить не удастся, разве что вместе с горшком...
Мне следует послать родственникам миссис фон Блерке венок. Как ты думаешь,
Интерфлора
осуществляет поставки в Бостон?
— Виндхэм, мне пора идти.
— Куда?
— На ленч.
— Хорошо. Увидимся. Приятного аппетита. Спасибо, что выслушала.
Флоре не хотелось оставлять справочник: она вырывала из него страницы. Всю
дорогу домой она кричала:
Книга, книга
, и я была рада, что большего она
еще не могла сказать. Когда мы вернулись, Дэвид спросил:
— Где вы были? Я ответила:
— На почте.
— Книга, — сказала Флора.
— Она хочет сказать
письмо
, — пояснила я, повязывая ей нагрудник
и усаживая за стол. — Она хотела сама бросить конверт в ящик, а я не
поняла, поэтому теперь дуется.
— Она постоянно дуется, — заметил Дэвид и принялся играть с ней.
Та сразу же пришла в восторг: она считает, что Дэвид самый забавный человек
в мире.
Днем Дэвид ушел репетировать, а я сидела и думала о миссис фон Блерке и
смерти в воде, играла с Флорой и прикидывала, как уложить волосы сегодня
вечером. В пять прибыл Майк Папини, исполненный негодования на свою поездку
поездом.
— Мне сказали, что он идет только до Оксфорда, — с несчастным
видом произнес он, пока мы пили чай. — Мне не удастся уехать отсюда.
Хорошо, что вы предложили мне переночевать. Ничего себе местечко! И что это
им вздумалось открывать театр здесь?
— Не все же живут в Лондоне, — ответила я, как всегда с удивлением
рассматривая Майка: он такой высокий и худой, что напоминает Дон-Кихота. Я
много лет была знакома с Майком: мы познакомились в Риме, когда он был
типичным американским мальчиком за границей, а я была типичной английской
девочкой за границей. После этого я на некоторое время потеряла его из виду,
получив только несколько писем. Потом он опять очутился в Лондоне,
окруженный литературным успехом, работая на журнал, с которым у меня были
кое-какие связи. Я не особенно жаловала его: в каком-то отношении он был
даже неприятен — типичный пример мужчины, интересующегося больше своей
собственной персоной. Помню один случай: его подружка совершила
самоубийство, и это надолго отвратило меня от него. Я была намного меньше
заинтересована в нем, чем та несчастная. Однако и мне он был нужен: ему
всегда было что сказать, даже если это касалось только обычных жалоб на
журналистику, губящей его душу. Кроме того, должна признать, что с момента
опубликования двух его романов (сравнительно неплохих), мое уважение к его
нему возросло. Мне хотелось, чтобы он приехал сюда, рассказал мне о Лондоне,
где, кто и о ком что написал, и у кого вышла подборка стихов в
Энкаунтер
,
и кто уехал в американский университет преподавать писательское ремесло. Я
была лишена всей этой информации, изголодалась по обычным сплетням и,
несмотря на окружение театралов, не имела возможности поговорить о
литературе. Поэтому я прислушивалась к его словам внимательнее и с большим
энтузиазмом, чем обычно, и когда пришло время одеваться, он продолжал
разговор через закрытую дверь спальни. Я была сильно потрясена его
нездоровой озабоченностью тем, чтобы его высказывания не оказались слишком
безапелляционными, а также невеликодушным мнением о своих коллегах. В нем не
было никакого доброжелательства, интереса, энтузиазма и любви, столь широко
распространенных в актерской среде, что иногда я сомневалась в серьезности
этих чувств. Он был холоден, как лед: ни фривольного словечка, ни поцелуя в
щеку, он даже не пытался обнять меня за плечи.
Когда мы прибыли в театр, оказавшись среди смутно-знакомых лиц, он заметил,
что, по его мнению, я даром теряю время в Хирфорде, и что он сам бы никогда
не решился на подобное без веской причины. Он меня очень раздражал, пытаясь
говорить о погоде или рассуждая о том, можно ли продолжать писать один и тот
же роман, вводя новые персонажи. Мне же хотелось как следует осмотреться,
поискать знакомых и попытаться догадаться по царившей атмосфере, жива ли
миссис фон Блерке или нет. На первый взгляд, сказать точно было невозможно:
нигде не виднелось черного крепа, никаких вычеркиваний в программке, никакой
витающей в воздухе обреченности; но, с другой стороны, она не появлялась. Мы
заняли свои места в зрительном зале, через несколько минут занавес поднялся,
и я увидела Виндхэма — он сел прямо впереди нас. Рядом с ним была худенькая
симпатичная женщина средних лет и ее муж, кажется, я их раньше уже видела.
Виндхэм заметил меня и поздоровался. По счастью, он сидел прямо передо мной,
только на два ряда дальше, поэтому я могла слышать каждое его слово и
думать, что он также слышит меня. Его близость будоражила меня: я ощутила
внутри легкую физическую боль и откинулась с негодованием на спинку кресла,
сложив руки на животе, где они ощущали гораздо большее волнение, чем когда
внутри меня развивался плод. Я ненавидела это ощущение, тем более что в этот
раз надеяться на приносящие облегчение роды не приходилось.
Когда занавес поднялся, я перестала думать о Виндхэме и Майке Папини и стала
волноваться за Дэвида. Прошло некоторое время, прежде чем он появился на
сцене. Он не был ужасен, напротив, даже очень хорош, лучше всех, и я
успокоилась. Сам спектакль был посредственным и напоминал маскарад своими
крикливыми костюмами и показным весельем, но публике понравился. А вот
бедняжка Софи, игравшая главную роль, ту самую тайную невесту, была
чудовищна: она говорила на современнейшем сленге. Искусство перемещения во
времени ее явно не коснулось: она обрывала реплики других актеров и
опаздывала со своими. Строки, написанные Гарриком, как и вся проза XVIII
века, были длинными, а в прочтении Софи практически отсутствовало выражение
и, казалось, конца не будет каждой ее фразе. Даже такое простое предложение,
как:
Видите, м-р Лоуэлл, последствия неблагоразумия
, было слишком большим
для нее, и ей удалось трижды сделать в нем паузу. Было больно смотреть на
нее: она напоминала игрока в теннис из любительского клуба, попавшего в
Уимблдон. Каждый раз, когда она открывала рот, Майк бормотал:
О, Боже
и
царапал что-то в своей программке, хотя был таким же нечувствительным к
разговорному английскому театральному языку, как любой представитель его
профессии.
Во время антракта я увиделась и коротко переговорила с м-ром и миссис Скотт.
Они сказали, что слышали от Мери о ее визите ко мне, и что ее с мужем
сегодня на спектакле нет: они не особенные театралы. Им удалось на одном
дыхании выложить мне все: и что сами они рады оказаться на премьере, а дочь
с мужем правильно сделали, что не пошли, и что я зря нахожусь здесь с
мужчиной, ибо это будет
не так понято
... Мы с Майком выпили по двойному
джину и вернулись назад в зрительный зал. Пока мы проталкивались к нашим
местам при втором звонке, он взял меня под локоть своей большой костистой
рукой и сжал так сильно, что стало больно. Я еще стояла, расправляя складки
на платье, когда Виндхэм, возвращающийся на свое место, прошел мимо: рукав
его пиджака коснулся моей обнаженной руки, он повернулся, улыбнулся и
сказал:
— Простите, Эмма. Вам нравится?
— Естественно, — ответила я, и свет погас.
Во втором акте я не могла сконцентрироваться на пьесе: я задумалась обо всем
сразу. О миссис фон Блерке и Майке Папини, о Мери Скотт (в замужестве
Саммерс) и Дэвиде, Виндхэме Фарраре и Софи Брент. Была ли я права, уделяя
внимание Фаррару? Чем это было — голосом плоти, или чем-то совсем иным?
В конце спектакля раздались довольно бурные аплодисменты, как, впрочем, и
ожидалось. Сама по себе пьеса была очень забавной, и ни одной остроты не
было пропущено. Раздавались выкрики:
браво
, и когда шум стал постепенно
утихать, наступил долгожданный момент. Выступило какое-то выбранное от
общественности лицо, которое поблагодарило труппу за чудесный вечер, Сэлвина
— за режиссуру, художника-оформителя — за декорации, администрацию — за
легкий доступ к бару во время антракта (смех), и Виндхэма Фаррара за его
сотрудничество и энтузиазм. Потом он поблагодарил тех, кто помог
осуществиться этой затее: Художественный совет Великобритании, различных
местных меценатов и
в первую очередь миссис Шарлотту фон Блерке, чей
щедрости обязан этот театр и вся постановка своим существованием и без чьей
помощи мы не смогли бы собраться сегодня здесь
...
— К сожалению, миссис фон Блерке не смогла присутствовать сегодня из-за
болезни, что огорчает нас не меньше, чем, несомненно, и ее. Я знаю, как
дорога ей идея создания этого театра и как близко она принимала наши планы.
Мы можем только надеяться, что она присоединится к нам на премьере следующей
пьесы, через несколько дней; пока же мы выражаем сожаление по поводу ее
отсутствия, желаем ей скорейшего выздоровления и хотим поблагодарить ее за
бесценный дар, преподнесенный ею городу.
Зрители долго аплодировали этой речи, очень похожей на надгробную.
После спектакля был прием прямо на сцене, с шампанским, на котором
присутствовали все. Было не особенно весело. Прием запомнился мне лишь
благодаря невероятно смелому и жизнерадостному поведению Софи, которая
появлялась то здесь, то там в коричнево-золотом платье, даже не
разгримировавшись, уверенная, что ее игра произвела фурор. Это сняло
напряжение со всех присутствующих. Виндхэм все еще держался рядом с той
самой парой среднего возраста. Он представил их Дэвиду и мне; оказалось, что
симпатичная женщина его сестра, а ее муж имеет какое-то отношение к одной
крупной химической фирме. Я продолжала встречаться взглядом с Виндхэмом на
удивление часто, даже когда мы находились довольно далеко друг от друга.
Другим событием явилось то, что Майк Папини предпринял некоторые шаги в
отношении меня: он прижал меня в тихом уголке кулис, пока Дэвид и Софи
вместе фотографировались для прессы, и сказал, что не стоит тратить время на
такого мелкого эгоцентрика, как Дэвид, что я просто не имею права жить в
таком захолустье, как Хирфорд, и почему бы мне не вернуться в Лондон и не
зажить с ним вместе. Должно быть, он
...Закладка в соц.сетях
