Жанр: Любовные романы
Открытие сезона
...т же человек, а не разные два, как
мне казалось.
В этом нет ничего нового: в театре есть множество классических примеров
влюбленности мужчин и женщин в актеров и актрис, вернее, в создаваемый ими
на экране образ, бывало, они даже соединяли свои судьбы. Это нисколько не
удивительно, потому что если актер всю свою жизнь изображает влюбленность в
кого-то, то он должен быть готов к тому, что время от времени именно это
будет вменяться ему в вину. А я поняла, где мог видеть меня Виндхэм Фаррар —
не на вечеринке у Дэнни Оуэна, не у доски объявлений в театре Гаррика, а на
обложке журнала, в коричневом шерстяном платье, на фоне Мемориала Альберта.
Я отыскала журнал и убедилась, что оказалась права: в том же номере было
помещено длинное хвалебное обозрение спектакля Виндхэма Фаррара
Прораб
,
поставленного в Гала.
Во время ленча в пивной, думая о Виндхэме, я разговаривала с Джулианом. Он
говорил мне о том, что его роли не особенно хороши и что ему не хочется всю
жизнь играть юных принцев и младших братьев.
— Просто я так молодо выгляжу, — сказал он. — Но я вовсе не
такой уж зеленый. Это все мое лицо, — добавил он печально.
Я нашла его очень привлекательным. В его манерах проскальзывало что-то
знакомое. Когда он случайно упомянул о своем отце, читающем лекции по
английской литературе в Бристоле, я неожиданно поняла, что это было.
— Мой отец тоже преподаватель, — сказала я, и мы, взволнованно
восклицая, начали делиться воспоминаниями о своем детстве, в котором
преобладало хорошее воспитание, немного непоследовательное, но достаточно
снисходительное.
— Кажется, мой отец просто не видит реальных проблем, — сказал
печально Джулиан. — Он не понимает, что каждый человек создан, чтобы
найти себя.
— Мой отец такой же, — сказала я, потому что у меня давно не было
случая поделиться этим. — Я не знаю, в чем дело: в невежестве или в
неведении.
— Вот именно, — подхватил Джулиан, — Я это и имею в
виду. — И задумавшись на минуту, он взглянул на меня своими огромными
детскими честными глазами и вдруг спросил: — Вы думаете, родители не
понимают нас?
Мне понравился, этот изящный мальчик, почему у меня не могло быть такого
любовника? Вернувшись домой, я обнаружила, что оставила банку с оливковым
маслом у доски с объявлениями, и мне пришлось еще раз вернуться за ней. Не
часто я забываю где-нибудь свои вещи.
Глава шестая
В течение первых двух недель в Хирфорде моя жизнь вошла в более или менее
привычную калею. Магазины, прогулки по утрам с Флорой и Джозефом в парке,
ленч с актерами в пабе, вечера — вновь с актерами или перед телевизором,
иногда полчаса ожидания в театре, пока репетировал Дэвид. Он был очень
занят: репетировали сразу две пьесы, одну для Виндхэма, а другую для какого-
то неприметного, никак не проявившего себя режиссера по фамилии Селвин.
Дэвид часто отсутствовал вечерами, работая или обсуждая репетиционные
сложности. Я была рада видеть его таким занятым: какой бы эгоистичной я ни
была, но знаю всю радость заниматься любимым делом. Я уже начинала жалеть,
правда, пока не вслух, что мы не купили новый дом с садом, потому что
Джозефа негде было оставить в коляске, кроме как внизу в гараже, выходившим
прямо на улицу и занимавшим весь первый этаж нашего дома. Должна сразу
пояснить, что вся жилая часть дома располагалась на втором этаже, т. е.
наш дом как бы состоял из двух слепленных воедино частей: под нами на одной
половине размещался гараж, а на другой — какое-то запертое, неизвестного
назначения помещение, типа склада. Бедняжка Джозеф проводил все дни, глядя
из своей коляски, стоявшей среди еще не распакованных чемоданов, на улицу.
Очень скоро я обнаружила, что меня одолевает скука. Жизнь, казалось,
постоянно находится на грани угасания, и я была готова сделать все что
угодно, лишь бы не умереть со скуки. Я стала скучать по Лондону: не то чтобы
у меня осталось там много близких друзей, у меня их вообще не так уж много,
но я скучала по разнообразию. Мои вкусы поверхностны, моя жизнь бесцветна, а
я ведь предпочитаю перемены. Здесь, в Хирфорде, я была всего этого лишена: я
была обречена заводить постоянные знакомства, которые мне было очень трудно
поддерживать. В труппе не было, кажется, ни одного человека, которому бы я
симпатизировала, а познакомиться с кем-то со стороны не было возможности, за
исключением девушки, выдававшей мне книги в библиотеке. Это не означает, что
мне неприятны люди, вроде Джулиана, но мое восприятие таких людей выходит за
строгие эстетические рамки. Кроме того, я обнаружила, что и он, и все
остальные живут в постоянном нервном напряжении, когда случайная похвала
Виндхэма Фаррара во время репетиции может ввести в состояний радостной
эйфории. Виндхэм Фаррар — другое дело, но и он был очень занят, а кроме
того, он — работодатель моего мужа; его нечасто можно было встретить в
Бутс
или пабе. Однажды он проехал мимо в своей машине, в то время как я
пересекала с коляской мост, собираясь погулять в садах около реки. Он
притормозил, помахал рукой и что-то прокричал, но машина промчалась мимо
слишком быстро, и мне не удалось разобрать его слова.
Я говорила себе, что все изменится к лучшему с началом сезона: люди будут
приезжать сюда из Лондона навестить нас и посмотреть спектакли. Но это не
очень утешало меня. Единственный раз я попыталась организовать что-то вроде
маленького приема для нас с Дэвидом и потерпела фиаско. Однажды утром мы
получили письмо от одного из уэльских приятелей Дэвида, в котором
говорилось, что он приезжает в Оксфордский театр участвовать в шоу и в один
из вечеров мог бы заглянуть к нам. Он был одним из самых беспокойных
знакомых, и беседы с ним обычно заканчивались руганью и ссорами, но, чтобы
угодить Дэвиду и самой немного развлечься, я сказала, что буду рада его
видеть. Мы обговорили дату, Дэвид собрался пригласить также Невиля и еще
одного или двух гостей. По мере приближения назначенного дня я начала
чувствовать нетерпение: хотя он тоже был актером, он мог бы найти другие
темы для беседы, кроме надоевших:
Белый Дьявол
,
Тайный брак
, Виндхэм
Фаррар, оборудование гримуборных — и может ли хорошо играть Софи Брент? В
день приема, когда я занималась отделением яичных белков от желтков для
мусса, зазвонил телефон. Это была одна из театральных девушек-секретарш. Она
попросила передать Дэвиду, чтобы тот не забыл захватить свои записи Доуленда
на вечернюю репетицию. Не подумав, я сказала, что обязательно все передам,
поскольку уже успела привыкнуть к подобным просьбам, и тут только до меня
дошел смысл сказанного.
Когда я спросила ее, что именно будет вечером, она ответила, что, насколько
ей известно, Виндхэм позвал несколько человек из труппы к себе домой
обсудить музыку с представителем из Лондона. Оказывается, эта встреча была
обговорена за несколько дней. Я перезвонила в театр, пытаясь найти Дэвида,
но мне сказали, что он репетирует где-то в помещении церкви. Мне сказали
нужный номер, но и там его не подозвали, поэтому я решила поехать и лично
поговорить с ним. Я бросила делать мусс, тем более, что Флора успела, пока я
разговаривала по телефону, разбить три яйца и уронить их вместе со скорлупой
в миску с белками. Пришлось взять ее с собой, пока она не натворила чего-
либо похуже. Когда мы добрались до церкви, Дэвид репетировал очередную
сцену, и я решила подождать его. Я отвела Флору в маленькую соседнюю
комнатку, набитую пыльными книгами. Ожидая Дэвида, я просматривала их
названия: это была великолепная богословская коллекция, включавшая книги,
начиная от
Значения Страдания
и
Тропинки к Богу
до жизнеописаний
миссионеров. До меня доносились обрывки разговора:
— Ради Бога, — говорил мой муж, — если вы не объясняете мне,
как надо играть, что я могу поделать? — В ответ прозвучал тонкий
отдаленный голос Селвина:
— Мой дорогой Дэвид, поверь мне на слово: если я не говорю тебе, что
что-то неправильно, значит, все в порядке.
— Все просто ужасно! — прокричал Дэвид. Селвину не хотелось
продолжать этот спор, и они снова начали проходить ту же сцену. Когда все
закончилось, я вышла и встала в дверях, пытаясь привлечь внимание Дэвида.
Наконец, после переговоров с девушкой по имени Виола, он обернулся, увидел
меня и подошел. Мы прошли в соседнюю комнату, и вместо того, чтобы спросить,
что я здесь делаю, он обрушился с гневной критикой на Селвина.
— Его близко нельзя подпускать к театру, — продолжал твердить он,
присев на маленький коричневый деревянный столик и взяв рассеянно Флору на
руки. — У него нет ни малейшего представления, что должен делать
режиссер. Мы без конца прогоняем одну и ту же сцену, а он сидит на задних
рядах, улыбаясь, как идиот, и если кто-нибудь жалуется, он спрашивает:
А
что вы предлагаете?
Я как могла посочувствовала ему. Он успокоился и спросил:
— Не ожидал увидеть тебя здесь. Соскучилась?
— Нет. Просто хотела узнать твои планы на сегодняшний вечер.
— Сегодняшний вечер? Дай подумать. Мне надо заглянуть к Виндхэму и
спеть песни, кажется, он кое-что хочет записать для той штучки Вебстера.
— Это обязательно должно быть сегодня вечером? — спросила я
печально, и он неожиданно вспомнил.
— О, Боже, — воскликнул он, — Сегодня же приезжает Хью!
— Вот именно!
— Я совсем забыл об этом... Теперь я не могу отказать Виндхэму, он
договорился с каждым в отдельности, и я — единственный, кто умеет петь. А во
сколько Хью приезжает?
— Он сказал, что приедет поездом, значит, около семи.
— Тогда все еще не так плохо, — Дэвид спешно придумывал
решение. — Он сможет пойти вместе со мной к Виндхэму, тот не станет
возражать, он очень общительный парень. Тогда тебе даже не придется
беспокоиться насчет ужина для нас, верно? Мы купим в пабе пирог или еще что-
нибудь.
— Кажется, ты пригласил еще Невиля и Виолу?
— Да, действительно. Ничего, я все им сейчас объясню.
— Надеюсь.
— Ты ведь не возражаешь, Эмма?
— Не возражаю.
— Тебе Хью всегда не очень-то и нравился, так?
— Отчего же?
— Ладно, ничего, он еще приедет в другой раз, — сказал Дэвид, и
когда я пыталась найти силы, чтобы холодно осведомиться:
А что же мне
делать вечером?
, появилась Виола и сообщила, что Дэвида ищет Селвин, чтобы
снова прогнать сцену в коридоре.
— Проклятье, — застонал Дэвид, сунув Флору мне в руки. — Это
уже пятнадцатый раз за утро.
И он снова убежал. Мы
встретились
только в постели в два часа ночи.
Остаток дня я провела, размышляя, злюсь я или нет? Является ли его
забывчивость серьезным супружеским проступком? В результате, съев три порции
шоколадного мусса, я пришла к выводу, что совершенно не сержусь. Я не ждала
от него, что он будет помнить, и не стала винить, когда он забыл. Мои
чувства имели совсем иную природу; то, что я чувствовала, было завистью. Это
более серьезно, чем раздражение, хотя, возможно, не настолько серьезно, как
мое недоверие.
После этого я уже не пыталась продолжать свои искусственные попытки вести
какую-то светскую жизнь. Я в себе замкнулась.
Однажды днем, спустя около трех недель с нашего приезда, когда я сидела одна
дома, ко мне пришел посетитель. Флора и Джозеф ушли с Паскаль в парк при
театре: она была просто влюблена в театр и часами крутилась в саду,
здороваясь с входящими и выходящими из театра актерами. Они радостно
отвечали ей: Паскаль была симпатичной девушкой. В их отсутствие я пыталась
утолить свой духовный голод чтением итальянского романа и как раз искала
словарь, когда в дверь позвонили. Я представить не могла, кто это мог быть,
и взволнованно побежала открывать. На пороге стояла моя старая школьная
подруга Мери Скотт. Мы долго неприязненно смотрели друг на друга, и затем
она несколько нервозно сказала:
— Эмма, ты нисколько не изменилась.
— Мери, как приятно, какой сюрприз, — я не знала, как
поздороваться с ней, поэтому мы так и стояли, глядя друг на друга, пока я не
произнесла:
— Входи же, — и добавила: — ты тоже совсем не изменилась.
Она действительно не изменилась. Хотя за то время, что мы не виделись, все
должно было стать другим. Я знала, почему она сказала, что я не изменилась:
чтобы обезоружить меня, попытаться предотвратить проявление с моей стороны
тревожных симптомов изменения. И ей это удалось: я вспомнила, что Скотты
никогда ни с кем не целовались в знак приветствия. Когда она последовала за
мной через захламленный гараж к узкой лестнице, я ощутила некоторую
неловкость: это было так на меня похоже, жить наверху, когда другие живут
внизу, а она никогда не одобряла моей склонности к экстравагантности,
начавшей проявляться еще в школе. Мы были подругами, и тем не менее, тех
задатков, которые должны были развиться у меня, она всегда чуралась.
Например, она всегда не доверяла моему университетскому прошлому. Я иногда
развлекала своих школьных подруг веселыми историями-анекдотами о молодых
людях, с которыми была знакома, живших на одном хлебе месяцами и носивших
деревянные башмаки, которые не могли по утрам вылезти из кровати, потому что
читали Беркли и не были уверены, где находится пол. У меня обычно были
хорошие слушатели, и я с энтузиазмом рассказывала об этих странностях, но
меня очень обижало, что Мэри никогда не было среди них. Она не одобряла мои
рассказы, мягко замечая, что, по ее мнению, по — настоящему интересные люди
не ведут себя столь странно, что эти странности — всего лишь признак
неуверенности, а настоящий интеллигент может найти удовлетворение
общепринятыми способами. Я прекрасно знала, что она имела в виду. И вот
снова я ощутила возрождение этих старых волнений и почувствовала, что все во
мне: моя прическа, мебель, профессия мужа, моя временная безработица, даже
тот факт, что моя гостиная находилась над гаражом, — дает ей широчайший
простор для критики.
Мы поднялись по лестнице и я провела ее в гостиную, которая сразу же
показалась мне убогой. Она села в одно из кресел от гарнитура из трех
предметов, прилагавшегося, как говорится, к дому: мне нравилась эта мебель,
но было жаль, что я не успела поменять обивку на красный бархат, который когда-
то служил занавесями в кабинете моего отца. Мери выглядела так же, как
всегда. У нее были светло-русые естественные вьющиеся волосы и мелкие черты
улыбающегося лица, которое все находили прелестным и в школе, и в городе, и
в стране; и у нее за это время не убавилось ни волосинки и не прибавилось ни
морщинки. Слегка припудренный носик, светло-розовая, очень симпатичная
помада, желто-серая клетчатая юбка и серый свитер.
— Мери, какой сюрприз, после всех этих лет!
— Кажется, мои родители намекали, что я могу заехать?
— Они говорили, но ты же знаешь, как это бывает. Давно же мы не
встречались. Лет шесть?
— Наверное, так. — Она не стала восклицать по поводу этих шести
лет, и сердце мое сжалось. Я заговорила:
— Я видела тебя на первом курсе университета. Помнишь тот день, когда
мы встретились в Лондоне? Мы пошли посмотреть какой-то фильм, не помнишь
названия? Кажется,
Гамлет
с Оливье? Помню, он показался мне очень мрачным.
— Понятия не имею. Я никогда особенно не запоминаю такие вещи. Это у
тебя всегда была хорошая память.
— Да...
Я принялась потихоньку раскачиваться взад-вперед на своем кресле-каталке. Я
чувствовала себя почти побежденной этим странным обвинением. Это было
правдой: у меня всегда была хорошая память.
— А теперь ты замужем, — сказала я, не найдя ничего более
подходящего. — Кажется, твои родители не говорили, как зовут твоего
мужа.
— Саммерс. Генри Саммерс.
— Значит, ты — миссис Саммерс? Мери Саммерс. Очень милая фамилия.
Намного лучше, чем моя — Эмма Эванс.
Я состроила гримасу, но она никогда не придавала особого значения именам и,
возможно, не заметила неблагозвучие сочетания.
— В школе мы часто гадали, — сказала она. — Когда выйдем
замуж? Если вообще выйдем. Ты помнишь? Кстати, мама сказала мне, что у тебя
двое детей. Знаешь, я как-то не представляла, что у тебя будут дети.
— И я тоже, — подхватила я, оглядываясь по сторонам в поисках
подтверждения существования моих детей и не найдя ничего, кроме
Сказки о
Питере-Рэббите
, валявшейся у меня под креслом. Я вытащила ее и намерено
положила на подлокотник дивана. — Они на прогулке в парке. С няней.
— Наверное, ты давно замужем, — заметила она, а я засмеялась и
сказала:
— Годы, годы и годы.
Потом мы снова замолчали и просто смотрели друг на друга. Я уже начинала
беспокоиться, потому что к чаю в доме ничего не было, а разве не для такого
случая в буфете всегда должен храниться кекс? Мы заговорили, о том, что
каждая из нас делала после окончания школы. Мери поступила в Лондонский
университет по настоянию отца и получила степень по истории, потом Диплом об
образовании. Около двух лет она преподавала в женском пансионе на севере
Англии. Я рассказала, что уехала в Италию, потом жила в Лондоне и вообще
ничего не делала. Я не решилась рассказать ей о своих надеждах получить
работу на телевидении. Теперь я видела в ее холодном рассудительном взгляде,
как ничтожны, мелки и незначительны были, по ее мнению, подобные стремления.
Она заметила:
— Я всегда думала, что ты поступишь в университет, после года,
проведенного за границей: тебе всегда удавалось то, к чему ты стремилась.
Но я не могла объяснить, почему я этого не сделала. Пока мы говорили, мне
пришло в голову, что наши жизни оказались совершенно противоположными нашим
представлениям: она собиралась рано выйти замуж и завести детей, я же думала
о независимости и интеллектуальной карьерой. Что же изменилось? Мы? Мир? Или
это просто случай?
Пока я думала, что мне надо все-таки приготовить чай, Мери спросила о моей
матери.
— Она умерла, — сказала я. — Четыре года назад, перед тем,
как я вышла замуж.
— Прости. Как печально, — сказала Мери спокойно, но нежно и
искренне. — Мне действительно очень жаль. Но после стольких лет это
можно считать неким счастливым избавлением.
— Да, — резко отреагировала я. — Благословение Господне, без
сомнения. — И тут же пожалела о своих словах, потому что она вспыхнула
и смутилась:
— Ну, это только пустая фраза.
— Я серьезно, — повторила я. — Я действительно это имею в
виду. Благословение. В ту ночь, когда она умерла, мой отец... не
знаю... — я выискивала веское клише, — мой отец помолодел на
десять лет. Правда-правда. Он бы сам умер, протянись все это дольше. А
теперь я пойду приготовлю нам по чашечке чая.
— О, не стоит беспокоиться, я не хочу, — сказала она, но я вышла
на кухню, пытаясь припомнить, что Скотты обычно подавали к чаю. Сэндвичи,
кекс, печенье — кажется, у меня был пакет печенья, — тонко нарезанный
хлеб с маслом и джем в стеклянных розетках. Я стала быстро нарезать хлеб и
раскладывать джем по розеточкам, которых у меня было две, хотя Дэвид всегда
использовал их под пепельницы. Вот они и пригодились. Я как раз отбрасывала
слишком тонко отрезанный кусок хлеба без корочки, когда снова прозвенел
дверной звонок. Еще раз мое сердце подпрыгнуло, потому что я ожидала только
одного человека. Но опять это оказался не он, а Софи Брент.
— Привет, — сказала она. — Решила вот заглянуть к вам. Не
возражаете? Вы ведь ничем сейчас не заняты? Мне нечего делать — репетиция
закончилась. Я уже видела оба фильма, не хочу смотреть их еще раз. Элвис
Пресли и
Переход Ганнибала
. Вы видели
Ганнибала
? Очень веселая штучка,
некоторые моменты просто уморительны, там, где слоны падают в пропасть, и
потрясающая девчонка-итальянка с огромнейшей грудью, которую то ли взяли в
плен, то ли еще что..., — взбежав по лестнице, она заметила Мери через
открытую дверь, — О, Боже, я не знала, что у вас кто-то есть, я не
помешаю?
— Нисколько. Это — Мери Саммерс, моя старая школьная подруга. Мери, это
Софи Брент.
— Хэлло, — произнесли обе, а я извинилась и пошла готовить чай,
слыша, как Софи вновь затараторила:
— Ненавижу встречаться со старыми школьными друзьями. Никогда не знаю,
о чем с ними говорить, и никак не могу припомнить их имена...
После нескольких ничего не значащих фраз Мери высказала предположение, что
Софи — актриса: впервые с момента своего прихода она упомянула о театре.
Ободренная, Софи принялась рассказывать ей о
Тайном браке
, о чае в зеленой
комнате, о Виндхэме Фарраре, о драматической школе и о, как она выразилась,
великолепном, потрясающем супермуже Эммы
. Когда я принесла поднос и стала
официальным участником беседы, она обратилась ко мне со своим веселым
уэльским акцентом:
— А кстати, где он, ваш муж-злодей? Я знаю, что не в театре, потому что
я только что сама оттуда.
— Я думаю, он у Питера Йитса. Кажется, они собирались вместе пройтись
по сценам Фламинео — Брахиано.
— Боже, — воскликнула Софи, — они прямо как с цепи сорвались.
И она продолжала в том же духе, не задумываясь о том, что Мэри может
совершенно не находить эти сплетни занимательными. Я беспомощно наблюдала за
ними, не в состоянии контролировать это светское событие, которое так
неожиданно произошло со мной. Софи могла быть ходячим символом актрисы:
яркая внешность, длинные распущенные волосы, красивая аккуратная одежда,
толстый слой туши на ресницах, накрашенные ногти, стройная фигура и красивое
лицо. А также — болтливость и глупость. В этом не было никаких сомнений, так
она и шла по жизни — глупая и румяная, словно яблоко. Она так часто называла
меня
дорогушей
и обращалась ко мне с такой фамильярностью, что Мери могла
принять ее за мою ближайшую подругу. Но ее манеры мне казались более
приемлемыми, чем сдержанность Мери. Я уже настолько привыкла к яркой и
легкомысленной речи, что безо всяких усилий воспринимала ее. Я очень
старалась не встать на сторону Софи: мне вообще не хотелось занимать чью-
либо сторону, поэтому я пыталась балансировать посередине. Тут же мне пришла
на ум басня Эзопа, в которой участвовали мальчик, его отец и осел,
отправившиеся в дорогу. Ни один прохожий не мог равнодушно пройти мимо и не
сделать им замечания:
О, бедный мальчик
, — кричал один, если отец
ехал верхом;
О, бедный старик
, — кричал другой, если в седле сидел
мальчик;
О, бедный осел
, — кричал третий, если в седле сидели оба;
О, какие дураки — идут, вместо того, чтобы использовать осла
, —
кричал четвертый, если они спешивались. И эти крики с постоянной
настойчивостью звучали у меня в ушах.
Софи, несомненно,
ехала верхом на осле
: она съела все в пределах
видимости, намазывая намного больше джема на хлеб, чем полагалось в
приличном обществе, роняя крошки и одновременно разговаривая, в основном о
себе. С другой стороны, Мери казалась
бредущей понуро пешком
: она ела мало
и мало говорила, и я вспомнила, что она всегда была хорошей слушательницей,
которой остальные изливали душу. Она была слишком хорошо воспитана, чтобы
проявлять невнимание к кому-либо, кого человек калибра Софи даже не заметил
бы. Мери будет нести апельсиновую кожуру много миль до урны, но никогда не
бросит ее. Иногда я говорила ей, что эта кожура сгнила бы, а она упрекала
меня, человек, заботящийся о природе, никогда не сказал бы такого.
Спустя полчаса я уже с нетерпением ожидала возвращения детей: они перевели
бы разговор в другое русло. Но погода стояла прекрасная, и они этим
воспользовались. Я чувствовала себя все более неловко, мой слух резала
разница в стилях речи, словарном запасе, чувствах и предметах разговора,
разделявшая моих гостей. Мне стало бросаться в глаза то, чего раньше я даже
не заметила бы: Софи через слово поминала Христа, а самым любимым словечком
Мери было
ужасно
; Софи гово
...Закладка в соц.сетях
