Жанр: Любовные романы
Открытие сезона
Действие романа Джойс Данвилл происходит в наши дни. Герои книги — наши
современники. Все они стремятся к счастью — влюбляются, переживают,
сталкиваются с многочисленными проблемами, пытаются найти свое место в
жизни.
Во вчерашней телерекламе я увидела Софи Брент. Мы уже не встречались
несколько месяцев, и при виде ее меня охватило смешанное чувство ностальгии
и любопытства. Это была реклама нового шоколадного торта. Софи находилась в
сверкающей чистотой кухне, глядя восторженно на этот торт; затем отрезала
кусочек и поднесла его к своим влажным, полуоткрытым в ожидании губам. На
этом реклама заканчивалась. Публике нельзя было демонстрировать крошки и
процесс пережевывания. Я очень разволновалась, как всегда, когда узнаю что-
нибудь о старых друзьях, и на меня нахлынула целая волна воспоминаний о
самой Софи и о том странном времени, о годе Гаррика, как я всегда его
называла, и который оказался поворотным пунктом, хотя я не могла бы точно
сказать, от чего к чему.
Бедная старушка Софи
, — подумала я. Ей наверняка не особенно
понравилось рекламировать торт. Впрочем, она заработала кучу денег. В Софи
(как и во мне) было нечто, что мешало ощутить к ней жалость. Мы обе по-
своему являлись великолепными примерами несгибаемости, хотя мне пришлось
преодолеть много трудностей на своем пути, в то время как она просто
улыбалась и изворачивалась, восклицала и с этаким милым смущением получала
все, что хотела. Мне нравится Софи, тут ничего не поделать. И если в этом
замечании улавливается вызывающая нотка, я совершенно этому не удивляюсь.
Этот шоколадный торт Заставил меня задуматься о прошлом, мысленно вернуться
в самое начало, к тому моменту, когда я впервые осознала, что Дэвид
действительно собрался уезжать. Я только что уложила Флору в кровать,
спустилась вниз вся забрызганная и измочаленная после ее купания и увидела,
что Дэвид возится с младенцем, попивая пиво. Он налил немного крепкого
портера и мне; это единственный напиток, который он мне позволял. Как только
я вошла, он тут же передал ребенка мне, и когда я уселась, чтобы покормить
его, думая, не мог бы он проснуться в более подходящее время, Дэвид
заговорил:
— Виндхэм прислал мне сценарий по новой пьесе Эдмунда Карпентера.
Я выслушала это заявление, ощущая легкое шевеление ребенка у своей груди: я
должна быть спокойна, думала я, или ребенка будет пучить, и мне придется
кормить его всю ночь.
— Ну и как, — спросила я немного погодя, — хорошая пьеса?
— Неплохая. Очень приличная роль.
— Какая роль?
— Послушай, Эмма, — сказал Дэвид, и услышав его тон, я еще ниже
склонила голову к ребенку. — Я действительно Ничего не могу поделать.
Нам необходимо ехать. Всего на семь месяцев, и тебе придется смириться с
этим. Я не могу позволить себе остаться дома.
— Что ты имеешь в виду:
не можешь позволить себе
? Еще на прошлой
неделе ты говорил о скорых деньгах, и я думала, что ты подписал контракт на
телепередачу в следующем месяце.
— Я не отказываюсь и от этого.
— В таком случае, — в собственном голосе я уловила тревожную нотку
приближающейся катастрофы, — ты сможешь позволить себе все, что угодно,
разве не так?
— Дело не в деньгах, — и тут вновь он произнес свои классические,
не терпящие возражений слова: — Речь идет о моей карьере.
— Право же, Дэйв, — проговорила я неестественно ровным голосом,
как того требовало присутствие малыша, — Я думаю, что на твою карьеру
не повлияет какой-то сельский фестиваль, где тебе будут платить не более
пятнадцати фунтов в неделю, да еще и ждать от тебя благодарности.
— Виндхэм говорил об оплате, — сказал он с тем загадочным видом,
который в последнее время частенько принимал.
— А как же я? — проворчала я, зная, что уже проиграла, поняв, что
материальная сторона вполне устраивает Дэйва, а значит, соответственно,
должна устроить и меня. — Как же я? Только я все устроила, как мне
снова придется таскаться по всей Англии следом за тобой?
— У тебя все отлично получится. Да и вовсе не обо всей Англии идет
речь. Мы пробудем в Хирфорде семь месяцев. У нас там будет дом, и Паскаль
поможет тебе во всем. Так будет лучше для тебя и детей. Я не стал бы
упрашивать тебя ехать куда угодно, но деревенский воздух полезен для тебя.
— Полезен для меня? — сердито воскликнула я, при этом ребенок
потерял грудь и заплакал; я снова приложила его, погладила нежную спинку и
попыталась успокоиться.
— Послушай, — сказала я Дэвиду, — давай оставим этот
разговор, сначала я накормлю Джо. Не надо его огорчать, а то я весь вечер
просижу здесь. Оставь меня в покое на полчаса, а потом мы поговорим.
— Я могу оставить тебя на всю ночь, если пожелаешь, — ответил он,
вставая и допивая пиво. — Но не стоит снова наводить разговор об этом.
Я подписал контракт сегодня утром. — И с этими словами он вышел.
Бедный Джозеф всосал немало желчи вместе с молоком в тот вечер. Потом
оказалось: то, что Дэйв сказал о контракте, было не совсем правдой. Он не
подписал его в тот момент и не мог этого сделать, пока я не дала своего
согласия. С другой стороны, решимость, которую я заметила в нем, была вполне
твердой. А как насчет моей решимости? Я ничего не могла сказать или сделать,
чтобы отговорить его. Он мог бы и подождать, пока я накормлю Джо, прежде чем
заводить разговор. Мы оба очень темпераментные и споры у нас всегда проходят
очень бурно, но у одного из нас было преимущество над другим: с ребенком на
коленях, с разбрызгиваемым повсюду молоком и с перспективой бессонной ночи,
если один из нас потеряет терпение. Но не приходится ожидать от других
людей, что они будут помнить обо всех этих условиях. Я и не ожидала, но, с
другой стороны, тоже не могла вести себя иначе. Я часто думаю, что
материнство по своим физическим аспектам напоминает любопытные недомогания
типа сенной лихорадки или астмы, которые заслуживают сочувствия на словах и
никакого серьезного лечения и которые с годами способны испортить и изменить
характер выздоравливающего. Материнство имело, конечно же, свои
положительные стороны, хотя я считаю, что некоторые люди при определенных
обстоятельствах не желают их замечать.
Хочу, однако, добавить, что даже если Дэвид бы дожидался подходящего
момента, чтобы подойти ко мне, у него ничего бы не вышло. Я была совершенно
несговорчива в то время, и мысль о переезде в Хирфорд сильно огорчила меня.
За несколько месяцев до того мне пообещали очень приятную работу диктора
новостей и объявлений в одной телекомпании, выступавшей в то время за
равноправие полов и дававшей женщинам-дикторам зачитывать последние известия
и объявлять предстоящие передачи. Мне предстояло выступить пионером на этом
поприще, и я рассчитывала преуспеть там, где остальные терпели поражение.
Эту работу добыл для меня один из моих старых друзей и почитателей (для
которого я временами работала манекенщицей еще до замужества), но, несмотря
на некоторый
блат
, все считали, что я как нельзя лучше подхожу для этой
работы. У меня яркая запоминающаяся внешность, честные глаза, и люди
автоматически верят тому, что я говорю. Вся нация будет потрясена новостями
в моем прочтении. Да и мне пришлась бы по душе такая работа: я всегда питала
страсть к фактам и разного рода
сенсациям
, и с удовольствием сочетала бы
эти интересы. Кроме того, после трех лет сидения с детьми и шитья одежды для
будущих мам, мне необходима была постоянная, интересная и доходная работа.
Я с трудом могла поверить, что замужество может лишить Меня и этого. Ведь я
уже лишилась таких высоко ценимых мною вещей, как моя независимость, мой
заработок, моя днадцатидвухдюймовая талия, мой сон, большинства моих друзей,
которые отошли от меня в результате оскорблений Дэвида, а кроме того, таких
непреходящих спутников, как надежда и ожидание. И теперь, когда будущее
начало более или менее представляться мне как конец одиночеству, меня
насильно возвратили туда, откуда все началось. Мне ничего не оставалось,
кроме стоицизма — философии, которую я начала практиковать, но которая не
приносила мне ни радости, ни удовлетворения.
Я отнесла Джо в кроватку, покормив его лишних полчаса; к счастью, он был еще
слишком мал, чтобы заметить мое настроение, хотя он все-таки проснулся позже
от газов. Потом я снова спустилась вниз и принялась в раздумьи ходить по
гостиной. Я думала о Хирфорде и карьере Дэвида, а также о Виндхэме Фарраре.
Я встречалась с Виндхэмом Фарраром всего раз, хотя знала о нем практически
все, как и каждый, имеющий отношение к театру. Но хочу сразу пояснить, что
мое отношение к театру ограничивалось замужеством, у меня самой не было
никаких особых ожиданий в этой области, хотя меня и привлекало все яркое. В
любом случае имя Виндхэма Фаррара невозможно было не знать. Он был
режиссером, и все, что он делал, неважно, хорошо или плохо, достигало
определенной цели: он был независим и никогда не принадлежал к различным
течениям, не имел ничего общего с бесчисленными театральными интригами. Но
время от времени возникал в какой-нибудь неожиданной стране с неожиданными
постановками, с плохим фильмом или удачной телепередачей, и тому подобное.
Казалось, огромное количество людей работало с ним в разное время, и все они
говорили о нем с благоговением и восхищением. Мне так и не удалось понять до
конца, был ли он интеллектуалом, или просто неудачником, или обладал какими-
то особенными способностями, позволяющими ему работать в отличной от
банальной вест-эндовской телевизионной манере. Ему удавалось выглядеть
важной и непредсказуемой фигурой, кому трудно было подражать и чьи суждения
всегда вызывали интерес; поэтому, естественно, когда я познакомилась с ним,
то сразу увидела в нем выдающуюся личность. Сама же я, по-моему, осталась
незамеченной им. Думаю, это из-за моего огромного живота: скоро должен был
появиться на свет Джо. Но я все помню.
Наша встреча произошла на одной из вечеринок, которую устраивал некий
маститый телережиссер, у которого Дэвид только что сыграл яркую и хорошо
оплаченную роль. Сама вечеринка состоялась в Хэмпстэде в квартире на верхнем
этаже с великолепным видом, открывающимся из ее окон. Мы с Дэвидом болтали с
женой режиссера, когда к нам подошел Виндхэм Фаррар: я узнала его, так как
видела в телепередаче о провинциальном театре на прошлой неделе. Что же это
за мир, где все на виду, лица любимые и забытые и те, которые вот-вот станут
любимыми? Мы вспоминали их каждый вечер, благодаря телевидению. Не
удивительно, что мне самой хотелось увидеть свое лицо на экране,
присоединиться к этой замысловатой системе, к этой ежедневной драме,
проигрываемой каждый вечер с благословения создателей программы: Софи Брент,
Виндхэма Фаррара, Дэвида Эванса, моего мужа, и той симпатичной женщины,
которой должна быть я.
В отличие от моего мужа, Виндхэм лучше смотрелся в жизни, чем на экране, где
лицо его казалось слишком крупным и бесформенным. Он был одного роста с
Дэвидом (то есть на дюйм выше меня) и плотно сложен; можно сказать, даже
толстый, если бы не ширина плеч. Внешность его была грубовата, без всякого
намека на изящество, а одежда висела на нем мешком. Он являлся полной
противоположностью нашему хозяину: утонченному, тщательно одетому
джентльмену. Я предпочитала Виндхэма, подошедшего к нам и сказавшего с
чувством собственного достоинства хозяйке:
— Привет, Кейт, познакомь меня с этим умным молодым человеком.
Та представила Дэвида, а заодно и меня. Виндхэм едва бросил взгляд в мою
сторону, пожав мне руку: глаза его слепо скользнули по моей бесформенной
фигуре, и он отвернулся. Я не винила его: я сделала бы то же самое. Я знала,
что сейчас не в форме. Он поздравил Дэвида с участием в пьесе, и они немного
поговорили об этом. Потом Виндхэм сказал:
— Поедешь со мной в Хирфорд на следующий год?
— Зачем? — спросил Дэвид.
— На фестиваль. Ты разве о нем не знаешь? Хороший новый театр. И если
мне удастся, я поставлю там несколько интересных пьес. Даже найду подходящие
роли для тебя. Ты — именно тот, кто нам нужен.
— Но я не играл на сцене Бог знает сколько лет, — сказал Дэвид.
— Ты не такой уж старый. И разве тебе не хочется играть перед живой
аудиторией?
— А как там в Хирфорде? Меня, в общем-то, устраивает все, как есть.
— Правда? А ты не чувствуешь признаков того, что играешь в вакууме?
— Как бы там ни было, у меня запланированы съемки в следующем
году, — ответил Дэвид. Он так не думал, но всегда говорил подобные
вещи. На этом они с Виндхэмом оставили тему. Проект казался мне довольно
смутным, чтобы вмешиваться в разговор, да и в любом случае Дэвиду была
Отлично известна моя позиция: провинция никогда меня не привлекала, вызывая
лишь легкое любопытство. Однако, мое мнение никогда не значило для Дэвида
очень много, поэтому, и провела собственное небольшое расследование о
хирфордском проекте, к обсуждению которого мы все чаще возвращались в
последующие недели. Как оказалось, там шло строительство нового театра, и
Виндхэм Фаррар собирался открывать там сезон следующей весной своими
пьесами. По его словам, вся затея обещала стать прекрасно организованным и
хорошо финансируемым событием: в этой связи уже упоминались имена ведущих
актеров, и по крайней мере некоторые действительно приедут. Я не особенно
горевала по поводу пятнадцати фунтов в неделю в качестве оплаты, зная, что
Дэвид сможет выжать из них и больше. Но, с другой стороны, наши расходы были
непомерно велики, поэтому нам требовалась не какая-то халтура за пределами
Лондона. Я никак не могла понять, на что уходят все наши деньги: выплата за
дом, покупка которого была единственным серьезным шагом, предпринятым
Дэвидом, и обычные текущие расходы на одежду, питание, игрушки и различные
экскурсионные поездки. Я имею в виду именно экскурсии, а не путешествия во
время отпуска: мы никогда далеко не уезжали, но часто проводили дни в
зоопарке в Брайтоне, катались по реке и устраивали уикенды в скромных
отелях. Для человека, не рожденного в роскоши, Дэвид легко тратил деньги: он
был на удивление экстравагантен и понятия не имел об экономии средств и
истинной цене вещей. Он воспитывался в бедности, я же выросла в достатке и
комфорте. Он постоянно шокировал меня своими разъездами на такси и двойными
порциями виски, и я часто думала, как же он сможет обойтись без всего этого.
Я всегда пыталась быть экономной, и это раздражало его. Грустно видеть, как
часто в домашней обстановке добродетели одного становятся проклятием для
другого. Именно его экстравагантность нравилась мне больше всего.
Теперь вам, должно быть, стали понятны причины моего отказа ехать в Хирфорд.
Я обдумывала их в ожидании Дэвида. Он никогда не отлучался надолго, хотя был
всегда легок на подъем. Моим самым сильным аргументом, должна признать, была
невозможность отказаться от идеи работы на телевидении: она казалась
великолепным решением всех проблем — хороший постоянный заработок, и всего
три рабочих дня (и вечера) в неделю. Работа была бы удачей для меня, к тому
же мне не пришлось бы оставлять дом больше, чем на пятнадцать часов в
неделю. Я считала сделку с совестью уместной, и сама мысль потерять эту
работу приводила меня в отчаянье. Я знала, что такой шанс выпадает раз в
жизни, потому что подобная работа встречается довольно редко и все места
обычно уже задолго распределены. Мое желание было естественным. Я с
нетерпением месяцами ждала работы: сама мысль о трех вечерах в огромном
официальном здании, где детский плач не мог бы достигнуть моего слуха,
поддерживала меня на протяжении всей утомительной беременности, родов и
бессонных ночей. Джозеф был сложным ребенком: я не спала толком ни одной
ночи, пока ему не исполнилось полтора года. Даже Дэвид был рад за меня,
когда мне предложили это место, и сумел сдержать свое негодование по поводу
того, каким путем оно было получено. Он терпеть не мог Боба, который все
устроил. Боб — большой толстый богатый дилетант, который добровольно принял
на себя роль моего покровителя и рассматривал меня, в свою очередь, в
качестве ходкого товара; мне он нравился и я была благодарна за проявленный
им интерес, но Дэвид считал его низким человеком. Дэвиду вообще претит все
неискреннее, основанное на связях, знакомствах и подогреваемое
подозрительной страстью. Когда бы я ни оказывалась в обществе их обоих, или
разговаривала об одном из них с другим, я всегда оказывалась в неловкой
ситуации. В каждом из них мне нравится именно то, что осуждается другим. Когда-
то в первые дни нашего знакомства Дэвид выбросил фотоаппарат Боба в окно
пивной, в знак протеста, что тот тайком снимал старого пьянчужку. Но в этот
раз даже он признавал полезность знакомства с Бобом.
Я думала обо всем этом, пытаясь примириться с жертвой, которую мне придется
принести, и в это время вернулся Дэвид. Я ожидала его прихода. Раньше мне
казалось, что он способен испытывать гнев, но через год или два я поняла,
что это не гнев, а просто брюзжание и дурное расположение духа. Радостное
возбуждение было способно продержать его вне дома хоть всю ночь, тогда как
голод, раздражение или отчаяние всегда приводили его к порогу дома. Он
вошел, с опущенной головой, засунув руки в карманы куртки, с хмурым
выражением лица: это выражение я так часто видела на экране, на
фотокарточках, за завтраком. Эта мина, когда-то наполнявшая меня ужасом, от
которого дрожали колени, а волосы шевелились на голове, а теперь означала
просто очередную семейную ссору. Он сел на наш
честерфилд
, не снимая
куртки: была холодная ночь. Я молча посмотрела на него и кивнула. Я не
собиралась заговаривать первой и надеялась, что он раскаивается и собирается
отказаться от своего решения, меняющего всю мою жизнь.
Около двух минут мы просидели в тишине: я бросала взгляды то на телевизор,
то в свою книгу, а он мрачно разглядывал ковер. Так как он продолжал
молчать, я подумала, не заметил ли он следов пролитого накануне Флорой
какао. Но когда он нарушил наконец молчание, я поняла, что мысли его были
далеки от ковра.
— Что у нас на ужин? — спросил он.
— Что бы ты хотел?
— Это означает, что ничего нет? — и не дожидаясь ответа,
продолжил: — И, ради Бога, включи камин, здесь такая холодина. Не пойму,
почему надо сидеть и мерзнуть всю ночь.
Я нагнулась и включила электрокамин.
— Я привычна к холоду, — сказала я нарочно. Я всегда хвастаюсь
перед всеми, особенно перед Дэвидом с его надуманными претензиями, своей
выносливостью. Потом продолжала: — Выбирай: яичница с беконом, котлеты,
спагетти, сосиски. Скажи, что именно, я приготовлю и принесу.
— Я знаю, тебе не хочется идти, — сказал он. — Ты ведь
смотришь эту программу?
— Нет, не смотрю. Скажи же мне, что ты хочешь, и я принесу.
Но он не хотел, чтобы последнее слово оставалось за мной.
— Я сам приготовлю ужин. Скажи, что ты будешь есть, я все сделаю.
— Я не буду ужинать, — ответила я, чувствуя раздражение: он поймал
меня той же стратегией, что и всегда. — Я сделаю тебе ужин, если ты
скажешь, что хочешь съесть.
— Ты скажи, что ты хочешь.
— Ничего. Будешь котлеты?
— Не буду.
— Тогда что?
— Ты скажешь мне, что ты хочешь, и я пойду приготовлю. И так мы
продолжали довольно долго, изливая свой холодный и усталый гнев, пока я не
отправилась на кухню жарить котлеты, потому что только так я могла
вскарабкаться на дюйм выше по грязному холму превосходства. Я очистила и
сварила фунт картошки. Таким образом мы с Дэвидом поужинали, а я получила
определенное преимущество.
Мы ели в молчании, я продолжала читать книгу. Потом, досмотрев телепередачу,
я сказала, что собираюсь ложиться спать. Я очень устала за последние дни,
особенно из-за неспокойного поведения Джозефа, которому было всего семь
недель. Мое намерение заставило Дэвида произнести:
— Право, Эмма, не стоит так кипятиться из-за переезда в Хирфорд. На что
ты злишься? Почему не хочешь ехать?
— Я вовсе не кипячусь, — сказала я, громко захлопнув книгу.
— Да нет же, кипятишься. Что ты так боишься потерять?
— Ты прекрасно знаешь, как я ждала этой работы.
— Получишь другую. Такой человек, как ты, никогда не останется
безработным.
— В Хирфорде?
— Я уверен, что мы сможем что-нибудь там подыскать.
— Ты так думаешь? Возможно, место билетерши в твоем театре, а?
— Не будь смешной, любимая. Тебе обязательно найдется работа.
— А я уверена, что там мне будет нечего делать.
— Ты сможешь приглядывать за детьми.
— Дэвид, дорогой, — сказала я, — не говори мне о детях. У
тебя нет права говорить со мной о детях. За детьми ухаживаю я, а не ты,
поэтому не будем дискутировать на эту тему.
— Не понимаю, — сказал он, после паузы, означавшей, что по этому
пункту он уступает, — почему тебе вообще понадобилась эта работа.
Пустая трата времени. Это все твое тщеславие: тебе не достаточно слышать от
меня о своей красоте, ты хочешь, чтобы вся страна пялилась на тебя каждый
вечер. Тщеславие когда-нибудь погубит тебя, и ты умрешь эгоисткой, если не
исправишься.
Сильно сказано, но мне было, чем парировать.
— А как же ты? — спросила я. — Кажется, свою игру ты считаешь
искусством? Но это не искусство, это продажа своего таланта на потребу
низменной толпе. И не говори, что ты делаешь это ради публики. Ты и все
остальные — вы просто кучка больных манией величия. Все, чего вы хотите, это
выставить свое лицо напоказ и кричать:
Вот я какой!
Больше ничего. Ну, раз
это устраивает тебя, то и я не жалуюсь. Но дай и мне заниматься тем, чем я
хочу: рассказывать всей стране о политике, о несчастных случаях на дорогах и
забастовках профсоюзов... Продолжай заниматься своей глупой саморекламой,
изливайся перед всем миром, я не возражаю.
— А почему ты должна возражать? Это я оплачиваю эти котлеты, и этот
телевизор, и это платье, которое ты носишь, и крышу над твоей головой.
— Да, — я встала, — И, видимо, поэтому мне хочется иметь
собственные деньги, чтобы я могла бросить в твое очаровательное лицо весь
этот мусор.
Я вышла из комнаты и направилась вверх по лестнице в спальню. Пока я
раздевалась, мне очень хотелось заплакать, но я сдержалась. Я вовсе не так
сердилась, как следовало бы. Мне было жаль Дэвида: ему очень хотелось
поехать, и не думаю, что ему хотелось ругаться со мной, как, впрочем, и мне.
Я почитала немного, пытаясь успокоиться. Когда он поднялся наверх, он тоже
был спокойнее.
— Давай поговорим об этом завтра, — предложил он. — Я еще не
подписал контракт. И не сделал бы этого, не поговорив с тобой.
— Я так и думала.
Он разделся и лег в постель.
— Попытаюсь поспать, — сказала я, — хоть пару часиков, пока
Джо снова не проснется.
Я закрыла глаза. Дэвид положил руку мне на бедро. Я поерзала и скинула руку.
Он снова дотронулся до меня. Я оттолкнула его еще раз, он вспылил — и я
вспылила, и мы снова принялись ссориться. Такие уж мы. Дэвид завел волынку о
прелестях деревенской жизни: как там здорово, зелено, коровки, тишина, а я
говорила ему о скукотище. Лондон был для меня всем, а мысли о природе и
ограниченном круге общения наполняли меня не меньшим ужасом, чем перспектива
потерять работу. Я затеряюсь там, в сельской глуши, затеряюсь и превращусь в
ничто.
— Хирфорд, наверное, ужасное место, — сказала я. —
Единственное
высотное
здание там — это церковь, которую я должна буду
созерцать девять месяцев подряд. Нам придется жить в грязном домишке или
неуютной квартирке. Я просто не могу вынести этого.
— Не замечал особого великолепия в этом доме, — сказал
Дэйв, — если уж говорить о красоте.
— Ну, тогда ты просто слепец, если не видишь этого, — и мы
ругались еще часа полтора. В конце концов Дэвид так разозлился, что в ответ
на очередное мое язвительное замечание о его профессии вскочил и ударил
кулако
...Закладка в соц.сетях
