Жанр: Любовные романы
Жена ловеласа
...рагамо.
В болезненных фантазиях Мэгги Мойсхен всегда представала красавицей. Почему-
то при таком раскладе предательство мужа казалось менее обидным, чем если бы
его любовница была невзрачной маленькой толстушкой. Однако в глубине души
Мэгги осознавала нереальность придуманных сюжетов. В итоге идеальное решение
пришло во сне.
На следующий день Мэгги проснулась поздно. Как и всегда на протяжении всей
совместной жизни с Джереми, ее рука потянулась на его половину кровати. Где
бы они ни жили — в Вашингтоне, еще в молодые годы, или позже — в Лондоне,
Риме, Париже, Вене или Будапеште, — Мэгги всегда спала справа от мужа.
Холод простыни бесцеремонно вернул ее из прошлого в настоящее. Каждое утро с
момента смерти Джереми, в секунды неопределенности, предшествующие
пробуждению, когда человек будто витает между сном и явью, ей казалось, что
все как прежде. А потом реальность с жестокой, неумолимой решительностью
врывалась в ее сознание. И вновь она поспешно отодвинулась от края пропасти.
Рядом никого не было.
Немного поколебавшись, Мэгги громко выпустила газы и восхитилась собственной
наглостью. Развалившись в полном одиночестве на правой стороне кровати, она
сконцентрировалась на новом, непривычном ощущении: она могла расслабиться и
никуда не спешить — впереди был целый день, и никто от нее ничего не ждал.
Ни званых обедов, ни встреч, не придется даже воевать с Эсмеральдой. Делай
что хочешь. Мэгги уже не находила свободу, уготованную ей в будущем, столь
пугающей. Заваривая чай, она занялась обдумыванием технических деталей
возмездия, которое должно было обрушиться на ничего не подозревавшую
Мойсхен.
При жизни Джереми утро было любимым временем суток Мэгги. Ее муж-жаворонок с
готовностью вскакивал с первым же пронзительным призывом будильника. А она
пила чай в постели, полулежа на подушках, и слушала плеск воды и присвист,
доносившиеся из ванной. В отличие от Мэгги, Джереми предпочитал не просто
быстро принять душ, а понежиться в горячей ванне. И любил насвистывать
старомодные водевильные песенки — такие как
Человек, который сорвал банк в
Монте-Карло
или
Бешеные псы и англичане
.
А в последнее время, —
подумала она со злостью, — он напевал венскую Fiakerlied
.
Затем он с громким хлюпающим звуком восставал из мыльной пены, и сквозь
открытую дверь ванной комнаты было видно, как он, обернув вокруг талии
полотенце, намазывает пеной для бритья свои румяные щеки. Джереми никогда не
пользовался электробритвами — Мэгги подарила ему одну на Рождество,
несколько лет назад, но она так и осталась в коробке. Иногда он выглядывал с
помазком в руке, внезапно вспомнив о каком-нибудь деле, и изрекал что-то
вроде:
Дорогая, не забудь, пожалуйста, что мой смокинг в чистке
. А потом
уходил на работу, глухо стуча по паркету каблуками начищенных туфель — в
безупречном костюме, неярком галстуке и подобранных в тон галстуку носках,
распространяя вокруг аромат своего любимого мыла
Флорис
.
Увидимся
вечером
, — говорил он обычно. Каждое утро последние двадцать пять лет.
Прихлебывая чай, Мэгги подумала, сколько уверенности людям придают ритуалы.
Джереми находил чай
Эрл Грей
в пакетиках слишком тривиальным и пил только
особый купаж, который специально доставляли для него из
Фортнума энд
Мейсона
в любую страну, где бы он ни находился. Мэгги не любила сюрпризов и
неожиданных перемен в повседневной жизни. Настоящее удовлетворение ей
приносило постоянство, неизменный статус-кво — дни, плавно, без потрясений,
перетекающие один в другой. Так будет всегда, не сомневалась она. Ей это
нравилось, и она считала, что муж разделяет ее мысли. Теперь стало ясно —
Мэгги серьезно ошибалась, но Джереми уже не было рядом. Спросить не с кого.
Слишком поздно спрашивать — и это сводило ее с ума.
Золтан появился у дверей ровно в девять. В этот раз на нем не было темного
костюма с темно-синим галстуком — униформы водителя посольства. Теперь он
больше смахивал на угрюмого ковбоя в своей клетчатой рубашке и новых
джинсах, сильно подвернутых, будто он рассчитывал еще здорово вырасти или
боялся, что они безнадежно сядут при стирке. На ногах у него были светло-
серые мокасины с тканой аппликацией — явно восточноевропейский стиль. Золтан
поглаживал усы длинным ногтем на мизинце, всегда раздражавшим Джереми.
Для
чего ему такой длинный ноготь? — бывало, спрашивал он. —
Выковыривать серу из ушей? Или в качестве отвертки?
Золтан погасил окурок.
— Миссис Моргенштерн уехала в отпуск на две недели. С сегодняшнего дня.
— Откуда ты знаешь?
— Она позвонила и сказала, что у нее остался портфель посла. Хотела,
чтобы я пришел и забрал.
— И ты ходил к ней забирать портфель?
— Да, вчера вечером.
— Как она выглядит? — не удержалась Мэгги.
— Примерно как всегда, — уклончиво ответил Золтан.
— Красивая и элегантная?
— Да, я полагаю. Она казалась усталой.
— А, ясно. — Мэгги хотела расспросить подробнее, но не
стала. — В квартире есть еще кто-нибудь?
— Только Фатима, но миссис Моргенштерн сказала, что даст ей отпуск.
Поэтому я и должен был забрать портфель вчера, пока они обе не уехали.
Фатима! Так вот где оказалась кузина Эсмеральды. Джереми спрашивал у
Эсмеральды, не знает ли она кого-нибудь, кто мог бы поработать у его
коллеги. Мэгги почувствовала приближение очередного приступа ярости. Если
Фатима работала в доме Мойсхен, значит, Эсмеральда все знала. И молчала.
Мэгги показалось, что она задохнется от ощущения невыносимой атмосферы
всеобщего заговора, окружавшей ее.
— Мы идем покупать рыбу, Золтан, — с нехорошим блеском в глазах
произнесла она. — Много рыбы.
Где бы они с мужем ни жили, Мэгги обожала рынки — в отличие от Джереми,
предпочитавшего гигиеничные, рационально спланированные супермаркеты. А она
любила поболтать с людьми, стоявшими за прилавком, особенно с деревенскими
женщинами в платках, с красными руками, пахнущими карболовым мылом. Любила
звуки, царившее вокруг радостное возбуждение, дружеские перепалки продавцов,
громкие голоса, театральные жесты, непристойные шутки, не до конца понятные
ей. В такие минуты ей представлялось, что она одна из них, обычная женщина,
а не жена посла, отгороженная ширмой протокола от реальной жизни. Одним из
самых любимых был
Нашмаркт
с рядами приземистых торговых палаток и людьми,
которые холодным ранним утром уже стояли там, зябко притопывая ногами, и пар
шел у них изо рта. Сейчас Мэгги медленно прогуливалась между рядами, с
наслаждением созерцая рыбу, грудами наваленную на прилавках. В руках она
несла очень большую корзину, но и ее было явно недостаточно. Никогда в жизни
Мэгги не была такой расточительной. Раньше она всегда тщательно взвешивала
все
за
и
против
, прежде чем купить что-нибудь, и, как бы ни был велик
соблазн, пункты
против
оказывались важнее. Джереми восхищался ее
бережливостью.
Кучи креветок и осьминогов, чьи скользкие щупальца высовывались из бумажной
обертки, были взвешены и упакованы, вместе с покрытыми радужной чешуей
скумбрией и форелью, двумя огромными омарами — Мэгги предпочла замороженных,
чтобы они не делали попыток выбраться из корзины, — и узловатыми
связками мидий и прочих моллюсков. Она улавливала излучаемое Золтаном
неодобрение, которое, казалось, в виде пара поднималось от его костлявых
плеч, оттянутых сумками. В самом конце последнего прилавка внимание Мэгги
привлек огромный карп. Складывалось впечатление, что он не попался на крючок
рыболова, а умер от естественных причин; глаза его были мутными, будто
затянутыми катарактой, а из уголков рта торчали какие-то наросты.
— Und das auch, — сказала она торговцу в переднике. Для карпа не
нашлось подходящего пакета, и Мэгги пришлось нести его к машине в руках,
бережно, как младенца. Золтан, держась на почтительном расстоянии, шел
сзади; лицо его выражало молчаливый протест. Они вместе уложили покупки в
багажник.
— Будь любезен, отвези меня к миссис Моргенштерн, — решительно
приказала Мэгги.
Ей о многом хотелось расспросить Золтана, но годы жизни по правилам
протокола не прошли даром. Джереми категорически не одобрял неформальных
отношений с обслуживающим персоналом, и его диалоги с водителем касались
исключительно дороги и погоды. Мэгги решила начать издалека.
— Кажется, может распогодиться, — сказала она, с невинным видом
рассматривая облачное марево.
— Обещали дождь на все выходные, — сухо и безжизненно возразил
Золтан.
Мэгги глубоко вздохнула.
— Ты, должно быть, хорошо знаешь этот маршрут, — рискнула она,
чувствуя себя отважной и дерзкой.
— Я хорошо знаю окрестности, да.
— Я имела в виду... Ты, наверное, очень часто бывал здесь?
— Достаточно часто, да.
— Скучно, наверное, было подолгу ждать в машине.
— Мне не нужно было ждать. Посол всегда отсылал меня.
— Ясно. — Последовала долгая пауза. — А потом звонил и просил
приехать и забрать его, когда... — Мэгги вдруг почувствовала легкую
тошноту, — освобождался?
— Да.
Еще одна пауза. Они молча сидели рядом, ожидая, когда изменится сигнал
светофора.
— А иногда ты, наверное, возил в ресторан их обоих? — Она будто
стояла на склоне горы — в том самом месте, где очень легко скатиться вниз, к
подножию.
— Иногда миссис Моргенштерн присоединялась к нам, да.
Мойсхен сидела в автомобиле! На месте Мэгги — справа от Джереми! Мэгги
опустила оконное стекло, чтобы ветер охладил горящие щеки. Золтан
припарковался с особой тщательностью. Медленно выходя из машины, она поняла
— скорее всего они с Золтаном перешли границы формального общения по
протоколу.
При входе в сводчатый вестибюль ее охватило странное предчувствие — примерно
так же, дрожа от страха и возбуждения, маленькой девочкой Мэгги готовилась
напроказить. Она оглянулась на Золтана, следовавшего за ней как преданный
телохранитель.
— Второй этаж, — монотонно пробормотал он. В его руках болтались
две сумки с рыбой, и ему пришлось вызывать лифт, нажав кнопку подбородком.
У двери, сверкавшей медной фурнитурой, Мэгги протянула Золтану ключи. В
связке было три ключа от трех разных замков, и на проникновение внутрь
понадобилось целых пять минут. Убранство квартиры во многом совпадало с
представлениями Мэгги: светло-серые ковровые покрытия, стены в пастельных
тонах, мебель в стиле бидермейер и написанные маслом картины, подсвеченные
небольшими продолговатыми, как сосиски, лампами, подвешенными над рамами.
Золтан включил свет, и несколько люстр разом ожили. В углу гостиной стоял
рояль, покрытый шелковой шалью и уставленный фотографиями в отполированных
серебристых рамках. По всей видимости, на снимках была изображена Мойсхен в
младенчестве, Мойсхен верхом на пони, Мойсхен на первом балу и Мойсхен в
день свадьбы.
В этой ретроспективе присутствовала лишь одна свежая фотография. Мойсхен в
самом деле оказалась стройной, гибкой блондинкой и выглядела на сорок с
лишним. Она сидела в одном из парчовых кресел, стоявших в ее гостиной,
скрестив тонкие лодыжки, а позади, наклонившись через спинку кресла и
положив руку ей на плечо, стоял мужчина — явно более старшего возраста.
— Ее муж? — спросила Мэгги у Золтана, который слонялся неподалеку.
— Она вдова, — угрюмо ответил он.
Мэгги отвернулась от рояля. Мойсхен была не просто красавицей блондинкой —
ее лицо казалось довольно приятным и добрым. Но приятные добрые женщины ведь
не спят с чужими мужьями, правда? Она начала распаковывать сумки.
Золтан покорно пошел искать стремянку, а потом замер рядом, пока Мэгги
выполняла свою миссию. Через какое-то время она почувствовала, что и он
вовлекся в процесс. Открывая шкафы, они обнаружили там множество элегантных
остроносых туфель, стоявших рядами. Мэгги вложила в мысок каждой туфли
мидию, покрытую водорослями. Креветок она рассовала по карманам одежды, а
мелкая кефаль была уложена в чашечки кружевных бюстгальтеров и разбросана по
всему белью.
Потом они прошли на кухню. Мэгги вынуждена была признать, что кухня очень
милая и скорее напоминала комнату с паркетным полом и размещенным в углу
маленьким креслом, перед которым стоял компьютерный стол. Мойсхен, по всей
видимости, умела управляться с непокорной мышью, вырезать, копировать и
бороздить просторы Интернета. На двери висел фартук с принтом одного из
фрагментов потолка Сикстинской капеллы.
Из Рима
, — раздраженно
подумала Мэгги. В серванте она обнаружила поставленные ровными рядами
изящные кофейные чашки, а рядом с ними — бескомпромиссно консервативный
британский чайник и жестяную банку с чаем из
Фортнума
.
— Золтан, где у нас мелкие крабы? — спросила Мэгги.
Один пятнистый краб отправился в заварочный чайник, второй — в чай, третий —
в сахарницу, а остальных она засунула в белый пластмассовый электрочайник.
Это должно было навсегда отбить у Мойсхен охоту к чаепитиям.
В ванной комнате интересного было мало. Все очень красиво — плитка,
украшенная мозаикой, вышитые полотенца для рук, но ничего личного. Похоже,
Мойсхен все забрала. Мэгги открыла зеркальные шкафчики и изучила коробочки с
таблетками и косметику. Там было полно витаминов и гомеопатических порошков.
Она открыла каждую коробочку и разместила среди таблеток по моллюску в
полосатой ракушке. Кремы на полках явно были дорогими — значит, правду пишут
в журналах, но почти все нужно было выдавливать из тюбиков. Однако одна
баночка с кремом
pour le corps
все же нашлась, и Мэгги спрятала в розовой
толще крема самую крупную раковину.
Омаров она оставила размораживаться на обеденном столе, прислонив к
серебряному канделябру. И лениво поинтересовалась, разводятся ли в тухлой
рыбе личинки мух. Или только в мясе? Золтан этого не знал, а может, что
более вероятно, просто не представлял, как по-английски
личинка
. Однако
именно он придумал развесить осьминогов на люстрах. Им обоим пришлось
попотеть — скользкие, громоздкие полипы сползали, шлепаясь на ковер, и их
приходилось закидывать обратно. Один упал Золтану на мысок ботинка. Он
застыл на месте и покраснел, но благодаря профессиональной выучке все же
сумел побороть отвращение. Мэгги едва не рассмеялась, но сдержалась, увидев
несчастное выражение его лица. Один из самых больших осьминогов с
запутавшимися в хрустальных капельках щупальцами сумел частично расправить
их и теперь практически висел в воздухе, нелепо выпучив глаза.
Оставался один вопрос: что делать с карпом? Золтан, как и все жители стран,
со всех сторон окруженных сушей, смотреть не мог на омаров и креветок,
которые, как он уверял,
пятились по тарелке задом
. Зато он с большим
почтением относился к карпам.
— Какое расточительство! — произнес он с укоризной. — Знаете,
какой хороший рыбный суп можно из него приготовить?
Но Мэгги его замечание не смутило, и она целеустремленно направилась в
спальню. Там, как она и представляла, стояла большая двуспальная кровать в
стиле барокко, с подголовником, обитым бледно-голубым шелком. Она
презрительно фыркнула и откинула покрывало. Так вот где ее мужа настигла
смерть!
— Мадам... — встревоженно пробурчал Золтан, держа на вытянутых
руках карпа.
— Положи его на кровать, — распорядилась Мэгги. Водитель осторожно
пристроил большую рыбину между украшенными вензелями простынями из белого
льна. Мэгги схватила маленькую изящную подушечку, подсунула карпу под голову
и чуть отошла назад — полюбоваться своей работой. Поправив простыни, она
громко расхохоталась. Бедный карп ужасно нелепо смотрелся в обрамлении
кружевных оборок, напоминая персонажа сказки
Алиса в Стране чудес
.
Далее Мэгги переключила внимание на стоявший в углу спальни прелестный
маленький столик из палисандра, с подобранным к нему стулом, обтянутым
гобеленом с цветочным узором. В бюро были два ряда специальных ниш, из
которых торчали конверты из сиреневой бумаги и письма. У Мэгги так и
чесались руки порыться в них в поисках неопровержимых доказательств измены
Джереми, но мешало присутствие Золтана — она спиной ощущала его строгий
пристальный взгляд. Старый снимок Джереми, на котором он был моложе и
стройнее, чем при знакомстве с Мойсхен, стоял, прислоненный к викторианской
чернильнице. Вероятно, фотография была сделана еще в Будапеште. Мэгги вдруг
охватило непреодолимое желание присесть на гобеленовый стульчик и
основательно выплакаться, но позади раздалось покашливание — Золтан протянул
ей последний пакет:
— У нас еще осталась форель.
Она поместила в каждую нишу для бумаг по форели — головы торчали наружу,
будто лошади выглядывали из стойл. На дне пакета притаился последний краб.
Мэгги аккуратно выудила его и положила на блокнот с промокательной бумагой,
вставив между клешнями фотографию Джереми.
— Вот так! — победно произнесла она. И готова была поклясться, что
в тот момент водитель прятал под усами подобие улыбки.
— Включить отопление? — спросил Золтан. Мэгги просияла.
— Да ты просто гений! — Она решила не спрашивать, откуда он знает,
где выключатель. — Думаю, нам нужно сходить куда-нибудь пообедать и
отпраздновать успех операции.
— Вы уверены, что это соответствует протоколу? — нерешительно
поинтересовался он, изумленный ее предложением.
— Я больше не жена посла, Золтан! Мы вольны делать что захотим.
Мэгги пригласила водителя в
Кёнигсбахер
. Они с Джереми очень любили этот
ресторан, который, однако, не был упомянут в его дневниках — вероятно, по
причине отсутствия в меню рыбных блюд. Зато там, к большому удовольствию
Золтана, подавали телячий гуляш. Они пили пиво из огромных кружек, и вскоре
усы водителя украсились белой пеной. Он зажег сигарету и откинулся в кресле.
Теперь наличие на его лице улыбки уже не вызывало ни малейшего сомнения.
— О, мадам, — произнес он, неспешно выпуская из ноздрей
дым, — я прямо вижу, какое лицо будет у миссис Моргенштерн, когда она
вернется!
Мэгги тоже расслабилась — пиво немного ударило в голову.
— Знаешь, Золтан... Думаю, тебе больше не обязательно называть меня
мадам
.
После обеда Мэгги отослала Золтана домой, села на автобус и отправилась в
парк
Пратер
. Ей захотелось погулять. Они с Джереми часто бывали тут по
воскресеньям. День выдался теплый и солнечный. Мэгги бродила по аллеям среди
многочисленных велосипедистов и молодых влюбленных парочек, державшихся за
руки. Она попыталась вспомнить, каково это — быть молодой, и вдруг ощутила
укол зависти. Эти создания были слишком юны для печали и раскаяния, и жизнь,
как казалось Мэгги, представлялась им чем-то вроде распахнутой двери в
залитую светом комнату. Огромное колесо обозрения властно возвышалось над
остальным пейзажем. Однажды Мэгги уговорила мужа сесть в кабинку и
посмотреть сверху на город, хотя Джереми поначалу возражал — мол, это
слишком
по-туристически
.
— Но ведь колесо обозрения — одна из главных
достопримечательностей, — настаивала Мэгги. — Есть места, где
обязательно нужно побывать хотя бы раз. — И она почему-то вспомнила
насмешливую фразу о швейцарцах из фильма Орсона Уэллса
Третий человек
,
прозвучавшую о подобной ситуации.
— Это утверждение всегда казалось мне ужасно несправедливым по
отношению к швейцарцам, — заметил Джереми. — Мы им многим обязаны
— и не только изобретением часов с кукушкой. Нам есть за что их
поблагодарить.
— Например, за хороший сыр, — поддразнила его Мэгги.
— Особенно за сыр, — улыбнулся он.
После аттракциона они пошли ужинать в ресторанчик
Хойриге
, пили там
кислое, зеленоватое молодое вино и ели сосиски с квашеной капустой. Мэгги
тогда подумала — как же ей повезло иметь возможность путешествовать и
открывать для себя простые, приятные мелочи, отличающие каждое место на
карте от других, в компании высокого красавца мужа! Рядом с Джереми она
иногда забывала о своем английском происхождении, ощущая себя гражданином
мира. В такие минуты ей было жаль сестру, чья жизнь, по мнению Мэгги, была
скучна и монотонна.
По возвращении в резиденцию Мэгги увидела там Эсмеральду — та выгружала из
такси множество пухлых тюков и чемоданов. У водителя был раздраженный вид —
ему явно не дали чаевых.
— Донна Маргарида! — театрально воскликнула Эсмеральда, прижав
руки к груди. Как и следовало ожидать, она была в черном.
Мэгги знала, что от нее требовалось, и обе женщины бросились друг к другу в
объятия. У Мэгги увлажнились глаза, пока Эсмеральда всхлипывала у нее на
плече. После этой интерлюдии, соблюдя все формальности, повариха вытерла
глаза большим чистым платком и стала собирать свои сумки в одно место. Мэгги
помогла перенести все в лифт.
— Не могу простить себе, что не была на похоронах. — Эсмеральда
начала бесконечный монолог, пропитанный угрызениями совести. — Что бы
обо мне подумал господин посол?
Далее шел пересказ всех чувств, пережитых Эсмеральдой, — начиная с того
момента, как она услышала печальную весть, уже не успевая на похороны, и
заканчивая самыми разнообразными эмоциональными реакциями ее многочисленного
семейства и бессонными ночами, наполненными мыслями о бедной донне
Маргариде, которая осталась в Вене одна-одинешенька и наверняка плохо
питалась.
— Зато, — ликующе воскликнула она, — я привезла вам вашу
любимую бакальяу!
Любовь Мэгги к португальской треске была сильно преувеличена Эсмеральдой,
которая всеми правдами и неправдами старалась почаще включать это блюдо в
меню. Джереми любил поддразнивать этим жену, и португальская рыбка стала в
их семействе одной из излюбленных тем для шуток. Мэгги покорно изображала
радость, пока Эсмеральда распаковывала чемоданы, ровными рядами выкладывая
на кухонный стол пакетики и пластиковые контейнеры
Тапперуэр
.
Джереми частенько жаловался, что Мэгги не умела обращаться с обслуживающим
персоналом — с тех самых пор, когда она, будучи еще невестой, однажды
побывала с ним на приеме в богатом доме. Там слуга в белых перчатках ловко
менял тарелки, а она каждый раз смущенно говорила
спасибо
. Потом муж со
строгим видом объяснил ей, что официантов нужно воспринимать как невидимок.
Та же история повторялась с определенной к ним прислугой на каждом новом
месте. Однако все они, безусловно, уважали Джереми, а к Мэгги относились с
искренней нежностью, отмечая ее природную доброту и нежелание причинять
другим беспокойство. Однако очень скоро прислуга получала полную власть над
хозяйкой дома, и ей лишь оставалось притворяться, что это она выбирает меню
или отдает приказания.
Эсмеральда вообще относилась к Мэгги как к капризному ребенку, позволяя себе
бесцеремонно критиковать ее наряды и отправляя переодеваться, если костюм,
по ее мнению, не годился для официального приема. На кухне португалка
господствовала безраздельно. Иногда, проведя вечер вне дома, Мэгги на
цыпочках прокрадывалась туда и заглядывала в холодильник в поисках напитка
или чего-нибудь съестного, а через пару минут в дверях показывалась
Эсмеральда в цветастой ночной рубашке, с навитыми на бигуди волосами, и
озабоченно интересовалась, чего желает донна Маргарида. Именно поэтому Мэгги
убедила Джереми попросить в министерстве иностранных дел официального
разрешения устроить маленькую кухоньку наверху.
Казалось, будто на кухне у Эсмеральды все предметы имели глаза; ряды ковшей
над плитой, медные кастрюли, хрустальные фужеры для приема гостей, перчатки-
прихватки с подписанными пальцами... все они шпионили за Мэгги, считая ее
незваной гостьей в идеально упорядоченном мире, созданном поварихой. Мэгги
почти слышала их упреки. Кухня, казалось, следует за ней затаив дыхание.
Эсмеральда педантично планировала, как упаковать хозяйские вещи.
Распорядилась начать с прихожей и гостиной и сообщила, что уже договорилась
с Ширли насчет перевозки. Затем они займутся личн
...Закладка в соц.сетях
