Жанр: Любовные романы
Искушение страстью
...mdash; Я три раза встречалась с ним по поводу Готье.
— Опять этот Готье! Вы просто... Я вас слушаю, Мадлен.
— Я подумываю приобрести пай или акции клиники.
— Странная идея. Вы что, решили заболеть?
Клара рассмеялась, а Мадлен угрюмо смотрела на нее и продолжала:
— Это очень серьезно. Мишель Кастекс обещал поговорить с вами. Надо
высвободить капитал... И поскольку вы всем управляете...
Она говорила плаксивым, почти испуганным голосом, но Клара знала, что, как
только речь заходила о младшем сыне, Мадлен становилась упрямой. Откладывать
объяснение дальше было нельзя.
— Вы хотите сама управлять вашим состоянием? — спокойно спросила
Клара. — Со своей стороны я не создам вам в этом препятствий.
— Вовсе нет! Я ничего не понимаю в денежных делах, я полностью доверяю
вам. Я хотела бы только...
— Да-да, я вас поняла. Назовите сумму. Услышав цифру, пораженная Клара
подалась вперед.
— Боже правый! Да вы хотите купить целый больничный комплекс!
— По-вашему, это слишком много?
— Не знаю... Что вы собираетесь с этим делать?
— Подарить Готье. Это будет мой свадебный подарок.
— Отличная идея! Но будем разумны. Подумаем и о других ваших детях.
Существуют законы, каждый имеет право на свою обязательную долю, и это надо
уважать...
Мадлен согласно закивала головой, счастливая, что убедила свекровь взять
дело в свои руки.
— Я постараюсь, — пообещала Клара.
Эта фраза ни к чему ее не обязывала, зато теперь у нее были развязаны руки.
Она частично удовлетворит Мадлен, как можно больше ограничивая убытки от ее
пристрастия к младшему сыну. Откинувшись в кресле, она спокойно улыбалась, и
тут голос Даниэля принес желанное разнообразие.
— Можно к тебе, бабушка?
Дверь была открыта, но он не решался переступить порог, и Клара сделала ему
знак войти.
— Я очень рада, дорогой!
Молодой человек вежливо улыбнулся Мадлен и устроился на большом пуфе у ног
Клары. После отъезда Винсена он стал чаще других заходить к ней. Время от
времени, внося немного оживления, приходила Мари с детьми, да иногда между
двумя ночными дежурствами в больнице появлялся Готье. Но чаще всего Даниэль
оказывался между тетушкой, с которой не о чем было говорить, и отцом,
который говорил с ним только о будущем. Поболтать можно было только с
Кларой, и Даниэль снова полюбил дискуссии. Успехи в учебе изменили его.
Красноречивый, интересующийся всем, наделенный прекрасной памятью, он мог бы
показаться легкомысленным, если бы не дипломы, которые он с такой легкостью
получал. Став лучшим выпускником Политехнической школы, он поступил в
Национальную школу администрации; учение и там было ему в радость.
— Твой отец вернулся?
— Нет еще. Но когда вернется, приготовься слушать похвалы генералу де
Голлю. Как всегда!
— Ох уж эта алжирская история... — скучающе вздохнула Мадлен.
Раздраженные, Клара и Даниэль одновременно посмотрели на нее.
— Национальное собрание проголосовало за срочное введение войск, —
напомнил Даниэль.
— Возможно. Только от политики у меня голова идет кругом, —
вставая, ответила она.
Разочарованная, что разговор будет не о Готье, она сослалась на
незаконченную вышивку и ушла.
— Как хорошо, что ты пришел, — проворчала Клара, — ты избавил
меня от нее!
Протянув руку, она взъерошила волосы Даниэля.
— Ты что, к экзамену не готовишься? — пошутила она.
Он постоянно проходил какие-то конкурсы и, казалось, вечно что-то учил.
— Я решил сделать перерыв... Бабушка, а кто это прислал тебе розы?
— Твой кузен. Очень мило с его стороны, он всегда так галантен.
Даниэль ничего не ответил: последние слова его смутили. Четыре года назад он
видел Алена с Жаном-Реми в парке Валлонга и с тех пор в его присутствии все
время испытывал неловкость. Даже с братом он больше не разговаривал об этом:
Винсен не хотел, чтобы кто-то обсуждал Алена.
— Скорее бы лето, тогда мы поедем туда, — вздохнул он.
Клара поцеловала внука в висок: так она всегда делала, когда они еще были
детьми. Незаметно для себя Даниэль сказал очень важные слова: Клара
надеялась, что Валлонг будет всегда прибежищем для всей семьи, ее связующим
звеном. Что станет с Морванами после нее? Шарль не возглавит семью, это
точно. Вырастив детей Эдуарда, он исполнил долг, но сделал это неохотно и
только потому, что к этому принудила его Клара. Всецело отдав себя семье,
она заключила с ним сделку. Нет, вслух ничего не было сказано, но все-таки
договор был заключен. Молчание скрепляло Клару и Шарля гораздо сильнее, чем
любые клятвы.
Поежившись, Клара набросила на плечи шаль и улыбнулась Даниэлю. Она не была
уверена, что Шарль сможет молчать до конца. Если однажды ненависть возьмет
верх над разумом, семья будет обречена, и тогда окажется, что Клара так
долго и отчаянно сражалась ни за что. Нет, пока она жива, она будет
сохранять свой клан.
— Бабушка, ты где-то далеко, — ласково проговорил Даниэль. —
О чем ты задумалась?
Голубые глаза Клары встретились с ясными глазами молодого человека.
— О вас, дорогой мой, о вас...
Но мысли ее были не только об этом.
Шарль ходил, по кабинету и составлял начало новой речи. Сильви ушла
несколько часов назад, и он сразу же погрузился в работу — так легче
забыться. О Сильви напоминала только запись в ежедневнике:
16.00 Мадам
Уилсон
.
— ...правосудию нужны доказательства, а не туманные презумпции,
которые... нет!
Он не мог сосредоточиться и, только остановившись, понял, что очень устал.
Часы на столе показывали восемь вечера, секретарши уже ушли, в конторе было
тихо. Скоро на авеню Малахов подадут ужин. Шарль хотел было позвонить
матери, предупредить, что не придет, но передумал. Его не привлекал одинокий
ужин в кафе поздним вечером. Да и дело было несрочным.
Шарль машинально выглянул на улицу. Там уже зажигались фонари, по тротуару
куда-то спешили люди. Где-нибудь в Париже Стюарт, наверное, рассказывает
Сильви о поездке. Пытается ли он развеселить ее? Очаровать? Он не боится,
что, оставшись одна, она ему изменяет?
Подавив вздох, Шарль отошел от окна. Он сложил бумаги, написал короткое
послание своему поверенному. Мысль о Сильви была навязчивой, он не мог ее
отогнать.
Я состарюсь один, умру один... Если где-то есть рай, я хочу встретить там
Юдифь
.
Вот только веру в это он потерял.
Зачем верить? Что изменится? Все равно ад для меня гарантирован
.
В детстве Клара учила их Закону Божьему и десяти заповедям, которые он не
соблюдал. Он не смог подставить вторую щеку, он поддался жажде мести. И если
есть божественное правосудие, то он будет наказан и никогда не встретится с
той, которую любил больше всего на свете. Редкое, неповторимое чувство.
Огромная всепоглощающая любовь, — и только с Юдифью он познал, что это
такое, и эта любовь изначально толкала его на крайности. То, что он
испытывал к Сильви, имело лишь отдаленное сходство с той страстью, которую
вызывала в нем жена двадцать лет назад. И такую силу чувству придала не ее
трагическая гибель: каждый раз, обнимая Юдифь, живую, вне опасности, он
дрожал в упоении. Отречься от нее, заменить ее кем-то — значит, предать ее
память, и он должен построить последний оплот против забвения. Сыновья почти
не помнили мать, а он готов был кричать от боли при мысли о ней. Стоило ему
закрыть глаза и сосредоточиться, как перед ним возникала она: ее лицо, ее
запах, ее жесты. И ее взгляд, в котором Шарль терялся, с наслаждением
утопал. Он любил ее до головокружения, даже в повседневной жизни. Страдания,
годы и разлука не остудили эту любовь, а просто скрыли глубоко внутри него.
Он мог разбередить рану в любое время по своему желанию.
— Без тебя никогда, — вполголоса сказал он.
Быть счастливым с другой? Никогда. Ему не нужна ни капля счастья, ни
половина счастья. Он даже думать об этом не хотел. Особенно о том, что Юдифи
навсегда тридцать лет, а ему скоро пятьдесят.
Сделав несколько шагов к панели, скрывающей сейф, он привычным жестом
отодвинул ее. Если надо, он заставит себя вновь и вновь перечитывать эти
строки, и это лучший способ не сдаться. Он взял наугад блокнот, открыл его.
Однажды у него не останется выбора, он и так зашел слишком далеко.
Он отвратителен мне до тошноты. Твое возвращение будет ему худшей карой, он
это знает, но это сильнее его. Однажды утром ты появишься на дороге, как в
том фильме — помнишь — ты будешь как все, кто возвращается с войны. Я все
время жди тебя, каждую минуту надеюсь, убеждаю себя, что ты в пути и успеешь
спасти меня. Но то, что люди рассказывают о побегах, очень страшно, я не
должна желать твоего скорейшего возвращения. Шарль, мне не хватает тебя, как воздуха и воды, но не бунтуй, не
давай им повода еще больше терзать тебя. Я не хочу, чтобы ты
страдал. Держа блокнот в руке, он, задыхаясь, прислонился к стене. Страдать? Он
помнил лицо немецкого офицера, который превращал в бесконечную пытку недели
в мрачной крепости. Шарль думал, что Юдифь и их дети в безопасности, в
Валлонге, и это придавало ему силы, и он все терпел. Или почти все.
Я не
хочу, чтобы ты страдал
. Интуитивно — они ведь чувствовали друг друга — она
предвидела опасность, нависшую над ним: даты совпадали. Она догадывалась,
что он сходит с ума в клетке, что он на грани. А у него не было никаких
предчувствий, ничто его не тревожило: он был слишком занят своим выживанием.
Тогда как Юдифь сама была на краю пропасти.
Он перевернул страницу. Строки запрыгали.
В эту ночь тебя особенно не хватает. Мне стыдно писать об этом. Ты
мне все открыл, все подарил, а теперь осталась только пустота и страх. Я
хочу вдохнуть твой запах, запустить пальцы в твои волосы, услышать твое
дыхание, а потом прижаться к тебе и обнять всего. Мы будем строить планы на
будущее, ты будешь говорить тихо-тихо —
я обожаю твой
голос, —
и я буду уверена, что рядом с тобой мне ничего
не грозит. Обними меня, Шарль, защити меня, ты же клялся. Блокнот мягко упал на ковер. Зачем он заставлял себя это читать? Что хотел
доказать? Что боль еще жива? Она и так терзала его каждый день! Юдифь давно
умерла, нет могилы, к которой можно припасть, но он все равно любил ее.
Тогда зачем мучить себя? После всего, что он преодолел, единственное, что
ему оставалось, — это как можно страшнее отомстить за нее.
Нет, не только, сыновья должны узнать всю правду...
Признания, запертые в сейфе, ждали своего часа, это будет последнее
откровение.
Подонок...
Ненависть была неизлечима, как горе, и он удивился, как до сих пор жил с
этими двумя чувствами. Борясь со слезами, Шарль нагнулся и гневно схватил
блокнот. То, чего не смог выбить из него немец, каждый раз выбивали слова
Юдифи. Он не мог встать, а только опустился на колени и, обхватив голову
руками, зарыдал.
Через несколько минут зазвонил телефон, и Шарлю показалось, будто он
проснулся от кошмара, отчаяние душило его. Еще никогда ему так сильно не
хотелось отказаться от задуманного и уйти вслед за призраком жены, найти
его, где бы он ни был. Поднявшись с ковра, Шарль одной рукой взял трубку,
другой поправил галстук.
— Это ты, Шарль? У тебя странный голос... Уже поздно, я не думала, что
ты здесь! Стюарт не прилетел этим самолетом, я нашла дома телеграмму, он
задержится еще на неделю. Я тут подумала... Если у тебя нет планов, мы могли
бы поужинать вместе.
Он сомневался лишь мгновение: в голове у него не было мыслей, он крепко
вцепился в трубку.
— Буду у твоего дома через десять минут, — пробормотал он.
В конце концов, общество Сильви — это лучше, чем тишина и демоны из
прошлого. Он имел право на эту маленькую слабость: ему был так нужен отдых.
IX
Париж, 1961 Клара выглянула из окна будуара: в саду, на траве, играл Сирил. Специально
для правнуков она распорядилась убрать розовые кусты с опасными шипами,
насыпать песок вместо гравия и отныне ограничиться газоном с простыми
цветами. Садовник высадил тюльпаны, анютины глазки и люпины и все время
подсеивал траву на лужайку.
Поддавшись на уговоры бабушки, Мари с двумя детьми переехала из своей
квартиры обратно на авеню Малахов. Она была очень загружена работой в
конторе Морвана-Мейера и понимала, что детям необходимо окружение семьи, тем
более, в самом центре Парижа у них будет сад.
Вздохнув, Клара снова погрузилась в счета. Ей было почти восемьдесят, и
цифры уже не так увлекали ее, но капитал Морванов крепко держался на плаву,
несмотря на обрушения и колебания биржевого курса. Она с удовлетворением
отметила, что уже несколько десятилетий отлично ведет финансовые дела,
несмотря на войны. Несколько месяцев назад умер ее друг и нотариус Мишель
Кастекс, Клара очень скорбела; его преемнику она не очень-то доверяла,
однако в делах по-прежнему была полная ясность, никаких убытков, наследство
распределено. С годами заработки Шарля становились все больше: он расширил
контору, пригласил группу адвокатов, а Мари взял как полноправного
компаньона. Конечно, за ужином их разговоры о делах утомляли, но Клара
предпочитала, чтобы сын думал о работе, а не предавался мрачным
воспоминаниям.
— Шарль, мой милый Шарль... — пробормотала Клара.
Она с бесконечной печалью смотрела, как стареет сын, и бессознательно
переносила свою любовь на Винсена. Ручка замерла в воздухе, Клара задумалась
о любимом внуке: со временем он стал вылитый Шарль. У него, как и у его отца
в том же возрасте, было уже трое детей — совсем недавно родился маленький
Лукас. Да, трое детей и жена дивной красоты, многообещающее начало карьеры,
внешность героя-любовника — к сожалению, на этом сходство с отцом
заканчивалось. Если Шарль рядом с Юдифью познал безграничное счастье, то о
Винсене так нельзя было сказать. Его чувства к Магали не вызывали ни
малейшего сомнения, он любил жену больше всего на свете, только вот она все
никак не могла приспособиться к новой среде. После пяти лет замужества она
так и не привыкла к своему новому положению. Когда Винсен устраивал приемы в
Валлонге, она приходила в смятение, бросалась за помощью к Алену (казалось,
только он и мог как-то ее успокоить), но неизбежно совершала какую-нибудь
оплошность и впадала в истерику.
Уже больше десяти лет Клара еженедельно созванивалась с Аленом, и теперь тот
рассказывал ей о курьезных случаях, связанных с Магали. Например, однажды
она уронила блюдо и, встав на четвереньки, начала оттирать ковер, пока
Изабель не отняла у нее губку, а гости в это время смотрели в другую
сторону. Конечно, Винсен о такого рода деталях умалчивал. Клара обычно
звонила ему на работу, и он бодрым голосом убеждал ее, что его жизнь
счастливая и безоблачная. Он не мог признать правоту тех, кто предупреждал
его и предсказывал, что Магали никогда не станет светской дамой. Самым
худшим для Винсена было уронить себя в глазах отца, поэтому он ничего и не
рассказывал. Увы, молчание не делало его счастливей.
Клара еще раз взглянула, как Сирил играет мячом в саду. Она столько часов
провела в этом будуаре, думая о семье и о том, как ее лучше обеспечить.
Беззаботная юность давно стала лишь далеким воспоминанием, к которому она
почти никогда не возвращалась. В те времена Анри занимался Эдуардом, а она
радовалась прелестному мальчику Шарлю.
Эдуард... О ком она не хотела вспоминать, так это о нем. Только не Эдуард!
Раз в год она ходила с Мадлен на кладбище Эгальера, и этого ей вполне
хватало; стоя у семейного склепа, она всякий раз удивлялась, как до сих пор
не сошла с ума. Наверное, она в самом деле непоколебима. И несокрушима.
Шестнадцать спокойных лет... Бог взял, Бог дал... пусть бы так было
дальше...
Могла ли она сделать что-то по-другому, избежать некоторых драм? Нет, она
поняла все слишком поздно. Да у нее и не было всех карт в руках. Даже Мадлен
и та ничего не заметила.
— Мой дорогой Шарль... — вполголоса повторяла она.
Но никто ничем не мог помочь ему, ведь он отказывался забывать.
И он прав: забыть это невозможно...
Шарль часто обращался к Кларе с просьбой организовать званые ужины,
приглашал туда судей, политиков, промышленников; и как только раздавался его
чарующий низкий голос, как только он обводил приглашенных взглядом светло-
серых глаз, женщины млели. И Клара по-прежнему вопреки здравому смыслу
надеялась, что когда-нибудь одна из них сможет исцелить его от воспоминаний.
Сильви почти достигла цели, только она слишком рано появилась в его жизни, а
теперь, после стольких лет, быть может, Шарль захочет, скорее, любви, а не
мести, ведь и он всего лишь мужчина.
Звук открывающейся двери напугал ее, но тут же она улыбнулась Даниэлю.
— А вот и мой большой мальчик! Ну-ка расскажи, как прошел первый день в
министерстве?
— Бабушка, там все так солидно... У меня красивый кабинет, весь
позолоченный, на стене портрет де Голля, — кстати, папа был бы в
восторге, — а на столе куча бумаг. Чтобы куча стала меньше, надо все
это подписывать не глядя.
Это была шутка: он был доволен, что получил такой высокий пост, он был
слишком молод, но его назначили из-за многочисленных дипломов. Шарлю даже не
пришлось подключать знакомства: имени Морван-Мейер и блестящей учебы
оказалось вполне достаточно.
— Ты теперь так занят. Наверное, не сможешь сходить со мной в оперу?
— Смогу, конечно.
— А на вернисаж в субботу? Твой брат в Валлонге, и у меня остался
только один рыцарь — ты.
Даниэль не разделял интереса Винсена к живописи и музыке, но очень гордился
бабушкой и считал почетным долгом сопровождать ее, когда она попросит. Клара
показала ему приглашение, и Даниэль, онемел, прочитав имя Жана-Реми.
— Я так им восхищаюсь, — продолжала Клара. — Мне так нравится
картина, которую подарил твой отец. Я не удержалась и купила еще одну в
Валлонг. Знаешь, а ведь это еще и выгодное вложение: живопись растет в цене!
Не отрываясь от глянцевой бумаги, Даниэль произнес какую-то фразу. Он был
равнодушен к талантам Жана-Реми, для него художник был тем мужчиной, с
которым Ален состоял в непристойной связи. Эту тайну он открыл только
Винсену и никто больше не должен об этом знать, особенно Клара! И тем более
их отец: он и так вечно нападает на Алена, так уж лучше не давать ему
лишнего повода. Даниэль не выдавал Алена, хотя и не одобрял его поведения.
— Обожаю художников, — продолжала Клара. — А ты?
— Нет...
— Но этот очень милый, ты его знаешь, он же был у нас в Валлонге!
Помнишь? У него красивые голубые глаза. Он утонченный и образованный
человек. Я люблю его живопись. Не только пейзажи, но и портреты: они
такие... живые.
Даниэль не отвечал и с ужасом думал, что на портретах может оказаться Ален.
— Что-то ты невеселый, — озабоченно сказала Клара. — Эта
учеба тебя вымотала. Надо интересоваться окружающим миром, хотя бы вот
живописью.
Она давала внуку добрые советы, но прекрасно знала, что он не будет таким же
приятным спутником, как Винсен.
— Иди переоденься, — сказала она, похлопав его по руке. — На
премьеру в оперу всегда надевают смокинг...
По-мальчишески улыбнувшись, молодой человек поймал руку бабушки и поцеловал
кончики пальцев. Этот внезапный жест тронул Клару до глубины души.
Шанталь наконец закрыла дверь и, выждав немного, рассмеялась.
— Боже мой! Ну и мать у тебя! — воскликнула она, переводя дыхание.
Готье держал на руках спящего ребенка и только грустно ответил:
— Я знаю...
Он нежно гладил светлые и еще очень тонкие волосики новорожденного.
— Отнеси его в кроватку, и осторожно, смотри не разбуди, —
проговорила она.
Они вместе пошли в комнату по широкому коридору. Квартиру на бульваре Лани,
поблизости от Булонского леса, подарили им на свадьбу родители Шанталь. В
свою очередь Мадлен преподнесла сыну в подарок пай в клинике Нейи. Готье там
не работал, но уже являлся акционером с солидным капиталом.
— Она так тебя обожествляет, это даже смешно! — добавила Шанталь,
задергивая занавески.
Готье положил маленького Филиппа на животик, накрыл голубым одеяльцем.
— Не знаю, как брат с сестрой еще не возненавидели меня, —
вздохнул он. — Мама их просто не замечает. И так во всем: она балует
наших детей, а на Сирила и Лею почти не смотрит.
Раз в неделю к ним на чай приходила оживленная и улыбающаяся Мадлен,
увешанная подарками; она была без ума от Поля, которому исполнился год и три
месяца, а теперь и от маленького Филиппа, родившегося десять дней назад.
Мадлен вела себя так, будто они были ее единственными внуками и только Готье
подарил ей счастье стать бабушкой.
— Ну, что, трудно быть любимчиком? — пошутила Шанталь.
— Очень...
Из детской они вернулись в гостиную, там стояли тарелки с крошками: это
Мадлен не могла устоять перед печеньем. Среди игрушек спал, свернувшись
калачиком, Поль, он отодвинулся подальше от огромного плюшевого медведя —
сегодняшнего подарка Мадлен. Готье устроился на кожаном диване, и Шанталь
тут же прижалась к нему. Она радостно вступала в единоличное владение мужем
после ухода свекрови и, кроме того, обещала себе не делать различия между
детьми, особенно если у нее их будет много.
— Мари чересчур независима для нерешительного маминого
характера, — задумчиво проговорил он. — А Алена она просто держит
за строптивца, хоть он отличный парень.
— А ты?
— Я был дипломатичней, чем они, более податливый и, кроме того,
младший... Я хотел, чтобы меня никто не замечал, особенно Шарль!
— Почему? Он был такой страшный?
— Ну, скажем так, никто не хотел его сердить. Рискнул только Ален, и
теперь они на дух друг друга не переносят.
— И все равно я тебе завидую, у тебя большая семья, а единственной
дочерью быть очень трудно. Когда я вижу вас в Валлонге, всех вместе, то
понимаю, как вам повезло. Вы так близки.
— Да, мы всегда были как родные, а не как кузены. И мать у нас была
одна — Клара! Но это некрасиво по отношению к маме...
Он очень старался, но не испытывал настоящей любви к Мадлен и всегда
чувствовал себя виноватым.
— Ладно, забудем о твоей маме до следующей недели, — предложила
Шанталь. — Расскажи лучше, что там сегодня в операционном блоке. И
вообще, что нового в больнице.
Ее отпуск по рождению ребенка заканчивался, и ей не терпелось скорее
вернуться на работу. Готье поддерживал жену: он знал, что она не может
оставаться в четырех стенах, но родители Шанталь доводили дело даже до
скандала. По их мнению, молодая мама должна была сидеть дома, и профессор
Мазойе изводил зятя всякий раз, когда встречал его в коридорах больницы Валь-де-
Грас. Готье нежно взял ладонями лицо жены и поцеловал в губы.
— Я люблю тебя, — сказал он и обнял ее.
Он знал: у Шанталь хватит характера, чтобы работать и воспитывать детей, и
он пообещал себе сделать все, чтобы облегчить ей жизнь. Чего он не хотел,
так это чтобы она вдруг стала хоть в чем-то похожей на Мадлен.
Винсен сошел с поезда на Лионском вокзале и первым, кого он увидел, был его
отец. Высокий и стройный, в темно-синем пальто, Шарль по-прежнему был
элегантен и выделялся в толпе. Винсен очень обрадовался и, глядя, как Шарль
идет по перрону, испытывал гордость, что был его сыном.
— А вот и ты! — воскликнул Шарль. — Наши железнодорожники
всегда точны... Как доехал? Надеюсь, еще не успел пообедать? Тогда приглашаю
тебя в
Голубой поезд
.
Под высокой стеклянной крышей вокзала они поднялись по лестнице в знаменитый
ресторан с фресками в стиле Бэль-Эпок. Шарль заказал отдельный столик, и они
довольно переглянулись.
— Ты хорошо выглядишь, похоже, тебе нравится жизнь в Провансе.
— Ты тоже в отличной форме...
Это был не дежурный комплимент: Винсен говорил искренне. В пятьдесят два
года отец остался таким же прекрасным и безутешным; в каштановых волосах
стало больше седых прядей, а горькую улыбку подчеркивали две морщины, в
углах рта, но взгляд был по-прежнему ясным и, кроме того, сохранилась
привычка заказывать галстуки под костюмы.
— Я вызвал тебя по важному делу. Жаль, что ты не взял жену.
При упоминании о Магали Винсен содрогнулся: она наотрез
...Закладка в соц.сетях
