Искушение страстью

Аннотация

Этот современный роман, сохранивший лучшие традиции литературы XX века,
охватывает широкий круг исторических и политических событий, в которые
оказывается втянутой семья Морванов.

I

Валлонг, 1945
Клара вздрогнула: до нее донесся звук выстрела, сильно приглушенный толстыми
стенами. В изголовье кровати она нащупала выключатель грушевидной формы и
судорожно на него нажала. Из темноты высветилась привычная обстановка: два
бержера, обитых шелком цвета слоновой кости, стол, покрытый скатертью с
оборкой, тяжелые узорчатые занавески и маленький дамский столик, где она
писала письма.
Привстав, Клара прислушалась, но дом снова погрузился в тишину. Уверенная,
что выстрел ей не почудился, Клара поспешно накинула халат и устремилась к
двери. У нее было не просто предчувствие, а уверенность, что произошла
трагедия и сейчас перед ней предстанет тот ужас, которого она так боялась и
мучительно ожидала уже столько времени, что привыкла жить в гнетущей
тревоге. Она точно знала, что однажды, днем или ночью, случится
непоправимое, — и вот этот момент настал.
Наверху лестницы ей стало дурно, и она чуть было не повернула назад, но,
крепко вцепившись в перила из кованого железа, ступенька за ступенькой,
начала спускаться. Сейчас она не могла позволить себе обморок. Сердце сильно
билось, но она не стала возвращаться за лекарством. От этих пилюль все равно
мало толку: Клара не была больна, а лекарство принимала, чтобы успокоить
семью. Годы войны были тяжелыми, и не только из-за лишений. У каждого свое
горе.
Большая передняя была погружена в полумрак ночников: каждый вечер, прежде
чем подняться в спальню, Клара сама зажигала их. Под ее босыми ступнями
плитка пола казалась ледяной. Она глубоко вдохнула, чтобы набраться
храбрости, и, приблизившись к кабинету Эдуарда, вошла туда без стука.
Сначала она увидела Шарля: он стоял неподвижно посреди комнаты. И почти в
тот же момент заметила Эдуарда: с залитым кровью лицом и остекленевшим
взглядом, распластавшийся на столе, на бюваре, он был уже неузнаваем. Здесь
же, рядом с чернильницей, был револьвер.
— Господи, — чуть слышно выдохнула она, — это случилось!
Ее дыхание больше походило на хриплые рыдания: она отчаянно старалась не
потерять контроль над своими словами и действиями. Даже для нее удар был
слишком силен. Шарль пошевелился, но она остановила его движением руки.
— Может быть, есть письмо? — начала она. — Ну, что-нибудь,
что объясняло бы...
Она приблизилась к младшему сыну и прильнула к нему в напрасной надежде на
поддержку.
— Мама, — шепнул он, — мне надо тебе сказать...
Он сомкнул руки у матери на затылке, не давая ей смотреть на Эдуарда, но та
сопротивлялась с удивительной силой.
— Нет, ничего не говори, молчи, Шарль, умоляю тебя, молчи!
Сын бессильно посмотрел на нее, и она поняла, что ее авторитет все еще был
непререкаем.
— Последнее время твой брат был в депрессии, он подолгу просиживал
здесь, — четко произнесла она. — Мадлен это сводило с ума и детей
тоже. А я ничем не могла помочь. Ни я, ни кто-либо другой. Ты ведь тоже так
думаешь? Что же, теперь ничего не исправишь.
— Выслушай меня, — снова попросил он строгим голосом.
Не обращая на него внимания, Клара продолжала свою мысль, ее терзал страх за
судьбы детей Эдуарда. Однако ни одна слеза не выдала ее горя. Она
реагировала на все, как и подобает вождю клана. Это была исключительная
женщина, и Шарлю не следовало об этом забывать. Какой бы ни была боль, Клара
умела держать удар. А тут у нее просто не оставалось выбора.
Отстранив Шарля, она окинула взглядом кабинет. Самое ужасное — этот
револьвер; когда-то он принадлежал ее мужу, его привез адъютант. Она
вспомнила о другой жуткой войне, когда мужа призвали, несмотря на его
возраст (тогда на фронт стали отправлять юношей и ветеранов), он геройски
проявил себя и, разделив участь многих других, погиб на поле брани, оставив
ее вдовой. Револьвер вместе с посмертными наградами передали через
адъютанта. Военная медаль, военный крест и благодарность отечества. Бедный
Анри! Мысль о том, что Эдуарда убило его оружие, была невыносима. Во время
немецкой оккупации револьвер с охотничьими ружьями тщательно прятали за
бочками и мешками с углем в глубине самого дальнего подвала. После
освобождения Эдуард сам принес их оттуда.
Клара лишь мельком взглянула на обмякшее тело старшего сына: она боялась,
что эта страшная картина навсегда врежется в ее память. И все-таки то, что
произошло, должно было случиться: она это всегда знала, она это предвидела.

Это было неизбежно.
— Мама... — вздохнул Шарль у нее за спиной. Она протянула руку,
взяла револьвер и, посмотрев на него, с отвращением отбросила на край стола.
— Позвони в жандармерию, — сказала она, не оборачиваясь. —
Твой брат был очень набожен, надеюсь, священник не откажет...
Самоубийство не открывало двери рая, но она не сомневалась, что сумеет
получить согласие священника. Эдуард достаточно страдал, она сама тому
свидетель, смертью он искупил все свои ошибки. Церковь должна согласиться на
отпевание, а о позоре не будет даже речи, она лично за этим проследит.
Клара, все еще не оборачиваясь, ждала действий Шарля: она была уверена, что,
в конце концов, он должен сдвинуться с места, ведь телефон находился в
холле. Она ждала, напряженная до дрожи в мышцах, и, наконец, услышала, как
он направился к двери. Конечно, больше всех должна была страдать она — Клара
это понимала, — но сейчас она не имела на это никакого права.
Как только Шарль вышел, Клара перестала сдерживать слезы. Ей казалось, что
она съеживается, уменьшается и врастает в пол.
— Мой милый, мой бедный сын, — всхлипывала она.
Ее пальцы неловко касались волос Эдуарда в последней ласке. Он никогда не
был ее любимцем, и она вдруг горько пожалела об этом. Если бы она любила его
больше, смогла бы она уберечь его от этих страстей? Нет, скорее всего, нет;
Эдуард не испытывал недостатка любви: Анри буквально обожал сына с самого
его рождения.
Глухой голос Шарля — должно быть, он разговаривал по телефону — вернул Клару
к реальности. Кто отважится подняться к Мадлен, разбудить ее и сообщить, что
ее муж пустил себе пулю в голову? Кто сообщит ей, что она стала вдовой, как
и ее свекровь, только уже не с такими почестями; что теперь она должна
носить черное и воспитывать троих детей одна? Впрочем, не совсем одна. Семья
непременно окружит вниманием ту, которая скоро превратится в бедную
Мадлен. О том, чтобы такой эпитет заслужил Эдуард, не было и речи.
— Жандармы в пути. Мама, мне надо тебе объяснить.
Она не слышала, как вернулся Шарль, и резко обернулась, оторвавшись от
болезненного созерцания, в которое погрузилась незаметно для себя.
— А мне надо поговорить с Мадлен! — жестко отрезала она.
Наверное, ей придется ждать рассвета, чтобы в своей комнате выплакаться. А
быть может, у нее не будет этой возможности никогда. Кларе пришлось собрать
все силы, чтобы дойти до порога, где стоял ее сын.
— Закрой дверь, — приказала она. — Это не спектакль.
Она видела, что Шарль растерялся от того хладнокровия, с которым она брала
ситуацию в свои руки. В конце концов, у него тоже была привычка командовать:
ведь на войне он был офицером, хотя очень скоро стал узником концлагеря, а
потом узником мрачной крепости, из которой вернулся всего два месяца назад.
— Я хочу коньяку, — потребовала она.
Властным жестом Клара взяла сына за руку и увлекла в библиотеку. Ночь была
свежа, и в камине еще осталось несколько углей. Шарль протянул ей
полстаканчика янтарной жидкости с бодрящим ароматом, она внимательно следила
за сыном. Он был все еще очень красивый, несмотря на крайнюю худобу:
элегантный и благородный, как до войны. Эдуард всегда и во всем завидовал
Шарлю. Его внешности, его смелости и даже уму.
— Шарль, запомни, самое главное для нас — это семья. Ты согласен со
мной?
Серые глаза сына остановились на ней с тем отсутствующим выражением, которое
с некоторых пор стало ей слишком знакомо. Увы, Шарль заплатил слишком
высокую цену войне и нацистскому безумию.
— Надо подумать о детях, — не отступала она. — О твоих детях,
а теперь и о детях Эдуарда. Мы вместе будем их воспитывать, правда? Я сделаю
все, что смогу, пока я жива. И ты тоже должен. Ты будешь их воспитывать,
Шарль, хочешь ты того или нет!
По стеклам скользнул свет фар. После Освобождения шторы перестали
задергивать, будто в отместку за годы комендантского часа. Голос Клары
прозвучал обреченно:
— Я думала, все трагедии позади, но как я ошибалась!
Возле дома остановился грузовик на газогенераторе, хлопнули дверцы. Потом
наступила тишина, нарушаемая лишь стуком маятника. Шарль не сводил глаз с
матери.
— Знаешь, — медленно проговорила она, — это какое-то
проклятие...
Клара, наконец, произнесла это слово и, с трудом переведя дыхание,
решительно тряхнула головой. Теперь ей предстоят объяснения с жандармами,
врачом, священником, вдовой, а еще нужно проследить за Шарлем: он мог
сорваться в любой момент, — надо спасать то, что осталось от династии
Морванов. Эдуарда она оплачет потом. Зазвонил колокольчик, и, проглотив
душившие ее рыдания, Клара гордо подняла голову.

Самоубийство Эдуарда имело свое объяснение. Войну он провел изгоем: для
участия в ней он был признан негодным. Проблема со здоровьем осталась у него
с детства: из-за падения с лестницы и неудачной операции колено осталось
неподвижным, нога перестала гнуться. С годами хромота усилилась, поскольку
он отказывался пользоваться палкой. Конечно, речь шла не о серьезном увечье,
однако в призыве ему отказали, а потом признали окончательно негодным для
военной службы.
В этом несчастном случае Клара очень долго винила себя. Это ее недосмотр,
это она не уследила за сыном. При виде Эдуарда ее всегда охватывало чувство
вины, заменявшее недостаток любви. Он родился слишком рано, ей был лишь
двадцать один год, и она была не готова стать хорошей матерью. Она обожала
балы, танцы, всевозможные светские безумия нарождающегося столетия; сначала
она считала, что беременность ее обезобразила, потом ее связал младенец, так
что сил радоваться материнству не оставалось. Анри все понял — он был чутким
партнером — и впредь вел себя осторожно, поэтому рождение Шарля шесть лет
спустя стало праздником доброй воли. Этот ребенок появился у Клары в
благоприятное время. И поскольку Анри уже давно занимался Эдуардом, Клара с
чистой совестью посвятила себя Шарлю.
С самого начала он оказался легким, очаровательным ребенком. Анри водил
Эдуарда по музеям и проверял уроки, она ходила с Шарлем в цирк и радовалась,
когда он хлопал в ладоши. Отец занимался образованием старшего, а мать
играла с младшим — словом, все четверо были счастливы, во всяком случае,
Клара утешала себя этой мыслью. Потом разразилась Первая мировая война,
положив конец семейной идиллии. Когда Анри погиб на фронте, Эдуарду только-
только исполнилось четырнадцать, он был уже подростком, а Шарль — всего лишь
восьмилетним ребенком. Они по-разному восприняли смерть отца. Перед Эдуардом
разверзлась пропасть, и Клара так никогда и не сумела восполнить отсутствие
отца.
В восемнадцать лет Эдуард избрал медицину, затем специализировался в
хирургии. Могло показаться, что причиной этого выбора был бездарный
практикант, который искалечил его колено. На самом же деле он последовал
примеру отца: до гибели под Верденом Анри был видным хирургом. Медицина
вообще была наследственной вотчиной Морванов в течение многих поколений:
помимо Амбруаза Парэ, они могли гордиться еще несколькими предками — и
Эдуард ими гордился.
Шарль решил не подражать старшему брату и стал адвокатом, для того времени в
этом не было ничего необычного, да и ему это подходило больше.
Блистательный, красноречивый, способный к учебе, он первый год провел на
действительной военной службе в только нарождающейся авиации, а потом второй
год — добровольцем, чтобы получить диплом пилота и лейтенантские нашивки. Он
обожал летать, обладал массой достоинств, и его жизнь складывалась удачно.
Своим остроумием Шарль веселил Клару, был ласковым и умел тронуть ее сердце;
она в этом не признавалась, но ей льстило его поведение — сначала примерного
сына, а потом зрелого мужчины. Эдуард же оставался мрачным, никому не
пытался понравиться: в эмоциональном одиночестве он зациклился на своей
физической неполноценности. Ему хотелось, чтобы его уважали или жалели.
Между братьями не было никаких точек соприкосновения: их всегда интересовали
разные вещи. Эдуард вовсе не пытался соревноваться с Шарлем, предоставляя
младшему преуспевать во всех спортивных забавах, сам же предпочитал блистать
во время коктейлей с бокалом шампанского в руке, рассказывая в мельчайших
подробностях об операциях в больнице Валь-де-Грас.
Клара часто устраивала приемы. Почти каждый вечер особняк на авеню Малахов
был ярко освещен: в безумной атмосфере между двумя войнами многие спешили
жить, После смерти Анри она пять лет пребывала в трауре, но с 1922 года
снова начала появляться в свете и принимать у себя. Она не хотела навязывать
сыновьям отшельническую жизнь, а что касается ее самой, то в свои сорок лет
она не утратила желания нравиться. Однако, если она и принимала ухаживания,
то любовников не заводила. Во всяком случае, о них никто не знал. Клара
чувствовала слишком большую ответственность за династию Морванов, чтобы
путаться с кем попало, и старалась вести себя как истинная глава семьи. Даже
если нравы стали вольными, а модная эмансипация позволяла женщине быть более
раскованной, Клара знала границы, которые переходить нельзя. Читать Арагона
и слушать Равеля — пожалуйста, но прослыть веселой вдовой — об этом не могло
быть и речи.
Вскоре одной из ее первоочередных задач стал поиск достойной супруги для
Эдуарда. Эта женщина должна была дать ему то сочувствие, о котором он
мечтал, должна была гордиться им и его врачебной деятельностью, и проявлять
некоторую покорность. Последнее качество Клара считала необходимым: за
долгие годы наблюдений она заметила в Эдуарде властолюбивые замашки. Она
внушала себе мысль, что таким образом он восполняет недостаток уверенности в
себе, что это способ скрыть комплексы. На самом же деле она просто
отказывалась признать, что в старшем сыне было нечто злобное, даже
нездоровое, и, может быть, в этом частично виновата она сама.

Мадлен казалась ей идеальной кандидатурой. Во-первых, она была единственной
наследницей преуспевающего промышленника, во-вторых, она отвечала всем
требованиям Клары. Ничем не примечательная, но любезная, она с восторгом
слушала, когда Эдуард рассказывал о больнице, где начинал хирургическую
практику; кроме того, она была ревностной католичкой и вполне прилично
образованна. Не очень красивая, она была исполнена свежести своих двадцати
лет. Прибегнув к помощи умелой портнихи и потратив немало сил, Клара сделала
Мадлен привлекательной. Во время званых ужинов Мадлен всегда оказывалась
рядом с Эдуардом, и тот, в конечном счете, заметил ее. Девушка ловила каждое
его слово, улыбалась, потупившись — и он был завоеван.
Через полгода в церкви Сент-Оноре д'Эйло состоялось пышное бракосочетание.
Платье делало Мадлен просто очаровательной, и Клара торжествовала, когда
Эдуард в свои двадцать шесть лет наконец-то выглядел удовлетворенным. Полная
преданность молодой жены неожиданно придала ему статус соблазнителя. Ему это
было очень нужно: он никогда не умел нравиться. Его романы — кстати, весьма
редкие — почти всегда оканчивались неудачей. В отличие от брата,
коллекционера сердец и побед, Эдуард, запутавшись в собственных комплексах,
никого не мог влюбить в себя. Что же до многозначительного вида, который он
для уверенности так охотно на себя напускал, то это только заставляло
случайных подруг зевать от скуки.
Благодаря Кларе, все правильно рассчитавшей, Мадлен тоже нашла свое счастье,
по крайней мере, на первое время. Восхищение Эдуардом ослепляло ее, и она
перешла от покорности воле отца к покорности мужу. Чтобы стать идеальной
женой, она искала общества и совета свекрови и с радостью поселилась в
особняке на авеню Малахов. Здесь она родила троих детей: Мари в 1930-м,
Алена два года спустя и еще через год — Готье. Пока старший брат предавался
радостям брака и отцовства, Шарль без памяти влюбился. Из всех девушек,
увивавшихся вокруг него, он видел только одну, ослепившую его до
головокружения. Ее звали Юдифь Мейер; этой дивно красивой еврейке он посылал
цветы и посвящал стихи, которые писал по ночам. Он даже едва не провалил
экзамены, и это он, ни разу не получивший плохой оценки за весь
университетский курс! Обеспокоенная Клара потребовала познакомить ее с
Юдифью, и та ей неожиданно понравилась. Ну как же можно остаться равнодушной
к такой обворожительной красоте? Как устоять перед таким обаянием, умом и
веселостью? Клара была очарована.
— Я представляю тебе Юдифь Мейер, — объявляет Шарль. Если его
беспокоит мнение матери, то девушку, кажется, совсем нет. Она вдруг начинает
улыбаться, жмет руку Клары, выдерживая ее взгляд. Что в ней поражает, так
это естественность. Врожденная легкость. Она знает, что очаровательна, но не
играет на этом, а пользуется только представившимся случаем. На все вопросы
она отвечает искренне, без вызова, но и без смирения. Она поднимает взгляд
на Шарля, стоящего рядом с креслом, вовсе не ища поддержки, а просто ради
удовольствия посмотреть на него.
Клара слишком хорошо знает младшего сына, чтобы не заметить, до какой
степени это серьезно. Двое молодых людей, даже еще не помолвленных, уже
являются семейной парой. Это так очевидно, что Кларе нечего сказать. Она без
особой убедительности напоминает Шарлю о возрасте, об учебе, которая еще
далеко не закончена, но она уже поняла, что Юдифь Мейер будет ему идеальной
женой и что откладывать бессмысленно.
Покоренная Клара предлагает шампанское. Юдифь сразу соглашается и добавляет,
что этот напиток — ее любимый, потому что праздничный. От полноты чувств
Шарль переполняет бокал, и девушка одаривает его лучезарной улыбкой. Ей все
в радость.
Сожалея, что Юдифь принадлежит к скромной семье бедных торговцев, Клара все-
таки позволила своему второму сыну сочетаться браком; итак, в двадцать два
года, будучи еще студентом, Шарль женился на Юдифи. Эта трогательная
свадьба, на которой счастье лилось рекой, все-таки породила озлобление — у
Эдуарда. Его задела разница между его женой — этой белесой невзрачной
гусыней, успевшей после первых родов набрать пятнадцать килограммов, —
и неотразимой женой Шарля. Рядом с блистательной Юдифью Мадлен походила на
матрону. А Эдуард чувствовал себя рядом с братом совсем невыразительным и
уже старым, хотя ему было всего около тридцати. Более того, присутствие на
свадьбе многочисленных друзей Шарля: пилотов в парадной форме, партнеров по
теннису, поло, лыжам — словом, целой толпы веселой молодежи превратило
чопорную церемонию в незабываемый праздник, закончившийся только на
рассвете.

С того дня несчастный Эдуард начал страдать. Он завидовал Шарлю, жаловался
на жизнь и в довершение всего поддался искушению постыдных чувств к
невестке. Разумеется, Юдифь даже не замечала его. В нем и вправду не было
ничего, чтобы привлечь внимание такой женщины, как она, — лишь скорбная
складка в уголках губ да многозначительный вид, который он по-прежнему
напускал на себя. В любом случае Юдифь видела только Шарля, она была от него
без ума, и, видя их пылкую любовь, Эдуард выходил из себя. К счастью,
молодожены решили жить подальше от авеню Малахов, в квартире рядом с
Пантеоном, подаренной Кларой им на свадьбу. Шарль снова принялся за учебу и
спешил получить диплом адвоката. Мать выделяла им содержание, а Юдифь делала
его совершенно счастливым. Через шесть месяцев после свадьбы родился Винсен,
без каких-либо признаков недоношенности, через два года Даниэль и, наконец,
в 1937 году — Бетсабе.
Клара оказалась во главе большой семьи, она баловала шестерых внуков, и это
целиком поглощало ее. Благодаря выдающейся предприимчивости, ей удавалось
преумножать состояние Морванов: она любила цифры, крупные финансовые
операции, спекуляции и биржевые курсы. После девальвации франка половина ее
капиталов была переведена за границу, а финансовый советник, чьими услугами
она продолжала пользоваться после кончины Анри, на правах наблюдателя
одобрял ее инвестиции.
В Париже еще не говорили о войне, но Гитлер уже объявил о своей цели —
завоевании нового жизненного пространства силовыми методами. Мюнхенский
сговор состоялся, когда Бетсабе только начинала ходить. Через год, третьего
сентября, Франция и Великобритания объявили войну рейху, и Шарль, как офицер
запаса, был призван в авиацию. За несколько месяцев люфтваффе Геринга
закрепили успех при помощи атак и пике своих зловещих бомбардировщиков —
штук. Самолет Шарля был сбит в битве на Соме, он успел выпрыгнуть с
парашютом, но едва приземлился, как оказался в плену у немцев.
Для Клары весь ад только начинался. Она себе и представить не могла, что
двадцать лет спустя ей придется пережить ужасы новой войны. Первая забрала у
нее Анри, и при мысли о том, что вторая может отнять любимого сына, Клара
сходила с ума. Что же до Эдуарда, он не был мобилизован и остался
единственным мужчиной в семье. На него легла ответственность за женщин и
детей, и он настоял, чтобы все переехали на юг, во владение Морванов в
Валлонге, расположенном между Сен-Реми и Боде-Прованс, где обычно семья
проводила лето. В этом многокомнатном доме было достаточно места, чтобы всем
разместиться; также там были огород, курятник и четыре гектара парка, куда
пустили откармливаться овец и телят. Жизнь в Валлонге устроилась без особых
трудностей: основным занятием всех французов в то время была забота о
пропитании. Лет пятнадцать назад Клара потратила немало денег и провела в
дом электричество, затем водопровод, построила две просторные ванные комнаты
и установила чудесную новинку — единственный в деревне телефон.
Впервые вся семья объединилась под одной крышей. Дети были счастливы. Мари,
Ален, Готье, Винсен, Даниэль и маленькая Бетсабе дни напролет на свежем
воздухе играли в фермеров. Мадлен и Юдифь ценили общество Клары — своим
спокойствием она вселяла в них уверенность, — а Эдуард нашел работу в
Авиньонском госпитале. Они жили бы почти нормально, если бы не полное
отсутствие вестей от Шарля. Где он находится, что с ним? Юдифь металась,
изводя себя этими вопросами, но ответа на них не было, и в глазах у нее все
время стояли слезы. Эдуарду хотелось бы ее утешить, но в присутствии жены и
матери он ничего не мог предпринять по отношению к хорошенькой невестке, к
которой до сих пор испытывал навязчивое влечение.
Прошел целый год, а многочисленные письма Клары в различные министерства не
давали результатов. Чиновники из Виши предлагали обратиться в Международный
комитет Красного Креста в Женеве или в Центр розыска и информации о
военнопленных в Париже, учитывая, что Шарль офицер и если он еще жив, то,
скорее всего, находится в концлагере в Германии или Польше. Теперь надо было
только отыскать его следы среди миллиона заключенных! Клара не теряла
надежды и продолжала заниматься поисками, однако, занятая написанием писем в
своей комнате, она не замечала, что под ее крышей происходит что-то
неладное.
Каждое утро Эдуард отправлялся в больницу, где обычно оперировал. К
оккупации он относился безучастно, не помышляя ни о сопротивлении, ни о
коллаборационизме. Даже разговоры о политике он почти не поддерживал, не
утруждал себя прогнозами и не рисковал слушать запрещенное радио. Он
замкнулся в себе и казался равнодушным ко всему, кроме своей хорошенькой
невестки: он пожирал ее жадным взглядом.

Из этого состояния его вывело официальное уведомление о том, что Шарль
находится в Форэ-Нуар, куда он был переведен после попытки побега из
Вестфальского лагеря. Признанный опасным, лейтенант Морван не имел права ни
на переписку, ни тем более на посылку. Для Эдуарда это известие оказалось
потрясением. Оно не осчастливило, не успокоило, а, скорее, оглушило его.
Едва успокоившись тем, что младший сын жив, Клара оказалась перед новой
нависшей серьезной опасностью. Юдифь была еврейкой, а антисемитская
кампания, вскормленная немецкой пропагандой, набирала обороты. Время стало
опасным: коллаборационисты, трусы и завистники писали бесчисленные доносы.
Здесь, на юге Луары, Юдифь сначала не проставляли отвратительную желтую
звезду на документах, но в 1942 году, после высадки союзников в Северной
Африке, остатки разбитых фашистов начали преследовать евреев по всей
Франции. Клара никому не доверяла и умоляла Юдифь не показываться в деревне,
чтобы о ней забыли. Даже Мадлен время от времени бросала на нее странные
взгляды, будто оценивая опасность, которую невестка навлекала на Морванов.
Клара потеряла сон, она начала жалеть о выборе Шарля, проклиная не только
немцев, но и всех подряд. Что до Юдифи, то она боялась еще больше, чахла и
вдруг по непонятной причине стала избегать общения со всеми, кроме маленькой
Бетсабе. Присланная Шарлем и наполовину перечерканная цензурой открытка не
могла утешить ее: она беспокоилась за мужа, зная, что он способен на все,
лишь бы вернуться домой. Она говорила Кларе, что каждую ночь ей снится, как
Шарль сидит в карцере, голодает, его пытают, расстреливают. Она рыдала в
подушку, заставляла себя прочитывать десятки молитв, но не верила в их силу.
Она так тосковала по Шарлю, что отдала бы десять лет своей жизни, чтобы хоть
пять минут побыть рядом с ним, обнять его; в отсутствие мужа ее любовь к
нему только усилилась.
В сгущающейся с каждым днем атмосфере страха Клара держалась стойко.
Безволие Эдуарда возмущало ее, но она гнала от себя всякие мысли и по-
прежнему доброжелательно улыбалась ему, пытаясь не замечать его трусость.
Она помогала Мадлен со стиркой, ходила к окрестным фермерам, чтобы раздобыть
мяса или молока, достала с чердака старую швейную машинку и перешивала на
ней платья себе и невесткам. Ее жизнелюбивый характер противостоял всем
бурям, и она даже находила силы, чтобы придумывать игры для внуков.
С опозданием больше чем на месяц Юдифь узнала, что в Париже арестовали и
выслали ее родителей, имущество конфисковали. Оно было совсем скромное:
магазин и мебель из маленькой квартирки, которую они снимали наверху, в
районе Бастилии. Это известие окончательно добило Юдифь: она приняла решение
ехать в столицу, и ничто не могло остановить ее. Напрасно Клара ее
отговаривала: через два дня молодая женщина с Бетсабе на руках села в поезд.
Ей необходимо было знать, что случилось с ее родителями: эта чудовищная
неопределенность была для нее невыносима. Больше года ей пришлось ждать,
пока что-то выяснилось про Шарля, и для новой муки у нее не было сил. Она
объявила, что тоже хочет бороться против врага, хочет быть полезной, а вести
жизнь живого мертвеца за толстыми стенами Валлонга для нее невыносимо.
На перроне вокзала Клара махала платком и не знала, что видит невестку с
внучкой в последний раз. Через два дня, на рассвете, Юдифь была схвачена в
квартире близ Пантеона. Она попала в гестапо и была угнана в Равенсбрюк
вместе с пятилетней дочкой. Они погибли там почти одновременно. Об этом
семья узнала много времени спустя. Как и многих других евреев, ее арестовали
по анонимному доносу.
Конец войны стал для Клары настоящей Голгофой. Вся забота о Винсене и
Даниэле легла на нее, и она не знала, сироты они или нет. Ей казалось, что
им каждую минуту грозит опасность, она бледнела при каждом звонке в дверь и
всего боялась. Эдуард совершенно не помогал ей. Он был единственным мужчиной
в семье, но, если бы его вообще не существовало, никто бы не заметил
разницы. После исчезновения Юдифи он окончательно погрузился в молчание. На
настойчивые вопросы он отвечал, что ему не по себе. Его отец когда-то погиб
за отечество, его брат, все еще находившийся в немецком плену, тоже проявил
себя, а он военные годы провел как рантье, как тыловая крыса: от него никому
не было пользы. Может, за этими словами скрывался крик о помощи, но Клара не
расслышала его. Она думала лишь о том, чтобы защитить внуков, металась в
поисках следов Шарля, молилась за Юдифь и Бетсабе, ей приходилось управлять
имением и заботиться о том, чтобы семья не голодала. Высадка союзников в
далекой Нормандии и капитуляция Германии год спустя стали одними из самых
счастливых дней ее жизни. От радости она проплакала несколько часов — а ведь
из нее ничто не могло выжать и слезинки, — потом спустилась в подвал и
принесла три бутылки шампанского, специально припасенного для такого случая.

Даже детям разрешили выпить, а потом разбить бокал, как делают русские.
Казалось, жизнь начнется снова: война окончена, Шарль должен был вернуться.
Но надо было запастись терпением. После третьей попытки побега его отправили
в замок Кольдиц под Лейпцигом — крепость особого режима для особо опасных
офицеров. Через год Шарля перевели в другой лагерь, на западе Дрездена,
откуда 11 мая всех заключенных освободила 77-я дивизия 11-й американской
армии. Возвращение в Париж — часть пути он проделал пешком — заняло у Шарля
три недели. Оттуда он позвонил Кларе, и она была вынуждена рассказать ему об
ужасной гибели Юдифи и Бетсабе.
В июне 1945 года всему миру открылись зверства Холокоста. Кинохроника и
страницы газет обнажали одну за другой страшные картины. С конца апреля
отель Лютеция принимал депортированных, рассказывавших о жестокости, об
истреблении, о девяти кругах ада. Почти обезумевший Шарль направился туда. У
него не было ни малейшей надежды увидеть жену и дочь — то, что они погибли,
было абсолютно достоверно, — но он хотел узнать хоть что-то о том, что
случилось в Равенсбрюке, как и почему Юдифь и Бетсабе погибли там с семью
тысячами других француженок.
В Валлонг он вернулся только в начале июля. Увидев сына на перроне
Авиньонского вокзала, Клара поняла, что для семьи Морванов война еще не
закончилась.
Винсен и Даниэль стояли слева и справа от отца и, не поднимая глаз,
подпевали латинским песнопениям. Похороны дяди Эдуарда потрясли их, но они
выдержали Достаточно испытаний и научились крепко стоять на ногах при любых
обстоятельствах. В тринадцать и одиннадцать лет у них больше не было права
на детские слезы, и Шарль подавал им достойный пример, хотя от присутствия
этого худого мрачного человека мальчикам становилось не по себе. Почти так
же не по себе, как от плача кузенов, предававшихся горю и не отходивших от
Мадлен.
Ища поддержки, Винсен и Даниэль украдкой бросали взгляды на Клару. Казалось,
в ней ничто не изменилось: несмотря на смерть старшего сына, она по-прежнему
оставалась той непоколебимой, как скала, бабушкой, которую они обожали.
Застывшим взглядом Шарль уставился на священника, не видя его. Он устал и
чувствовал себя чужим в собственной семье, чужим двоим своим сыновьям. Да и
всем остальным тоже: он мог думать только о Юдифи и Бетсабе, доводя себя
этим до одержимости.
— Папа... — шепнул Винсен.
На мгновение оторвавшись от своих болезненных мыслей, Шарль увидел, что люди
вставали со скамеек, шли благословлять гроб. Он скривил губы в бесцветной
улыбке, поблагодарил сына и тоже пошел по центральному проходу. Темно-синее
пальто болталось на его плечах: он почти не набирал вес. Хотя Клара
проявляла чудеса предприимчивости и после возвращения сына обегала все
соседние фермы, принося домой свежие яйца, кур, овощи. Она готовила его
любимые пироги, часами стояла перед кухонной плитой, и весь первый этаж дома
был пропитан аппетитными запахами. Мадлен пользовалась этим и объедалась, а
Шарль ел мало и неохотно.
Мама, — с отчаянием думал он, — почему ты не захотела меня
выслушать?
Теперь он уже никогда не заговорит: момент истины миновал. Шарль взял
кропило из рук своей племянницы Мари и небрежно, все с тем же рассеянным,
почти отсутствующим видом начертал крест. Клара, поддерживающая Мадлен,
проводила его взглядом, пока он не сел на место. Потом повернулась к
священнику: тот ожидал, когда закончится шествие родственников и друзей,
чтобы начать мессу; с этим, как Клара и предполагала, трудностей не
возникло. Самоубийца или нет, Эдуард имел право на христианские похороны,
ведь это же такая малость.
Служащие похоронного бюро стали собирать венки и букеты. Цветы и
соболезнования Кларе прислали многие, но передвигаться по стране было еще
сложно, и народу было не так много. После стольких лет войны жизнь только-
только набирала ход, и каждый оплакивал своих умерших. Перед миллионами
невинно замученных, которых не удается даже сосчитать, самоубийство
выглядело вызывающе.
Клара возглавляла шествие, Мадлен опиралась на ее руку, рядом были ее дети.
Шарль шел позади вместе со своими сыновьями.
— Отвлеките чем-нибудь ваших кузенов, пусть дадут матери передышку, — шепотом приказал он.
Винсен воспользовался этим и побежал к Алену, участливо обнял его за плечи.
Они были примерно одного возраста, понимали друг друга с полуслова и в своей
тесной компании доверяли друг другу мальчишеские секреты. Даниэль не столь
расторопно занял место между Мари и Готье, плохо представляя, как себя
вести. В одиннадцать лет он оказался теперь самым младшим среди Морванов —
его сестренка Бетсабе уже не вернется, — и он не представлял себя в
роли утешителя. Но чего ему и в самом деле не хотелось, так это сердить
отца. Ему сто раз повторяли, что отец много пережил за годы заключения, что
гибель жены и дочери в Равенсбрюке стала для него такой трагедией, что ему
потребуется много времени, чтобы снова стать собой, и поэтому все должны
быть с ним ласковыми. Винсен с Даниэлем хотели быть ласковыми, но не знали,
с чего начать. Замкнувшись в высокомерном молчании, Шарль за целый день мог
не произнести и трех фраз, а его остановившийся взгляд светло-серых глаз был
совершенно невыносим. У сыновей остались лишь смутные воспоминания о том,
каким отец был до войны — старшие говорили, что очень веселым. Видя его
теперешнего, в это трудно было поверить. Шарля все еще можно было назвать
красивым мужчиной: правильные черты лица, мягкие блестящие светло-каштановые
волосы, прямой нос, красивые глаза, — однако его портило выражение
жесткости и циничная улыбка, от которой на впалых щеках появлялись две
вертикальные складки.

Едва они прибыли на кладбище Эгальера, как разразился ливень.
Предусмотрительная Клара взяла с собой зонтик и раскрыла его, защищая Мадлен
и ее черные вуали. Дети все теснее прижимались друг к другу, а священник
поеживался под дождем у края открытого склепа. Морваны воздвигли склеп еще в
прошлом веке: внушительных размеров, он был слишком строгий для своей эпохи.
Тело Анри, согласно завещанию, перевезли сюда в 1918 году: он хотел
покоиться вместе с родителями. Теперь, продолжая традицию, к нему
присоединялся его сын, и Клара подумала, что, по логике вещей, следующей в
этом семейном мавзолее будет она.
Позади Морванов люди, несмотря на проливной дождь, оставались на месте,
только мужчины надели на головы шляпы. Неподвижный, с непокрытой головой,
Шарль стоял с тем же отсутствующим видом, одинаково равнодушный как к
внезапному ливню, так и к могильщикам, опускавшим на ремнях гроб с телом
брата. Клара поглядывала на него из-за платка, который держала возле рта.
Сколько месяцев, сколько лет понадобится ее младшему сыну, чтобы вернуться к
нормальной жизни? Снова стать тем красавцем мужчиной, обаятельным и веселым,
о котором до войны так мечтали женщины? В конце концов, ему всего лишь
тридцать шесть, он еще восстановится — и чем раньше, тем лучше для его
детей. Клара тоже страдала: сначала потеряла мужа, сегодня хоронила старшего
сына, но ведь, в конечном счете, воля к жизни неизбежно должна взять верх —
надо только набраться мужества и объяснить это Шарлю.
Дождь прекратился так же внезапно, как начался, радуга возвестила появление
солнца, люди стали расходиться.
— Дети хотят вернуться пешком. А нас ты подвезешь? — подошла к
Шарлю Клара.
Он кивнул, но не сказал ни слова. Ситроен-15 Эдуарда был еще на ходу, и
Клара регулярно доставала бензин на черном рынке. Здесь, как и во всем
другом, она проявляла редкую находчивость.
— Винсен, — вполголоса позвал Шарль.
Сын, уже готовый уйти с кузеном Аленом, на минуту повернулся к нему.
— Если тебе что-то понадобится, обращайся ко мне. Тон был спокойный,
почти ласковый, но мальчик не обманулся. Все стало ясно: с этих пор в семье
будет только одна власть. Пока Шарля не было, Клара заменяла его, она, в
силу обстоятельств, даже заменила Юдифь, но с этим покончено: Шарль
возвращается к своей роли. Винсен кивнул, потом немного постоял и
неторопливо удалился.
— Что-то он невеселый, — шепнул Ален уже за оградой кладбища.
— Представь себя на его месте.
— Может быть, но все-таки...
Ален бросил взгляд через плечо, чтобы убедиться, что дядя его не слышит,
потом закончил фразу:
— Знаешь, он говорит, что мы все вернемся в Париж.
— Ну и что?
— Я не хочу никуда уезжать отсюда!
Винсен удивленно посмотрел на брата. За время пребывания в Валлонге Ален
сильно подрос. К тому же, он больше всех проводил времени на улице, ему
всего было мало: и солнца, и свежего воздуха. Он лучше всех удил рыбу в
потоках и строил хижины. Загорелая кожа подчеркивала золотистый оттенок
янтарных глаз, а черные волосы придавали его внешности что-то цыганское.
Ален вообще не походил ни на кого в семье: ни на родителей, ни на Клару...
— Мама сделает так, как решит твой отец, — продолжал Ален с
неприязнью. — И бабушка тоже.
Он говорил твой отец, потому что не знал, как называть совершенно чужого
ему дядю. До войны он видел его только на семейных праздниках. Потом он
превратился в офицера-в-плену-у-немцев, за которого каждый вечер надо было
молиться, но Ален никак не мог четко представить его. А вернувшийся человек
с обликом бесплотного призрака, скорее, пугал, чем привлекал.
Винсен медлил с ответом: идея вернуться в Париж ему очень нравилась. Там
американцы, девушки, можно ходить в лицей, в кино, и он уже сыт по горло
этой жизнью в деревне, где ничего не происходит. Единственные немцы, каких
они видели во время войны, — мужественные люди, переехавшие сюда из-за
несогласия с гитлеровским режимом. В тринадцать лет Винсен мечтал совсем не
о пении цикад, и Париж притягивал его как магнит. Он открыл, было, рот,
думая, что Ален разделит его энтузиазм, но вовремя вспомнил, что кузен
только что похоронил отца и не стоит в такой момент тревожить его.
Клара резким движением опустила чашку, и блюдце треснуло. От гнева сжав
губы, она провела ногтем по трещине. В шестьдесят три года она сохранила
восхитительную посадку головы, чистую кожу, стальной блеск голубых глаз. Еще
можно было сказать, что она красивая женщина, — ну, во всяком случае,
сильная.

— Ноги моей больше не будет в той квартире, — продолжал
Шарль. — Её надо продать.
— Не так быстро! — парировала Клара. — Пройдет время, рынок
недвижимости оживет, квартиры будут рвать друг у друга... Ты хочешь жить на
авеню Малахов?
А что ему оставалось делать? Мать и даже Мадлен были нужны ему, чтобы
воспитывать детей. Он будет присматривать за племянниками и племянницей,
снова займется адвокатурой, будет держать марку. Или же прямо сейчас
поднимется на чердак и повесится, если ему не хватает мужества встретить
ожидавшую его жизнь.
— Места хватит для всех, — продолжила Клара. — Я сделаю
перепланировку, ты не будешь стеснен. Но тебе понадобится еще одно
помещение... в другом месте... для конторы... Когда ты рассчитываешь начать
работу?
— Как можно скорее, — процедил он сквозь зубы.
Он прекрасно понимал: бездействие сведет его с ума. Это было худшее, что он
испытал за время заключения. После трех попыток к бегству он месяцами сидел
один в камере два на три метра и не выжил бы там, если-бы не мысль, что
Юдифь ждет его. Каждую минуту он представлял, как увидит и обнимет ее. Когда
немцы истязали его за попытки освободиться, одно ее имя давало силы, сжав
зубы, все вытерпеть. Их жестокость лишь придавала ему сил, и если он не
пытался бежать снова, то единственно, чтобы уберечь товарищей по заключению
от возможных репрессий, а так никакое наказание не удержало бы его от
побега.
Юдифь... В темном карцере он постоянно думал о ней, и она превращалась в
навязчивую идею земли обетованной. Это сделало его возвращение еще большим
кошмаром, чем само заключение. С тех пор он не мог больше произносить имя
жены, тем более имя маленькой Бетсабе.
— Шарль! — раздраженно позвала Клара.
Молчание сына выводило ее из себя. Она, как всегда, решительно брала курс на
будущее, перестраивая свою жизнь и жизнь своего клана. Эдуард похоронен, в
Валлонге их больше никто не задерживает; она вдруг почувствовала, что
торопится вернуться в Париж, заняться своими делами, надо было связаться с
советником, подвести итоги. Их особняк, каким-то чудом не конфискованный, не
сильно пострадал. Во всяком случае, так утверждала бывшая горничная, с
которой она поддерживала переписку. В столице, конечно же, еще многого не
хватало, были трудности с провиантом, но все это уже не так важно. Для Клары
война слишком затянулась, и она торопилась ее закончить.
Шарль повернулся к матери, и та стала внимательно разглядывать его. Солнце
Прованса оставило на нем легкий загар, но и он не мог скрыть впалых щек и
кругов под глазами. Шарль был почти лишен плоти и сутулился, будто вся
тяжесть мира легла ему на плечи. Он выглядел на десять лет старше своих лет,
и его чудесные светло-серые глаза были затуманены мрачной поволокой.
— Ты начнешь нормально есть, — вдруг отчеканила она, —
общаться и вернешься к жизни. А еще...
— Мама!
— Нет, я же не прошу тебя смеяться! Но стань снова самим собой, черт
побери!
В гневе она поднялась и подошла к нему.
— Мой милый Шарль, у тебя нет выбора. Твой мрачный вид распугает всех
клиентов: никто не поверит, что ты способен выиграть процесс. И потом,
подумай о детях — просто недопустимо опять навязывать им такую жизнь. Все
эти годы они видели только угрюмые или тревожные лица. Подумай и обо мне! До
сих пор я держалась хорошо, но теперь мне нужна помощь. Я ее получу?
Клара знала, что сын не будет говорить о Юдифи и Бет, что эти имена не
сорвутся с его уст. Ему нечем было защищаться, нечего возразить — и она этим
воспользовалась, она была просто вынуждена.
— Ты меня слышишь, Шарль? Я могу рассчитывать на тебя?
— Конечно, мама, — ласково согласился он. На мгновение перед таким
напором его лицо осветилось подобием улыбки, но печальная маска тут-же
заняла свое место.
— Надо организовать переезд, — продолжала она. — Продумать
тысячу мелочей, а на Мадлен нельзя положиться.
Клара не строила иллюзий насчет невестки: Мадлен можно было вести куда
угодно, она соглашалась на все предложения, но сама не проявляла никакой
инициативы. Что же до Шарля, то если он будет вести себя так же безучастно,
то станет только обузой для семьи.
— Я не могу все делать одна, Шарль!
Последние слова вывели его из молчания, как будто он только сейчас осознал,
с какими трудностями сталкивалась его мать. Она была права: Мадлен не может
утешить даже собственных детей, а Юдифи с ее неистощимой энергией и
бесшабашной радостью здесь больше никогда не будет.

— Сейчас многие женщины ищут работу, — объявил Шарль, — ты
легко наймешь слуг. Всех пятерых детей я определю в лицей — это в первую
очередь. Мальчиков в Жансон-де-Сайи, Мари в Виктор-Дюруи. Завтра я найду в
деревне человека, который будет присматривать за домом. Мы ведь не можем
просто закрыть ставни и уехать. И потом, кто знает, в каком поезде у нас
будут места...
Клара старалась ничем не выдать удивления, но он в первый раз после
возвращения из Германии произносил такую длинную речь. Успокоенная, она
одобрительно кивнула. Шарль говорил о пятерых детях — значит, он готов взять
ответственность не только за своих детей, но и за детей брата.
— Алена будет очень трудно убедить, — предупредила Клара. —
Он сильно привязан к Валлонгу...
— Ну и что? Один-то он здесь все равно жить не будет.
На этот раз в его голосе не осталось и следа нежности. Может быть, не стоило
ждать от него слишком многого на первый раз. Но главное было не разделять
кузенов: Клара была уверена, что они стали необходимы друг другу. Они
образовывали единое целое, и такая солидарность позволяла им до сегодняшнего
дня переносить все беды.
— Что касается поезда, — продолжал Шарль, — я тебя
предупреждаю: нас ждет целая экспедиция! Железнодорожники и американские
солдаты не могут так быстро все восстановить...
Военные эшелоны все еще имели абсолютный приоритет, а переполненные
гражданские поезда часами простаивали на путях и в депо. В стране царил
хаос, путешествия были делом рискованным, но люди после долгих лет войны и
вынужденной оседлости горели желанием куда-то ехать.
— Я вам не помешаю? — входя, спросила Мадлен.
Она принесла пачку писем, положила ее на круглый столик перед Кларой. Мадлен
никогда и в голову не приходило, что она сама может их разобрать: она с
обычной покорностью ждала, чтобы свекровь отдала письма, адресованные ей.
Вообще-то большинство писем было адресовано Кларе; она пробормотала:
— Опять эти соболезнования...
Своих знакомых у Мадлен не было. Что до Эдуарда, то у того тоже никогда не
было большого количества друзей. Коллеги из госпиталя предпочитали писать
Кларе: для них она была вождем клана Морванов.
— Хотите, я сделаю еще чаю? — вежливо предложила молодая женщина.
Речь шла о противном суррогате, к которому им все-таки пришлось привыкнуть.
Мадлен взяла чашку с треснувшим блюдцем и, уходя, бросила короткий
вопросительный взгляд на Шарля — тот покачал головой.
— Сильви просит поцеловать тебя, — сказала Клара Шарлю, откладывая
очередное послание. — Она очень печалится за тебя, да, по правде
сказать, и за всех нас...
— Малышка Сильви?
Дальняя родственница, она была подружкой невесты на его свадьбе, он ее плохо
помнил. Зато образ Юдифи в белом платье тут же возник в его памяти с
невыносимой отчетливостью.
— Это было так давно... — безжизненным голосом обронил он.
Шарль не хотел вспоминать ни изящные руки Юдифи, держащие букет, ни изгиб ее
шеи, когда она стояла на коленях перед алтарем. Ни тот день, когда он вошел
к ней и увидел, как она кормит грудью Бет, лежащую у нее на руке. Моменты
полного счастья. Счастья больше не будет никогда — оно погибло среди ужасов
концентрационных лагерей.
— Пойду пройдусь, — резко бросил он.
Мать не успела сказать ни слова, а он уже вышел из библиотеки. Воздух
снаружи был теплый, дивно благоухал, но ему было плевать. Он пересек парк,
прошел вдоль дороги и поднялся на холм. Где-то на середине склона открывался
роскошный вид на Альпы и долину Моллеж. Его взгляд блуждал среди оврагов,
ущелий, отвесных скал, вырисовывавшихся в резком свете. Когда они с Эдуардом
были детьми, Клара водила их сюда на пикник. В то время она уже была вдовой,
но крепилась перед сыновьями. Неужели у него окажется меньше мужества, чем у
нее?
Он присел на пень, подперев подбородок ладонями. Юдифь... Как она умерла? Из
ее рук вырвали Бетсабе и втолкнули в газовую камеру? Как выглядели эти
печи? Какое жуткое слово... А что она испытывала при этом? Какие
страдания, какие страхи? Об этом он никогда ничего не узнает и может вволю
помучить себя, представляя самое ужасное. А может, все было по-другому?
Думала ли она о нем, задыхаясь от газа, звала ли его? Она была одна или за
ее шею держалась дочь? Крики, смрад и люди, такие же испуганные, как она. И
к какому святому взывать в этом кошмаре?
— Папа...
Шарль вздрогнул от голоса сына и поднял глаза: перед ним стояли две фигуры.

За ним наблюдали Вин-сен и Даниэль — обеспокоенные и, скорее даже, сильно
смущенные. Шарль был уверен, что это Клара послала внуков на его поиски.
— Извините меня, мальчики, — сказал он, поднимаясь.
Мог ли он и должен ли он был объяснять сыновьям, как умерла их мать? Во-
первых, он сам ничего не знал об этом, а во-вторых, это было невыносимо. Так
утверждали оставшиеся в живых. Слишком страшно, чтобы об этом можно было
говорить. Никто никогда не смог бы им поверить, признавались они, испытывая
стыд. Именно стыд... Каким истязаниям они подверглись, чтобы испытывать
отвращение к самим себе, чтобы быть не в силах говорить о своих палачах?
— Поднимемся на вершину? — нерешительно предложил Шарль.
Мальчики дружно кивнули вместо ответа. Отец выглядел растерянным, им совсем
не хотелось этой прогулки, но они благоразумно пошли следом. На резких
поворотах они нагибались и цеплялись за можжевельник, чтобы не упасть. Запах
розмарина окружал их, смешанный с ароматом лаванды, и Шарль отметил, что до
сих пор не утратил чувствительность к запахам. Такое открытие необычайно
поразило его. Ароматы Прованса напоминали ему молодость, беззаботные
школьные каникулы, первые переживания... Он бы отдал что угодно, чтобы
вернуть прошлое. Юдифь напрасно ждала его в Валлонге. Здесь она боялась за
него, здесь же судьба ее была решена. Никогда больше Шарлю не будет хорошо в
этом, когда-то любимом доме.
Но и в Париже каждый день будет вызывать море воспоминаний, и это тоже может
превратиться в ежесекундную пытку. Так почему же он хотел столкнуться с
этим?
Я все продам: мебель, вещи, которые покупали вместе, свадебные подарки, ее
одежду и даже украшения... Оставлю только ее записные книжки и блокноты, еще
фотоальбомы, все это помещу в банковский сейф. Зачем мальчикам жить прошлым?
Я сам расскажу им о матери все, когда придет время.
Когда-нибудь, если только найдет в себе силы. Два подростка запыхались, едва
поспевая за ним, и удивлялись, что отец до сих пор такой выносливый. Он
никому не рассказывал, что даже в самой тесной камере он каждое утро и
каждый вечер изнурял себя физическими упражнениями. Отжимания, укрепление
мышц живота — движения, повторяемые до тошноты. Он вынашивал планы побега, и
это позволяло ему побеждать оцепенение и не впадать в депрессию. Он был
уверен — от этого зависит его жизнь. Чтобы помешать ему поддерживать форму,
надо было заковать его в цепи. В конечном счете, Шарль не ошибся и вышел,
сохранив относительно хорошее здоровье после пяти суровых лет. Он считал их
суровыми, не зная, что после освобождения столкнется с еще худшим.
— Смотри, славки! — крикнул Даниэль, протянув руку к стайке птиц,
с хриплыми криками пролетавшей над ними.
— Да, птенцы с пустошей, — рассеянно подтвердил Шарль. —
Откуда ты знаешь?
— Ален научил.
— У него призвание к орнитологии?
Прежде чем Даниэль успел ответить, Винсен перехватил инициативу:
— У него душа земледельца. Он обожает Валлонг и мечтает здесь остаться.
С легкой улыбкой Шарль положил руку на плечо сына.
— Вы ведь с ним хорошо ладите. Так объясни ему, что это невозможно.
Попозже, когда он достигнет совершеннолетия, он будет делать, что хочет. А
сейчас мы все едем в Париж: вам надо учиться.
Они чуть-чуть постояли, любуясь пейзажем и рекой Дюранс вдалеке, и стали
спускаться. Внизу, в сухой долине, была видна крыша дома. Шарль прекрасно
понимал, что его племянник испытывал к этому месту. Сам он в детстве мечтал
здесь вволю каждое лето. Чем ближе было возвращение в школу, тем короче
становились дни, сильнее становилось желание никогда не видеть ограду
парижского лицея и навсегда остаться в Провансе. Голубые ставни, высокие
белокаменные стены Валлонга казались раем. Главный дом буквой П,
голубятня, мощеный двор, затененный тутовыми деревьями. Не цитадель, не
особняк, а большое, типично провансальское строение, история которого
насчитывала два столетия. Дом был ориентирован с севера на юг с легким
уклоном на восток, чтобы защититься от мистраля; его почти плоские кровли
были выложены римской черепицей. Итальянское патио в середине главного
корпуса приютило необычную пальму. Окна в мелкий квадратик, балкончики из
кованого железа; к двойной двери вели семь ступеней и круглое крыльцо.
Комнаты были просторные, почти в каждой камин, выложенный камнем. Со своего
первого приезда через день после свадьбы Клара помешалась на Валлонге.
Деревенскую обстановку в стиле Луи-Филиппа она выбросила — семья ее мужа
целых два поколения набивала этим дом, — но не поддалась ни модному
тогда модерну, ни артдеко. Напротив, она вернулась к традициям региона,
отдав предпочтение ореховой мебели, плетеным стульям, сундукам и большим
шкафам. Ее страсть к этому дому никогда не утихала, и каждый свой приезд она
что-то добавляла к его украшению. Здесь она вместе с сыновьями укрывалась во
время Первой мировой войны, здесь же искала утешения после смерти Анри.

Таким образом, она постоянно что-то добавляла к интерьеру, полагая, что
Валлонг всегда будет прибежищем Морванов, и будущее доказало ее правоту.
Глядя, как мальчики беззаботно резвились перед ним, Шарль второй раз за день
улыбнулся. Этих двух маленьких дикарей он должен как можно быстрее вернуть к
цивилизации: сельская жизнь затянулась. Спокойным шагом он спускался,
чувствуя себя почти хорошо, но вдруг подумал о маленькой дочери: прошел
всего год, как она встала на ножки, и его мобилизовали; на этом склоне она,
наверное, уже бегала с матерью и собирала цветы. Бат-шеба на иврите — дочь
обещания. Когда Юдифь шептала Бетсабе, это звучало нежно, бархатисто,
почти магически. Его Бет, его малышка с большими черными глазами, не
вырастет вместе с братьями: ее заморили голодом, замучили и убили где-то на
западе Германии. Бетсабе...
Скрестив руки на груди, жена лукаво смотрит на него.
— Шарль, мне кажется, нашим мальчикам скучно! — объявляет она низким, чувственным голосом.
Чуть наклонив голову, она наблюдает за ним, ждет, чтобы он понял, потом
трогательно улыбается, будто ласкает, и добавляет:
— Я бы очень хотела, чтобы это была девочка. А ты?
Шарля охватывает радость, такая же сильная, как и потрясение. Осознав, он
делает к ней шаг, обнимает, целует шею, затылок, потом, наконец, губы. Запах
Юдифи всегда сводил его с ума: это тонкая смесь особой туалетной воды,
приготовленной для нее аптекарем, кисловатый аромат ее кожи и ладана,
который она жжет в течение дня. Он прижимает ее к себе, не так сильно, как
хотелось бы, — она смеется, потому что почувствовала его желание. Он
мог бы заниматься с ней любовью с утра до вечера, жить в ней, не переставая
желать ее снова и снова.
— Хорошо, пусть будет девочка, — согласился он, пытаясь справиться
с дыханием.
При условии, что у нее будут черные глаза матери: миндалевидные, вытянутые к
вискам. Но он согласится и на третьего мальчика.
— Любовь моя, — шепчет она на ухо Шарлю.
Теперь желание и в ней, он понимает это и берет ее на руки, несет в спальню.
Она легкая и гибкая, но совсем не хрупкая. Он кладет ее на кровать, садится
рядом.
— Что тебе подарить? Чем отблагодарить за такой подарок? — очень
торжественно спрашивает он.
Снова смех, который он обожает, эта сумасшедшая веселость. Она могла бы
потребовать украшения от Кардена, платье от Чьяпарелли или даже луну — он
охотно бы снял ее, но Юдифь шепчет:
— Маленького полосатого котика.
Она произнесла это с таким гурманским видом, что Шарль почувствовал укол в
сердце. Если она так мечтает о животном, то почему никогда раньше не
говорила об этом? Он ласкает ее черные волосы, гладит челку кончиками
пальцев. Она получит всех кошек, каких захочет.
Жирный кот протиснулся между ног Шарля; кот разозлился: он сидел в
можжевельнике в засаде, а ему помешали охотиться. Шарль засунул руки в
карманы, глубоко вздохнул. Сияние растворялось в синеватых сумерках: если бы
он смотрел, это наверняка показалось бы ему утонченным.
Другого пути нет, — решил он, и исступленная ярость охватила
его. — Буду продолжать то, что начал!
Он жаждал мести, и это было жизненным стимулом. Клара права: семья — это,
конечно же, главное, но одно другому не мешает. Чуточку везенья — и он
сможет вести два дела одновременно, ему некуда отступать: его судьба была
решена.

III

Валлонг, 1952
Клара открыла ставни и впустила утреннее солнце. У нее слегка болела голова
— это, наверное, от избытка шампанского. Вчера вся семья с трогательным
единодушием объединилась под одной крышей, чтобы отпраздновать ее
семидесятилетие, и Клара стойко выдержала бессчетное количество тостов.
Семьдесят лет! Эта цифра поражала ее, потому что была совершенно
несовместима с тем, как она себя ощущала. Отличной форме Клары могли бы
позавидовать многие более молодые женщины, а ее бурная деятельность вовсе не
была способом эпатирования окружающих: энергии у нее и в самом деле было
хоть отбавляй. Да и голова прекрасно соображала: достаточно заглянуть в
биржевые папки. Конечно, множились морщины, а на шее кое-где появились
пигментные пятна, по утрам иногда напоминал о себе ревматизм, но в целом
врач находил ее вполне здоровой. Никаких особых проблем с сердцем, несмотря
на тахикардию, обнаруженную еще до войны и сдерживаемую маленькими пилюлями:
она глотала их уже лет десять. Прежними остались ее легкая походка,
элегантность, осанка. Она принадлежала к поколению, которое считало труд
синонимом доброго здоровья и ничего не пускало на самотек.

Клара любовалась парком: с тех пор как здесь поселился Ален, парк
преобразился. К дому вела широкая аллея платанов и тутовых деревьев. Чуть
дальше живая изгородь из тесно посаженных кипарисов защищала дом от
мистраля. Под руководством Ферреоля Ален трудился не покладая рук и проявлял
безошибочное чутье, как будто позади было двадцать поколений крестьян, хотя
никто из Морванов никогда не занимался землей. Засаженные оливковыми
деревьями несколько гектаров, с которыми Клара разрешила ему
экспериментировать, стали приносить доход. Что до столовых сортов, то он
понемногу пересадил гроссан из соседней долины Бо и забросил менее ценный и
не такой мясистый салоненок. Но в основном он занимался производством
оливкового масла, как они и планировали с бабушкой в самом начале их
совместного предприятия. Она впуталась в эту странную историю без колебаний
и подарила ему первую дробилку и гидравлический пресс. Мадлен едва скрывала
недовольство, Шарль возводил глаза, но Клара царственно игнорировала их и
верила в успех Алена.
При отправке в Валлонг Шарль потребовал от племянника подробных еженедельных
писем о его делах и планах. Ален был вынужден подчиниться, но тайно звонил
Кларе и часто поступал так, как она советовала. В двадцать лет он имел
деловые качества руководителя предприятия, никто не желал этого признавать,
за исключением бабушки, самой разумной из всех.
Через год он станет совершеннолетним и вступит во владение своими землями.
Веселая улыбка озарила лицо Клары, она нежилась в солнечном тепле. Будет
так, как она решила, нотариальные акты уже готовы: Ален будет освобожден от
постоянной опеки Шарля.
Он одаренный, у него золотые руки и закаленный характер... Если бы я не
помогла ему, он стал бы взбесившимся лентяем. А нам только этого и не
хватало.
Цикады уже начинали свое назойливое пение, дувший с рассвета мистраль
смягчал жару и придавал небу тот глубокий голубой цвет, который можно
встретить только в Провансе. В этот час Ален наверняка был на оливковой
плантации. Он почти все время проводил там: он был так увлечен выращиванием
этих деревьев, что готов был наблюдать за их ростом. Он вырубил миндальные
деревья, заменил их молодыми оливковыми посадками и старательно оберегал их
от кроликов. Все это и многое другое он объяснял бабушке с неугасающим
энтузиазмом, и каждый раз она предоставляла ему нужные ссуды. В конце
концов, отчет она никому не давала и управляла состоянием Морванов так, как
хотела, и могла себе позволить идти на риск. Она не реагировала на шуточки
остальной семьи про Алена-и-его-оливки. У каждого своя судьба: ее пятеро
внуков были разными, и нечего всех грести под одну гребенку.
В этот час парк был особенно красив, но пора было завтракать. В белой
атласной пижаме, белых остроносых туфлях она направилась на кухню. Ее любовь
к Валлонгу никогда не ослабевала, и она с неизменным удовольствием встречала
каждый летний день. Даже смерть Эдуарда, случившаяся семь лет назад, не
отпугнула ее от этого владения. Конечно, поначалу она обходила стороной его
кабинет на первом этаже. Но Шарль, лишенный излишней чувствительности, занял
эту комнату и работал там во время своих приездов. Через какое-то время
Клара решилась переступить ее порог. Воспоминание о ночи 1945 года отошло в
глубину памяти, почти за границу сознания.
— Доброе утро, моя маленькая Мадлен! — бросила она невестке, та в
одиночестве сидела за столом с чашкой шоколада.
В свои сорок четыре года бедная женщина продолжала толстеть, объедаясь
пирожными и другими сладостями. Из верности обычаям — и чтобы скрыть свою
фигуру — она одевалась только в черное, но ей не удавалось быть элегантной.
Все усилия Клары, таскавшей ее по домам моды, заканчивались провалом, и даже
Сильви, с которой консультировались по этому поводу, ничем не смогла помочь.
В Мадлен не было шарма, и ни одна модель не делала ее краше. После свадьбы
она почти всегда была одета как чучело.
Клара насыпала кофейные зерна в старую мельничку и энергично вращала ручку.
Отвратительный суррогат навсегда отбил у нее вкус к чаю, и после лишений
войны ее завтрак обычно состоял из большой чашки арабики и жареного хлеба,
чуть смазанного маслом. Поэтому она оставалась стройной, и Мадлен отметила
это еще раз, когда подняла глаза на свекровь.
— Они еще на прогулке? — спросила Клара.
— Да. Все, кроме Алена. Он... работает.
Интонация была совершенно понятной. Мадлен не могла смириться с тем, что ее
сын занимается сельским хозяйством.
— Интересно, что бы сказал обо всем этом Эдуард, — вздохнула она.
Многие годы Мадлен с удовольствием повторяла эту фразу на все лады, но никто
не отвечал ей. Эта манера ссылаться на Эдуарда, казалось, выводила Клару из
себя, и она тут же ответила:
— Ничего бы не сказал! У каждого свое призвание!

Это была неправда: Эдуард никогда не пошел бы на компромисс, предложенный
Шарлем, не позволил бы Алену бросить учебу. Нет, Эдуард сначала бы громко
кричал, а потом отправил бы сына в пансион.
— Каждый раз, когда я здесь, — продолжала Мадлен, — я не могу
не думать о нем. Этот дом напоминает мне о драме и...
Дыхание ее оборвалось, и она замолчала, чтобы проглотить слезы. Чем больше
она жаловалась, тем меньше Клара сочувствовала, и Мадлен это знала. Детям
она еще могла говорить ваш бедный отец или ваш несчастный отец, но ни
Шарль, ни Клара терпеть не могли этих выражений. Однажды вечером Шарль даже
встал и вышел из столовой, хлопнув дверью.
Пока вода капля за каплей падала на молотый кофе, Клара вполголоса напевала
песню Жюльетт Греко. Она предпочла бы позавтракать в одиночестве, но в
Валлонге было большой редкостью, если Мадлен не проторчит все утро на кухне.
И, как нарочно, она спросила:
— Вы уже обдумали сегодняшнее меню?
Еда и в самом деле занимала важное место в ее жизни. А недостаток
воображения и привычка подчиняться всегда заставляли обращаться к Кларе.
— В полдень что-нибудь легкое: ни у кого не будет аппетита из-за жары.
Но вечером надо, конечно, что-нибудь более существенное! Вы ведь помните,
что к вечеру приедет Сильви?
Эта перспектива наполняла Клару радостью: она очень хорошо относилась к
молодой женщине. И хотя Шарль все никак не решался объявить об их связи, со
временем она стала секретом полишинеля.
— Можно сделать рыбу в духовке, томаты по-провансальски и оладьи из
кабачков, начнем с кроличьего паштета, а на десерт — торт с шоколадным
кремом, — решила Клара.
Щелчком она сбросила соринку с воротника, потом встала из-за стола.
— А что касается обеда, то, если у вас нет идей, доверьтесь
кухарке! — со смехом посоветовала она. Как всегда, она не стала
стучаться в кабинет, где возле широко открытого окна работал сын.
— Ты же не собираешься весь день просидеть тут взаперти? — задорно
воскликнула она.
Подойдя к нему, она поцеловала его и указала на огромную папку, которую он
изучал.
— Я думала, у тебя каникулы, Шарль! Найди же наконец время для отдыха!
Бесцеремонные вторжения матери раздражали его, однако он улыбнулся: ее
жизнелюбие и веселость были заразительны.
— Ты прекрасно выглядишь, мама, — пробормотал он.
— Что ты, дорогой мой, это так мало значит в семьдесят лет! Лучше
скажи, если память мне не изменяет, Сильви действительно без ума от рыбы?
— Да.
— Во сколько она должна приехать?
Напомнив таким образом Мадлен, что Одетта всегда что-нибудь придумает,
довольная собой Клара вышла из кухни. Большое хозяйство не мешало ей
наслаждаться каждым часом, проведенным в Валлонге. Летнее утро с таким
сияющим небом было истинным благословением.
— В конце дня. Но это будет зависеть от ее друга Стюарта — он будет
вести машину.
Он сказал это с раздражением, и Клара спрятала улыбку. Невероятно, он стал
ревновать? Если так, значит, привязанность к Сильви стала чем-то важным.
— Он пробудет у нас несколько дней? — непринужденно спросила
Клара.
— Нет! Он поужинает и переночует, а завтра уедет в Монте-Карло.
Внезапно выведенный из себя, он захлопнул папку и поднялся.
— Ты права, думаю, прогулка необходима...
В Париже он три раза в неделю посещал спортивный зал и выходил оттуда
измотанный, а в Валлонге мог часами ходить по холмам. Это единственное, что
он сохранил из прошлого, — потребность в физических нагрузках.
Благодаря им он был не худой, а стройный, сохранил молодую походку и
атлетические плечи. Несмотря на углубившиеся морщины и жесткий взгляд, в
сорок три года он оставался красивым. Соблазнительный, холодный и
недоступный, без следа того юношеского задора, который Клара когда-то так
любила.
Шарль вышел из комнаты, Клара осталась одна, ее охватила дрожь. Одна в этом
кабинете она чувствовала себя неуютно. Когда-нибудь надо решиться и
переделать здесь все. Может быть, в сентябре, когда все уедут в Париж, надо,
чтобы Ален согласился проследить за работами.
Ей хотелось уйти, но она заставила себя сесть в кресло с высокой спинкой.
Много лет назад на этом месте Анри разбирал счета, читал газеты. Ей было
двадцать, начинался новый век, будущее виделось в розовом свете. Разве могла
она предвидеть две войны, те смерти и трагедии, которые так губительно
отразятся на ее семье? Выйдя замуж, она млела от счастья в своем новом
качестве: она стала настоящей Морван. Иногда она даже говорила наши
предки, имея в виду предков Анри. Родителей Клара потеряла еще в юности, а
образование получила в религиозном учебном заведении, где умирала от скуки.

Встреча с Анри возродила ее, позволив наконец утолить жажду жизни.
С легким вздохом она положила руки на стол. Кожаную обивку, конечно же,
поменял и, но под ней красное дерево могло сохранить следы крови Эдуарда.
Усилием воли, сцепив пальцы, она удержала себя на месте. Нельзя все время
думать о прошлом. Всю жизнь она смотрела только вперед и не тратила силы на
напрасные сожаления. Планы на будущее всегда берегли ее от ностальгии, а с
пятерыми внуками у нее не было недостатка ни в целях, ни в делах. Мари скоро
предстоит конкурс на адвоката, Винсен уже лиценциат юридических наук. Готье
уже год обучается на медицинском факультете, он единственный продолжил
традицию Морванов, а самый младший из пятерых, Даниэль, поступил в Высшую
политехническую школу.
Я могу ими гордиться, и этим упрямцем Аленом тоже.
От этой мысли она улыбнулась, откинувшись в кресле, и, наконец, убрала руки
с этого проклятого стола. Свои письма и счета она писала и просматривала на
дамском столике в спальне. Этот изящный столик повидал многое: колонки цифр,
банковские ордера, отчеты о вложении капиталов! Например, в этом году Клара
вовремя подписалась на заем Пиней, конвертируемый в золото и не облагаемый
налогом при наследовании. Требуются ум и хитрость, чтобы вложить деньги
правильно, — это самая занимательная игра! Когда речь шла о партии в
бридж, Клара умирала от скуки, но целыми днями размышлять о возможном
размещении капиталов или радоваться биржевому курсу ей было не скучно.
Благодаря Кларе капиталы Морванов продолжали расти, так же как и состояние
Мадлен, доверившей ей свои финансы. Невестка слепо доверяла свекрови, и это
двойное управление позволяло Кларе точно знать, каковы дела у всех Морванов,
и менять пункты своего завещания. Например, пункт о неделимости Валлонга
между всеми наследниками, включая Шарля. Пусть у Алена будут земли — он их
достоин, но дом непременно должен оставаться прибежищем всей семьи. Это
сплотит их даже тогда, когда ее уже не будет или она не сможет держать клан
в руках.
Она встала, начала закрывать ставни. День обещал быть прекрасным, время
трагедий позади, и думать, будто тебя преследует судьба, значит проявлять
неразумное суеверие.
— Бабушка?
Мари возникла перед ней в солнечном свете, не давая закрыть последнюю
ставню.
— Ты тут одна?
Вопрос был задан просто так, потому что девушка видела, что дядя шагал по
дорожке. В одно мгновение она перелезла через кованые железные перила и
оказалась в кабинете, прямо рядом с Кларой.
— Мне надо поговорить с тобой, это важно.
Она запыхалась, волосы ее растрепались, и она раскраснелась от утреннего
солнца.
— Откуда ты, дорогая?
— Из Эгальера. На обратном пути я гнала велосипед... Волнение внучки
насторожило Клару.
— Я была у доктора Сераля, — продолжила Мари, — на приеме.
— Ты заболела? — вскричала обеспокоенная Клара.
— Нет, вовсе нет! Напротив, я чувствую себя очень даже хорошо, но это
тебя не обрадует бабушка...
С ангельской улыбкой Мари опустилась в кресло напротив стола.
— Тебе тоже стоит сесть, уверяю тебя. Я рада, что нашла тебя здесь,
потому что хочу сказать тебе первой. Итак, я жду ребенка, и скоро ты будешь
прабабушкой!
Клара в полном замешательстве посмотрела на девушку: она хотела убедиться,
что это не злая шутка.
— Наверное, мама лопнет от злости, — продолжала Мари, не
переставая улыбаться. — И еще до вечера я превращусь в позор семьи! Но
я все равно рада.
После короткой паузы Клара спросила:
— Рада? В самом деле? А... кто отец?
— Неважно. Это не имеет значения. Я порвала с ним. Вот тут Клара села.
От самого Авиньона Сильви не сиделось на месте. Она то переделывала
прическу, то доставала из сумочки маленький пульверизатор и опрыскивалась
туалетной водой, стараясь не попасть на легкое шелковое платье. Раздраженный
Стюарт наблюдал за ней краем глаза и делал вид, что полностью занят дорогой;
форд Комета был красивым автомобилем типа купе, и он им гордился.
— Скоро съедем с национальной дороги, почти приехали, — недовольно
произнес Стюарт.
Ему хотелось бы, чтобы дорога была бесконечной. Неподалеку от Лиона они
останавливались в городе Вьен, чтобы пообедать в Пирамиде — известном
ресторане Фернана Пуана. Обед был незабываемый. От изысканных блюд и
шампанского Стюарт стал романтичным и рассыпался в очередном бесплодном
объяснении в любви. Сильви, как всегда, улыбалась ему: ее искренне
развеселила такая настойчивость. Уже год, как Стюарт не работал у Жака Фата,
и теперь его талантами бизнесмена пользовался Живанши, но он остался лучшим
другом Сильви — раз не мог стать ее любовником.

— Ты и так очень красивая и не порти себя пудрой! — пошутил он.
— А где мы?
— На дороге Сен-Реми-де-Прованс. Мы будем в Валлонге минут через
десять, и ты сможешь, наконец, предстать перед великим мэтром Морваном-
Мейером собственной персоной и пасть перед своим богом в адвокатской мантии!
Она только пожала плечами и не обратила внимания на сарказм. Даже если
Стюарт был ей не совсем безразличен, мысль увидеть Шарля волновала ее куда
больше. Каждое лето, в начале июля, когда он уезжал из Парижа, она сначала
приходила в ярость, потом чувствовала себя покинутой и одинокой, а потом
была готова на что угодно, лишь бы снова увидеть его. Ей приходилось рыдать
от бешенства, от беспомощности на плече Стюарта и принимать решения, которые
были неосуществимы. От досады она даже флиртовала с ним. Но не хотела
создавать у Стюарта какие бы то ни было иллюзии: она любила Шарля и бесилась
от этого.
— Первый поворот налево, — вдруг уточнила она.
Им оставалось проехать пять километров по очень живописной узкой
департаментской дороге. В золотых отблесках вырисовывались предгорья Альп,
их склоны были покрыты зарослями дуба-кермеса и оливковыми посадками.
— Красиво, — невольно признался Стюарт.
Сильви очень детально описывала ему Валлонг, но он ей не верил: все, что
касалось Шарля, казалось ему некрасивым. Однако она не приукрашивала: в
приглушенном вечернем свете пейзаж был великолепен. Стюарт следовал
указаниям Сильви до въезда во владение, раздражаясь от мысли о предстоящем
вечере, но, тем не менее, с любопытством ожидая встречи с Шарлем. Он видел
Шарля пару раз, и сразу же решил, что он отталкивающий, надменный,
непривлекательный. Предлагая отвезти Сильви, Стюарт вынудил Шарля оказать
ему гостеприимство, по крайней мере, на одну ночь; это, конечно, нелегкое
испытание, но именно так можно было познакомиться поближе. Он хотел узнать о
своем сопернике как можно больше, чтобы когда-нибудь убедить ее расстаться с
Шарлем.
Стюарт припарковал свой форд на мощеном дворе рядом со сверкающим
кабриолетом Бугатти.
— Это его машина? — спросил он. — А мне казалось, он слишком
поглощен работой, чтобы снисходить до удовольствий этого низменного мира...
Не отвечая, Сильви открыла дверцу: навстречу им спешила Клара. Восклицания,
обмен любезностями, потом они вместе вошли в прохладу дома. Устроились в
гостиной, в удобных креслах, покрытых прованской тканью; кухарка подала им
ледяной оранжад.
— Я рада, что приехала к вам, — заявила Сильви, отставляя
стакан, — обожаю Валлонг, и жить здесь — истинное блаженство!
— Как и удовольствие принимать тебя здесь, — войдя, сказал Шарль.
Но смотрел он не на нее, а на Стюарта и даже не пытался скрывать свое
недружелюбие. Лишь вяло кивнув ему головой, Шарль сел рядом с Сильви.
— Поездка была не слишком утомительной? — почти нежно спросил он.
— Вовсе нет. Мы пообедали у Пуана, это было божественно.
— Разумеется, — похвалил Шарль с легкой иронией. — Вы любите
французскую кухню, Стюарт? Вы позволите так себя называть?
— Я вас прошу...
Они обменялись взглядами, оценивая друг друга. Англичанин был на десять лет
моложе, с открытым лицом, светлыми, коротко стриженными волосами, чарующей
улыбкой. Среда, в которой он вращался, обязывала его быть элегантным, легко
чувствовать себя в любых обстоятельствах. Кроме этой встречи с Шарлем.
Стюарт был вынужден признать, что в Шарле было что-то значительное. Эта
холодность, отстраненность от остального мира, чересчур светлые серые глаза
и в особенности уверенность мужчины, которому ничто не может противостоять.
Который привык нравиться женщинам, клиентам, судьям, привык, что его слушают
и уважают. Достойный противник, даже для Стюарта.
— Может, немного отдохнете перед ужином или прогуляетесь? — с
приветливой улыбкой предложила Клара. — Хотите, я покажу вам парк?
Сейчас он переполнен дивными ароматами.
Жестом она предложила Стюарту следовать за ней, а Сильви решила никуда не
ходить и осталась наедине с Шарлем. В Валлонге возможность остаться вдвоем
была редкостью, и Сильви не собиралась упускать ту, что предоставила ей
Клара.
— Как вы поживаете? — спросила она у Шарля, поднимаясь со своего
места. — Выглядите вы хорошо...
Она не успела закончить фразу, как он обнял ее и с неожиданным пылом начал
целовать. Он так долго прижимал ее к себе, не отпуская губ, что она залилась
краской от сильного желания.

— Я скучала без вас, — пробормотала она, задыхаясь.
Она никогда не сможет обойтись без него, не то что забыть. Только Стюарт со
своей наивностью мог предположить, что она по доброй воле порвет с Шарлем.
— Ты все больше и больше хорошеешь, — сказал он, прежде чем
отпустить ее.
Он провел руками по ее плечам, смело коснувшись груди через шелк платья.
— Я приду к тебе сегодня ночью?..— добавил он изменившимся голосом.
— Да! — выдохнула она, прикрыв глаза.
Поведение Шарля было неожиданным: впервые он походил на влюбленного мужчину
и, что было еще более удивительно, его улыбка была искренней.
Ужин прошел весело. Мари, Ален, Винсен и Даниэль всегда создавали за столом
атмосферу праздника, а Готье, не такой разговорчивый, с удовольствием слушал
их, заливисто смеясь. Клара принимала участие в их разговоре с удивительной
для ее возраста живостью и была близка им, как сестра. В этом шуме Шарль
хранил привычное молчание, и Сильви сразу заметила, что в нем не было такой
непринужденности, как в Париже.
Торт с шоколадным кремом был съеден, Клара поднялась и вышла на патио, куда
Одетта подала поднос с травяным отваром. Ночь была мягкой, насекомые липли к
двум фонарям, установленным в прошлом году, — точным копиям фонарей с
площади святого Марка в Венеции. Рядом с пальмой, совершенно неуместной в
этой обстановке, были расставлены белые литые сиденья, и в темноте журчал
маленький фонтан.
Все это время Клара с блеском исполняла роль хозяйки дома, но было уже
поздно, и она предложила разойтись. В холле у лестницы она всем желала
спокойной ночи. Мари шепнула ей на ухо:
— Я останусь с тобой, бабушка.
Клара покорно кивнула. Внучка была смелой и упрямой, сама справлялась со
всеми проблемами, не позволяя никому вмешиваться. Она вела себя так с самого
раннего детства, и уж не теперь ей было меняться. Клара взялась за перила и
уверенно позвала:
— Можно тебя на минуту, Шарль?
Он уже поднимался по лестнице, но, прежде чем он успел что-то возразить или
ответить, Клара и Мари уже вошли в библиотеку, и ему пришлось следовать за
ними.
— Дорогой мой, закрой дверь: у нас будет очень личный разговор.
Обе стояли у погасшего камина. Шарль заметил потрясающее сходство между
матерью и племянницей и удивился, что не замечал этого раньше. Обе прямые,
высокие и стройные, голова горделиво откинута назад, как будто они позируют
для семейной фотографии.
— Готовится катастрофа? — иронично спросил он.
— Нет, — ответила Мари. — Скорее, то, что называют счастливым
событием.
Шарль был умен и сразу понял смысл этой фразы. Взглянув на Мари, он
нахмурился и сделал ей знак продолжать.
— Я жду ребенка, но у него не будет отца. Мне двадцать два года, и я
все решаю сама.
Пораженная резкостью, Клара закусила губу. Мари многое унаследовала от нее,
в том числе недостаток дипломатичности. Теперь Шарль рассвирепеет, это
точно. После войны он стал таким суровым, что Клара могла предугадать почти
все его реакции.
— Ты решаешь сама, разумеется, — только и повторил он.
Девушка подумала, что это затишье перед бурей, и поспешила добавить:
— Я хочу этого ребенка, это не роковая случайность и не ошибка, знай
это.
— Да, но ты не одна это сделала! И я бы хотел взглянуть на того парня,
который...
— Зачем? Он пошел у меня на поводу, только и всего. Я больше его не
увижу, он ничего не значит, я хочу этого ребенка только для себя.
— Твой эгоизм мерзок! — едко ответил Шарль. — Ребенка не
рожают для удовольствия, а тем более без любви. Все это весьма прискорбно.
Он в жизни окажется без отца, ему будет трудно. Об этом ты подумала?
Логика аргументов слегка обескуражила Мари, и она опустила глаза. Спорить с
Шарлем всегда было трудно, об этом надо было помнить: он умел указывать на
уязвимые места противника.
— Ну, ладно, — продолжил Шарль, — раз он уже в пути... то
когда появится?
— В марте, вместе с весной.
— Значит, ты успеешь пройти конкурс. Каковы твои дальнейшие планы?
Мари вздрогнула, ее уверенность поубавилась, потому что до сих пор дядя не
кричал от гнева.
— Ну... это отчасти зависит от тебя, Шарль.
— От него и от меня, — ласково заговорила Клара. — Мне тоже
есть что сказать. Я не позволю своей внучке нуждаться в чем бы то...
— Мама! — вмешался он. — Ты, что, насмотрелась фильмов
Паньоля? Ты и в самом деле думаешь, что я разорусь на Мари и укажу ей на
дверь?

Озадаченная Клара отступила на шаг, чтобы опереться на каминную доску. Она
сильно ошибалась, полагая, что Шарль стал предсказуемым. Тем более что он
почти любезно предложил:
— Давайте присядем.
Он первым уселся, положив ногу на ногу, потом достал портсигар и неизменную
зажигалку. В эту жару на нем была рубашка с открытым воротом и легкий
льняной пиджак. Загорелый, стройный, привлекательный — никакой другой
мужчина не выглядел таковым в глазах Мари. Она вдруг почувствовала, что всю
жизнь будет искать этот образ, не находя его. Не отражение ли Шарля она
преследовала среди случайных партнеров, которые всегда ее разочаровывали? Ни
у кого не было такой уверенности, таких прозрачных, как лед, глаз, той
смутной печали, делавшей взгляд Шарля таким глубоким. С тех пор как он
вернулся из Германии семь лет назад, она все время боролась с этим странным
двояким чувством.
— Ты могла бы первый год стажироваться у меня, — наконец сказал
он, тщательно взвешивая слова. — Так тебе будет проще, и это совсем
неплохое начало для твоей карьеры.
Она никогда не осмелилась бы просить его об этом. Она не хотела ни
привилегий, ни поблажек, хотя мечтала осваивать свою профессию рядом с ним;
его предложение было тем более неожиданным при таких обстоятельствах.
— Шарль... — пролепетала она.
Подняв на нее свои светлые глаза, Шарль неправильно истолковал ее смятение.
— Прости, тебя тошнит от дыма?
Покачав головой, Мари, приободрясь, рассмеялась, а он потушил окурок.
Измученная жарой, Сильви сотый раз за ночь перевернулась на другой бок. Она
не гасила ночник, не открывала окно, чтобы не привлекать москитов, и вся
взмокла от духоты. Ее дорожные часы показывали два часа тридцать пять минут.
Шарль уже не придет, теперь она была в этом уверена и чувствовала себя
ужасно подавленной. Раздосадованная, униженная и по-прежнему желающая его.
Вечером ей показалось, что Шарля охватило то же желание, что и ее, и они
впервые понимают друг друга. Его улыбка — такая редкая! — была
настоящим обещанием. Почему же он всегда обманывал, скрывался от нее?
Ничего более не ожидая, она встала, порылась в чемодане и, достав оттуда
лосьон из мелиссы, протерла лицо, шею, руки. Потом Сильви широко открыла
окно и с облегчением вдохнула, наконец, немного свежести. Ночи в Валлонге
полны чудесных ароматов, как она могла забыть об этом? Прямо под окнами Ален
разбил несколько клумб с лавандой и душистыми травами, чтобы доставить
удовольствие бабушке, как он радостно объявил за ужином. Кроме того, этот
дом был настоящим раем: Клара с врожденным чувством прекрасного подбирала в
нем каждую деталь. Место, созданное для счастья.
Да, но никогда Шарль не женится на мне, он меня никогда не полюбит, я
никогда не буду ничего значить в его жизни! Я обречена вечно быть
второстепенной, удовлетворять не желания, а потребности! Потребности
одинокого мужчины, только и всего...
Она много плакала, думая о нем, а годы шли, не внося в их отношения ни
малейшего изменения. Кроме того, что теперь Сильви было уже тридцать три
года и что, к счастью, Стюарт, ждавший ее до сих пор, не терял надежды и не
успел обзавестись другой женщиной.
И это все, что ждет тебя, моя бедняжка? Никакой перспективы, никакого
будущего?
Она должна заставить себя взглянуть на Стюарта по-другому. Они одного
возраста, вращаются в одном кругу, прекрасно понимают друг друга — чего ей
еще надо? Конечно, за столом она сравнивала их, и сравнение это было в
пользу Шарля.
Просто ты смотришь на него влюбленными глазами, вот и все. Он не умеет
смеяться, у него нет сострадания, терпения, он даже не может сдержать свое
обещание!
А может, уехать завтра утром вместе со Стюартом в Монте-Карло — он ее
звал... Там можно будет купаться, ходить в казино, наслаждаться невиданной
роскошью Отеля де Пари, где для Стюарта зарезервирован номер домом
Живанши. А потом оказаться в его объятьях — ведь он только этого и ждет.
Хотя бы раз в жизни побыть открыто любимой женщиной.
Я сыта по горло тайными встречами и украденными часами, мне надоели
сочувственные взгляды Клары!
Стюарт предсказал ей, что наступит день, и она поймет, что она просто старая
дева. И этому негодяю Шарлю больше не придется скрывать ее, как постыдную
болезнь, но она останется одна.
Она медленно отошла от окна, вернулась к скомканной постели. Ее
полупрозрачный пеньюар из сатина персикового цвета никого не соблазнит этой
ночью. Было почти три часа, и ей лучше было заснуть, если она не хочет
проснуться с тяжелой головой.

После ухода Клары и Мари Шарль, оставшись в библиотеке, размышлял. Все дети
Эдуарда, кроме Готье, создавали большие трудности. Был ли он на высоте в
роли дяди? Единственный мужчина в семье, он представлял для племянников
отцовскую власть, и Мадлен полагалась на него во всем, что касалось их
воспитания. Только вот Ален в шестнадцать лет бросил учебу, а теперь Мари
оказалась девушкой-матерью, да еще и гордилась этим! Если бы такие удары
наносили ему сыновья, он реагировал бы с большей решимостью, независимо от
мнения Клары. Когда Винсен получил плохую оценку по уголовному
судопроизводству, Шарль не ограничился одними наставлениями, а на целый
месяц запретил ему развлечения.
Мадлен изойдет стонами, когда все узнает, а Мари собиралась сообщить ей
новость утром. Мадлен еще долго придется вздыхать и ссылаться на бедного
Эдуарда! Поэтому Шарль заранее наметил возможные решения проблем. С Мари он
поговорил вежливо, предлагая решения и уничтожая препятствия. Для него она
была молодой беззащитной девушкой (даже если он и чувствовал в ней сильный
характер), вынужденной жить жизнью женщины. Но, как всегда, любая женщина в
беде неизбежно напоминала ему о Юдифи, а в этих случаях он не мог выбрать
другого пути, кроме пути спасения. Клара решила купить новую квартиру, чтобы
Мари чувствовала себя по возможности независимой, как сама того хотела, но
поблизости от авеню Малахов. Такое положение дел позволяло будущей маме
одновременно быть и независимой, и получать поддержку семьи. Согласится ли
Мадлен помогать дочери или нет, Клара займется этим сама. Работая у Шарля,
Мари сможет иметь дополнительные выходные дни, так необходимые молодой
матери, и не станет при этом мишенью для сплетен. Вряд ли в конторе мэтра
Морвана-Мейера кто-то осмелится отпустить неуместное замечание о его
племяннице.
Успокоенная и удовлетворенная, Клара поднялась к себе, а Мари еще осталась,
чтобы, во-первых, поблагодарить дядю, но в особенности ответить на те
вопросы, которые он не задал. Этого ребенка она хотела от всей души, она
довольно путано объясняла это дяде, и тот мало что понял из ее бессвязной
речи. Прагматичный Шарль пытался узнать, не обманул ли ее мужчина и не в
отместку ли она делает это. Нет, ты совсем не прав! Я ищу счастья — и
ничего другого! И не хочу ждать. После этого он уже не стал ей возражать и
предпочел молчать.
Устав от долгого сидения, он поднялся и начал ходить туда-сюда. Никогда он
даже подумать не мог, что привяжется к детям Эдуарда, однако, несмотря на
его нежелание, это все-таки произошло — по крайней мере, в том, что касается
Мари. Он очень жалел об этом, но ничего не мог изменить. Когда-то он дал
себе слово, что оставит детей на Мадлен и Клару, а сам не будет участвовать
в воспитании. Увы! При первой же трудности они пришли к нему, чтобы он встал
на их защиту. Всю их юность ему приходилось вмешиваться, принимать решения,
и он пытался делать это более или менее беспристрастно. Сейчас Мари ждала
ребенка, нового Морвана, потомка Эдуарда. И Шарль должен защитить его еще до
рождения — какая ирония судьбы!
Маятник настенных часов с механической точностью отсчитывал время в ночной
тишине. Сильви уже, наверное, заснула, устав ждать его, и он жалел, что не
смог прийти к ней. Со временем она приобретала все большее значение для
него. Неужели ему все-таки придется отступиться от всех своих клятв? Если он
позволит себе любить, то неизбежно понемногу забудет Юдифь. А этого он ни за
что не хотел; забвение означало бы, что она страдала и умерла ни за что.
Юдифь и Бет. Неужели их лики померкнут и станут ничего не значащими? Это
невозможно!
Он попытался не думать о горячем гибком теле Сильви, о нежности ее кожи, о
ее груди, к которой хотел прикоснуться. Она полностью отдавалась любви:
блуждающий взгляд, изменившийся голос, а потом прижималась к нему, как
маленький зверек. Она не задавала вопросов, не требовала того, чего он не
мог ей дать.
Раздраженный желанием, которое овладевало им, он покосился на дверь. Еще
можно было бы пойти к ней: она будет рада принять его в любое время, он это
знал. Он и не заметил, когда она стала по-настоящему нужна ему. Вечером,
когда она приехала, он почувствовал в ее присутствии покой, почти счастье и
еще — ревность к Стюарту: это было новое чувство. Она сказала: Я по тебе
скучала. Но он подумал об этом первый.
Он отошел от двери к книжному шкафу. Предать Юдифь было немыслимо, а хоть
что-то обещать Сильви — нечестно. Возможно, он и в самом деле был влюблен в
нее, но он все равно никогда не женится на ней по причинам, которые не
сможет ей назвать. Это порочный круг, не надо усугублять положение. Даже
если он не имеет ничего общего с молодым пылким лейтенантом, каким когда-то
был, он сохранил его порядочность. Он честный адвокат, он не хочет стать
бесчестным человеком.

Приближался рассвет, через два часа Одетта выйдет на кухню. Звуки большого
просыпающегося дома. Хлопанье дверей, возгласы, запах кофе, топот мальчиков,
сбегающих по лестнице, будто они до сих пор дети. Летом в Валлонге царила
оживленная атмосфера. Смерть Эдуарда ничего не изменила: молодежь всегда
счастлива оказаться здесь и вспоминать годы войны, от которых у нее осталось
впечатление долгих каникул. Блаженны дети!
Шарль поежился от предрассветной прохлады. Он сосредоточился на мысли о
Юдифи и о том, что она пережила здесь, в этих стенах, в последние месяцы
жизни. Боль пришла почти сразу, и, вздохнув, он закрыл глаза. Никто, даже
Клара, не догадывался о той бомбе, которую он тщательно спрятал в сейфе
своей парижской конторы. Внешне безобидная бомба в виде блокнотов на
спирали, но способная разрушить семью Морванов... Нет, будет лучше, если
Сильви никогда не впутается в эту историю.
Я много рассказываю о тебе Бет. Хочу, чтобы она знала, какой
чудесный у нее папа. А ты такой и есть, я ничего не придумываю.
Но как ты отреагируешь, когда вернешься? Шарль! Я думаю только о
твоем возвращении. Винсен и Даниэль счастливы со своими кузенами, поэтому я
стараюсь не плакать при них. Это трудно, потому у то у Винсена твои глаза, а
у Даниэля твоя улыбка. Для них все просто: они — как ты
и как вся остальная семья, они любят Валлонг, а я его возненавидела. Как мы
сможем жить здесь после того, что произошло? Ты никогда не вынесешь того,
что я расскажу тебе.
Нет, никогда, потому что это невозможно. Ни смириться, ни забыть. Шарль
вышел из библиотеки, поднялся на второй этаж и направился в комнату по
галерее, окна которой выходили на патио. Небо на востоке понемногу бледнело.
Проходя мимо двери Сильви, он на секунду задержался, потом пошел своей
дорогой.
Она еще не спала и узнала звук его шагов, хотела позвать, но услышала, как
он удаляется. Сначала она не поверила, потом, вдруг обезумев от гнева,
начала молотить подушку кулаками, а когда у нее заболели руки, рывком
вскочила и стала паковать чемодан. Решение было принято: утром она уезжает
со Стюартом.

IV

Ален проснулся на рассвете весь в поту. Этот сон снился ему уже третий раз,
с тех пор как он поселился в Валлонге. Обычно от изредка снившихся кошмаров
у него оставался лишь смутный осадок, но тут было по-другому.
Отбросив простыню, он сел на край кровати и, обхватив голову руками,
попытался что-то восстановить. Какие-то расплывчатые образы, неясные
ощущения; ему было не по себе.
Он поднялся раздраженный, что ничего не может понять. Все еще спали: так
рано, как он, никто не вставал. Быстро умывшись, Ален оделся, спустился на
кухню, открыл ставни и стал готовить кофе. Во сне ему было лет двенадцать-
тринадцать, он босиком взбегал вверх по лестнице. Где-то поблизости был
Шарль. Ален не видел его и не знал, где именно в доме находится дядя, но его
присутствие предвещало что-то тревожное и опасное. Почему? Неужели страх
перед ним был столь велик, что это отражалось даже в снах? Нет, Шарля он не
боялся, но, может, это осталось еще с детства, когда их всех так поразила
его истощенная фигура с ореолом мученика.
С большой чашкой кофе Ален прошел через холл мимо кабинета и вошел в
библиотеку. В нерешительности он медлил, пока не рассеялись последние
обрывки сна. Комната была погружена в полумрак, он отдернул тяжелые занавеси
и сел в любимое кресло — глубокий бержер, защищавший от сквозняков и
любопытных взглядов. Он проводил здесь долгие часы, проглатывая одну книгу
за другой. За годы войны, да и после нее книжные запасы истощились, и теперь
он заказывал последние издания Сартра, Жионо и Камю прямо в книжном магазине
Сен-Реми. Клара тоже присылала ему романы, а Винсен каждое лето привозил
книги, прочитанные за зиму. Так что книжные тома переполняли этажерки, а
некоторым даже не находилось места. Шарль выходил из себя при виде этого
беспорядка, напоминая племяннику, что он не в своем доме. Валлонг — это не
твоя территория, а собственность бабушки, не забывай! Но с осени Ален снова
оставался в одиночестве и вновь ощущал себя полным хозяином дома.
Выпив кофе, Ален опустил чашку на колени. Из приоткрытой двери библиотеки
была видна дверь кабинета в другом конце холла. Последние месяцы войны
Эдуард почти все время проводил там, запершись на ключ. Он возвращался из
Авиньонского госпиталя, наскоро ужинал и скрывался в своей берлоге. Дети
даже не пытались ходить туда или вообще как-то его беспокоить, наоборот,
пользуясь случаем, они проскальзывали в библиотеку и там играли. Ален же
любил читать, и, когда все уходили спать, он, бывало, засиживался, чтобы
дочитать главу. Ему случалось даже засыпать в большом кресле и просыпаться
на рассвете от холода.

В ночь самоубийства отца он был там. Читал, потом заснул и в какой-то момент
вздрогнул от выкриков. Металлический голос дяди мешался с тихим и жалким
голосом отца в жестокой взрослой ссоре. Эдуард и так был подавлен, а с
возвращением Шарля, который сам походил на зомби, атмосфера в доме стала
просто удушающей. Крадучись Ален поднялся по лестнице к себе в спальню.
Когда утром Клара сообщила им трагическую новость, он подумал: не эта ли
ссора усугубила отчаяние отца, не она ли сыграла главную роль в его решении
покончить с собой? Этот вопрос мучил Алена постоянно. Возможно ли, что это
Шарль толкнул Эдуарда на самоубийство? И не из-за этой ли назойливой мысли
Ален испытывал неприязнь к дяде?
За окном блеснул первый солнечный луч, и Ален решил, что довольно
прохлаждаться. Он редко размышлял об отце и прошлом: гораздо больше его
занимало будущее, и оливковые плантации значили куда больше, чем детские
воспоминания. И все-таки ему хотелось узнать, что могли сказать в ту ночь
друг другу эти двое мужчин. Может быть, между их ссорой и сном, который так
рано поднял его с постели, существует какая-то связь.
Выходя из дома, он уже выбросил это из головы: его мысли, как и каждое утро,
были заняты заботой о деревьях. Он любил это время суток: жара еще не стала
изнуряющей, можно было прогуляться, прикинуть цену будущего урожая или
подумать о новых планах. В этом году он собирался высадить немного
миндальных деревьев: в моду снова входили калиссоны. На самой вершине холма
оставалась свободная полоса земли, и он уже начал ее обрабатывать.
— Ален! Ален!
Внизу, на дороге, стоял Винсен и, сложив руки рупором, звал кузена.
— Поднимайся сюда! Отсюда прекрасный вид! — крикнул Ален.
Ожидая, пока Винсен поднимется к нему, он сел под дерево и с улыбкой
наблюдал, как тот спотыкается на склоне.
— По-моему, тебе не хватает физических нагрузок, — пошутил он,
когда запыхавшийся Винсен плюхнулся рядом.
— Очень даже хватает — я каждый день по несколько часов езжу на твоем
велосипеде!
Эти слова вызвали у Алена улыбку. И в самом деле, каждый день, после обеда,
Винсен отправлялся в длинное путешествие, но делал это вовсе не для
поддержания формы, а чтобы увидеть избранницу своего сердца. Он подстраивал
так, чтобы встретиться с ней как бы случайно, обменяться несколькими словами
или проводить куда-нибудь. Его взяли в плен, поймали в ловушку, но так
нежно, что он не делал никаких усилий, чтобы освободиться. Девушка была
слишком красива, а он был неискушен.
Молча наблюдая за всем происходящим, Ален уже начинал жалеть, что познакомил
кузена с Магали. Приближались занятия в университете, меньше чем через
неделю Винсену придется уехать из Валлонга, и, похоже, расставание будет
тяжелым.
— Дай сигарету, — вытягиваясь на земле, попросил Ален.
Жара усиливалась, и даже тень оливкового дерева уже не спасала. Протянув
Алену пачку Кравана и коробок спичек, Винсен вздохнул:
— У меня не будет каникул до Рождества, и думаю, папа даже тогда не
позволит мне сюда приехать. Ты ведь знаешь, он...
— Да, он в плохом настроении. У него это хроническое!
В словах Алена не было язвительности, потому что его отношение к дяде
изменилось. Конечно, обязанность каждую неделю писать письма и отчитываться
перед ним давила на него, но, если не считать этого и нескольких резких
замечаний, Шарль уже три года как оставил племянника в покое. Благодаря
Кларе жизнь в Валлонге устраивалась с удивительной легкостью, и день ото дня
он становился счастливее.
— Как же так? Почему ты сам не стал жертвой? — приподнимаясь на
локте, чтобы лучше видеть Алена, спросил Винсен.
— Жертвой чего? Очарования Магали? Так на вкус и цвет... А может, я в
первую же минуту понял, что она создана для тебя?
Его заливистый смех был так заразителен, что Винсен, ничуть не обидевшись,
улыбнулся.
— Тебе везет: ты живешь здесь круглый год, — невольно сказал он.
— Да, везет, но ты бы так не смог. Общаюсь я только с Ферреолем, а он
не слишком интересен. Потом, каждый день встаю в пять утра. Сам себе
готовлю.
Винсен вспомнил, что Одетту нанимали только к приезду семьи. Шарль с самого
начала жестко постановил: если Ален хочет взрослой жизни, пусть живет как
взрослый. Ни домработницы, ни тем более кухарки, и при этом никакого
беспорядка в доме. В первую же зиму он без предупреждения навестил
племянника. Из-за нескольких чашек в раковине, крошек на столе и
перегоревшей лампочки дядя пришел в такую ярость, что угрожал Алену
немедленно забрать его назад в Париж. Это был хороший урок, после него у
молодого человека надолго остались неприятные воспоминания.

— Как только Сильви улепетнула со своим англичанином, твой отец стал
просто несносен...
Это заметили все, но никто не решался сказать вслух. Слегка улыбнувшись, Винсен раздраженно ответил:
— Твоя мать не лучше!
Это было у них своеобразной игрой. Когда Ален, вместо того чтобы звать Шарля
по имени, с язвительной интонацией говорил твой отец, Винсен в отместку
говорил о Мадлен твоя мать.
Мари не стала скрывать своего будущего материнства ни от братьев, ни от
кузенов; сначала ей было весело смотреть, как они удивлены этой неожиданной
новостью, а потом ее захлестнула нежность, когда все четверо трогательно и
единодушно предложили помощь.
— В глубине души ты как твоя сестра, — вздохнул Винсен. — Вам
вечно надо нарушать установленный порядок. И все это лишь бы досадить Мадлен
иди даже Эдуарду... Прости.
Какое-то время Ален обдумывал эти слова, потом только пожал плечами. Он уже
не чувствовал себя бунтарем, потому что в Валлонге обрел душевное
равновесие. То, что Винсен сказал о его родителях, ничуть не задело его,
ведь они часто обсуждали это и были одного мнения. Их дружба, только
окрепшая со временем, позволяла не смешивать одно с другим, ведь все
прекрасно помнили, какой обузой был в годы войны Эдуард. Закомплексованный
трусливый, с менторскими замашками, он был далек от образа героя. Мадлен же
привычно отказывалась от своей воли то в пользу мужа, то в пользу свекрови
или деверя, вечно ныла, ей недоставало чувства юмора и нежности, — и
это ни для кого не было секретом, особенно для ее детей. Достойно в их
глазах выглядела только Клара, как истинный семейный ориентир, любимый
всеми.
— А если я напишу ей письмо?
— Кому, Магали? А не лучше ли с ней поговорить?
— Да нет, старик, я боюсь! Не хочу выглядеть глупо...
Ален опять расхохотался, но на этот раз Винсен чуть не обиделся.
— Да если ты ей честно скажешь, что она тебе нравится, она грохнется в
обморок от счастья! — категорично заявил Ален. — Ты в зеркало
смотришься? Или подходишь к нему только, чтобы побриться?
Он любовался идеальным профилем кузена: прямой нос, высокие скулы, серые,
доставшиеся от отца глаза, только чуточку потемнее.
— Забавно, — с легким сожалением отметил он, — ты на него
похож.
— На кого?
— На Шарля! Хотя его лагерного психоза тебе явно не хватает. Встреться
с Магали, пригласи ее прогуляться. Или свози в Сен-Реми, выпейте по
стаканчику. Хочешь, дам машину?
— Ты правда дашь? — Винсен даже подскочил.
— Ключи в замке зажигания, сегодня она мне не понадобится. Только
смотри не разбей ее, а то до конца дней не отмоемся!
Этот неутомимый Пежо-203 был куплен Кларой на восемнадцатилетие Алена.
Права у тебя уже есть. А предпринимателю несолидно разъезжать на
велосипеде! — год назад сказала бабушка по телефону. Потом она связалась с
владельцем гаража в Кавайоне, и он продал ей отличную машину. Шарль и Мадлен
узнали о покупке, когда в начале лета приехали в Валлонг и протестовать было
уже поздно.
Винсен убежал, даже не попрощавшись, и Ален медленно поднялся, отряхивая
пыль с холщовых штанов. Хватит валяться — его ждет работа. Ферреоль уже,
наверное, у подножия ближнего холма и готов к тщательной ежедневной проверке
деревьев. Урожай должен быть хорошим, но надо было работать и не терять
бдительность до октября-ноября. Потом будет сбор плодов, а потом отжим
масла. Ален собирался продать урожай этого года кооперативу в последний раз.
На будущее он уже придумал бутылки особой формы и, главное, с особыми
этикетками, на которых однажды появится имя Морванов. Первосортное
прованское оливковое масло А. Морвана, первый холодный отжим, сделано в
Валлонге. Но пока он об этом молчал, сохранял задуманное в тайне, а если об
этом узнает Шарль, то устроит племяннику взбучку. Но мысль связать имя
великого тенора парижской адвокатуры с таким прозаичным продуктом питания,
как оливковое масло, очень забавляла Алена.
Клара вертела в руках открытку. Казалось, Сильви написала несколько общих
слов о Монако и Средиземноморье лишь для того, чтобы сгладить впечатление от
своего спешного отъезда, но Клару не проведешь: она поняла, что эти
несколько, строк были также и вызовом Шарлю.
Удивленная, она положила открытку на стол, к остальной почте. Лето
заканчивалось, уже паковали вещи, в конце недели они все вернутся на авеню
Малахов. Интересно, найдет ли Шарль другую, будет ли новый роман долгим?
Конечно же, нет. Но в его возрасте нельзя быть одному, иначе он зачерствеет
и станет совсем невыносимым. Почему он не сделал хотя бы маленького усилия,
почему не удержал Сильви? Она была той самой женщиной, которая идеально ему
подходила; их разрыв сделал Шарля несчастным, и Клара это прекрасно
понимала. Конечно, это было несравнимо с тем, что он переживал из-за Юдифи и
Бет, но, тем не менее, он ревновал, а значит, снова обрел способность
чувствовать.

Выглянув в окно, она увидела, как Ален быстрым шагом пересекает двор. С тех
пор как он поселился в Валлонге, не нужно было перед отъездом закрывать дом,
и это было хорошо. Она проводила внука взглядом, пока он не скрылся. Он
всегда был чем-то занят, всегда в движении, не исключено, что он с
нетерпением ждал отъезда семьи, чтобы управлять Валлонгом самостоятельно.
Летом, когда все были здесь, ему приходилось участвовать в общих застольях,
жертвовать своим временем ради семьи.
Клара взяла ручку и расходную книгу: до отъезда надо было рассчитаться с
Одеттой и горничной. Затем оплатить счет за стиральную машину: Клара купила
ее после выставки Салон хозяйственных услуг в Гранд-Пале. Все утверждали,
что стиральная машина — это изобретение, без которого не сможет обойтись ни
одна хозяйка. Если она оправдает ожидания в Париже, то Клара купит такую
вторую для Валлонга. Ничто не радовало ее больше, чем прогресс, и она была
счастлива, что родилась в век таких изменений.
Ален подавил жгучую ярость: для нее не было причины. Дядя был бы
непоследователен, если бы не контролировал состояние хозяйства, значит, в
этих проверках не было ничего унизительного.
— Что это такое? — указывая пальцем на сумму, спросил Шарль.
— Нейлоновые диски для пресса. Они быстро изнашиваются.
— А это?
— Каменный чан, там вращаются жернова. Он треснул, и его пришлось
заменить.
Шарль кивнул и, нахмурившись, продолжил изучать счета. Наконец он
снисходительно отметил:
— В этом году прибыль возросла. Это хорошо. Документы я заберу в Париж:
они понадобятся для налоговой декларации.
Закрыв папку, он положил ее в кожаный портфель.
— Не ожидал от тебя похвалы, — вполголоса сказал Ален, — но, по-моему, я ее достоин.
— Да. Но тебе много помогала бабушка, это несколько меняет положение
дел.
— Все, что она дает, — это выгодное вложение! Агрессивный тон тут
же испортил Шарлю настроение.
— Ты думаешь? Если вычесть налоги, то, по моим оценкам, прибыль будет
весьма посредственной. Та же сумма, вложенная в другое, могла бы принести
больше. Ты зациклился на себе и не знаешь, что происходит в мире.
— Я мог бы увеличить прибыль, если только...
— О нет, сейчас ничего менять не надо, и не докучай мне своими
бреднями! Скоро ты будешь совершеннолетним, тогда мы и обсудим твои
варианты. А пока я твой опекун, нравится тебе это или нет.
Ален хотел резко ответить, но в последний момент сдержался. Сейчас спор с
дядей ничего не даст.
— Ты можешь объяснить, почему так ненавидишь меня? — только и
спросил Ален.
Задумчиво, без тени гнева, Шарль посмотрел на него.
— Нет... я не могу тебе этого сказать. Извини.
Ответ был таким странным, что Ален не нашел, что сказать. Они обменялись
долгим взглядом, и Шарль спросил:
— Ты отдаешь себе отчет, что, родись ты в другой среде, ты стал бы
самое большее сельскохозяйственным рабочим?
— А ты? Кем бы стал ты? — парировал юноша.
— Адвокатом. Диплом, знаешь ли. С деньгами или без...
— Да, но как же твоя учеба? Как бы ты ее оплатил?
Отодвинув кресло, Шарль поднялся и, обойдя стол, встал перед племянником.
— Я не позволяю тебе говорить со мной таким тоном.
В его глазах блеснула сталь, и от его слов внезапно повеяло угрозой, она
прозвучала достаточно серьезно, чтобы юноша тоже встал. Шарль был выше
ростом, но Алену оставалось вырасти совсем немного, чтобы сравняться с ним.
— Все эти годы я был терпим к тебе, мой маленький Ален. Слишком терпим,
и теперь жалею об этом. Но ты должен кое-что усвоить: бунтуя против меня, ты
не проявляешь никакой смелости, потому что ничем не рискуешь. Или почти
ничем.
Ален невольно отступил на шаг, не понимая, к чему ведет дядя.
— Когда я был в плену, я восставал против чересчур ретивых немецких
офицеров, а за это приходилось дорого платить. В лучшем случае ты попадал в
санчасть, в худшем — расстреливали на месте. Но смириться со всем и ничего
не предпринимать было невозможно. Ты же провоцируешь меня, при этом тебе
ничего нe грозит. Ты так горд собой! Это же так легко.
Шарль никогда не рассказывал о времени, проведенном в плену, и никто не знал
деталей. Эти воспоминания причиняли ему боль: его лицо стало жестким и
устрашающим. Он добавил чуть тише:
— Если бы я хотел сломить тебя, будь уверен, я бы это сделал. Вон
отсюда.
Несколько секунд они смотрели друг на друга, потом Ален предпочел молча
покинуть комнату.
Винсен провел рукой по ее нежному горячему бедру, сердце его было готово
разорваться.

— Хватит, — прошептала Магали слабеющим голосом.
Она не понимала, что с ней происходит и как она так быстро оказалась в
объятиях Винсена. Как только он начал ее ласкать, она потеряла всякую волю.
Вместо того чтобы убежать, она обнимала его, дрожа от неведомого желания.
Стекла в машине были опущены, но было все равно душно, и она только вяло
запротестовала, когда он начал расстегивать ее платье. Пальцы действовали
легко и умело, как будто у него был большой опыт, а до нее он познал лишь
двух девушек.
— Винсен, не надо, — выдохнула она.
К большому удивлению, он перестал ее целовать, и прохладный воздух овеял ее
голые плечи.
— Ты такая красивая, — как бы извиняясь, пробормотал он.
Слово было самое точное: Магали была редкой красоты. Длинные рыжие, чуть
волнистые волосы, большие зеленые глаза, белая кожа, восхитительный носик.
Не крупная, но округлая, вся в изгибах, она была соблазнительна и, казалось,
готова ко всему (во всяком случае, ему так казалось) — есть от чего потерять
голову, если сразу не остановиться. Чтобы не зайти слишком далеко, он
переключился на мысли о Мари и ее будущем ребенке.
— Прости, — сказал он, неохотно отпуская ее. — Поедем
отсюда... Выпьем чего-нибудь?
Он потянулся к ключу зажигания, но машина завелась не сразу; девушка
поправляла бретельки помятого платья. Она не знала, разочароваться ей или
успокоиться, но чувствовала себя крайне неловко.
— Умираю от жажды, — заявил Винсен, — и еще я бы съел
мороженое. А ты?
Он так ласково улыбался, глядя на нее, что она снова обрела уверенность в
себе.
— Думаешь, будет хорошо, если нас увидят вместе? — лепетала она в
порыве благоразумия.
Очарованный певучим тембром ее голоса, он не обратил на вопрос никакого
внимания. Он, кажется, все больше любил ее, и это было чудесное чувство.
— Боже правый! Да не кричите вы так, Одетта! Вы что, с ума сошли? А
если мой сын вас услышит, страшно подумать...
Хмурая кухарка пожала плечами.
— Мадам, я не боюсь мсье!
— Дело не в этом. Вы доставите кучу неприятностей Винсену. Вы уверены, что это был именно он?.
— Винсен? Такого поведения я от него не ожидала, но я его ни с кем не
спутаю. Не только его, но и вашу машину, мадам, Пежо-203. Конечно,
молодежь должна развлекаться, но малышка Магали особенная.
Раздраженная Клара отвернулась от Одетты. Повсюду стояли раскрытые чемоданы,
на кровати лежали стопки одежды, приближался час отъезда. Неужели ее внуки
не могут вести себя сдержанно? Но ведь Винсен был такой разумный и не делал
глупостей, если поблизости находился отец. Правда, в двадцать лет он имел
право влюбиться. Если так, то девушке сильно повезло: Винсен не поведет себя
по-хамски и не поступит, как негодяй: он порядочный.
— Как, вы сказали, ее зовут?
— Магали.
— И что в ней такого особенного?
Одетта, которая начала было складывать платья Клары, остановилась.
— Она моя крестница, мадам.
После короткой паузы Клара пробормотала:
— Ну да, я понимаю.
На самом деле она совершенно ничего не понимала и задумалась над словами
Одетты. Как бы то ни было, кажется, надвигается катастрофа. Ворвавшись в
комнату, запыхавшийся Даниэль отвлек ее.
— Тебя к телефону, бабушка!
— Продолжайте без меня, Одетта, я скоро вернусь. Выйдя на галерею, она
задержала Даниэля.
— Где твой брат?
— Не знаю, я...
— Найди, я хочу его видеть.
Спускаясь по лестнице, она в сотый раз за лето подумала, что надо установить
еще один телефон на втором этаже. Каждый раз идти куда-то — это так
утомительно, кроме того, телефонным разговорам посреди вестибюля не хватало
конфиденциальности. Взяв трубку, она с удивлением узнала голос нотариуса.
— Моя дорогая Клара, мне очень жаль беспокоить вас, но я подумал, что
обстоятельства...
— Да? — обуздывая свое нетерпение, подбодрила его она.
— Сегодня я получил от вашей невестки Мадлен необычное письмо. По
возвращении в Париж она просит о срочной встрече: она хочет изменить
завещание. Вы в курсе?
— Более или менее, — как можно спокойнее ответила Клара, тогда как
новость свалилась как снег на голову.
— Насколько мне известно, она желает сделать Готье единственным
законным наследником.

Клара оглянулась, позади было синее бархатное креслице, и она села.
— Семейные ссоры иногда имеют продолжение, — непринужденно сказала
она. — Вы хорошо сделали, что предупредили меня.
— Я связан профессиональной тайной, но мы достаточно... близки, чтобы
это осталось конфиденциальным.
— Разумеется! — воскликнула она.
От головокружения ей пришлось откинуться на спинку кресла. Ноша главы семьи,
которую она охотно несла в течение стольких лет, вдруг показалась ей
тяжелой. После признания дочери Мадлен испытывала к ней крайнее отвращение,
и это вместе с эксцентричной выходкой Алена переполнило чашу. Готье, студент-
медик, казался ей единственным отпрыском, достойным дорогого Эдуарда. Тем
более он не так давно объявил о решении заниматься хирургией, как его отец и
дед.
Понятно, — подумала Клара, — он самый серенький из пятерых.
Неудивительно, что он любимчик Мадлен...
— Позвоните мне в Париж, как только поговорите с ней, — сказала
она. — Тогда мы встретимся и вместе подумаем.
Добавив еще несколько обычных любезностей, она повесила трубку и задумалась.
Мадлен крайне редко что-то предпринимала сама. Какая же муха ее укусила? В
принципе она полностью доверяла своей свекрови, даже подчинялась ей. Неужели
положение Мари возмутило ее до такой степени, что толкнуло на бунт? Она во
всеуслышание объявила, что не даст ни франка на обустройство дочери,
добавив, что порок нельзя поощрять. Порок! То самое слово, которое должно
было прозвучать как предупреждение. К счастью, Мишель Кастекс не
ограничивался формальной ролью нотариуса. Двадцать пять лет назад они были
больше, чем друзьями, и у него сохранились достаточно хорошие воспоминания,
чтобы не забывать Клару и оказывать ей услуги. При этой мысли Клара невольно
улыбнулась. В свое время она проявила разумную сдержанность: лишь немного
фантазий без каких-либо последствий — и жалеть ей было не о чем, кроме как о
прошедшей молодости.
— Ты хотела поговорить со мной, бабушка?
Она не заметила, как к ней подошел Винсен. Высокий и стройный, он очень
походил на Шарля в молодости. Растроганная Клара опять попыталась забыть о
своих привязанностях. Встав с кресла, она взяла внука под руку и направилась
в библиотеку. Оказавшись под ярким светом, она мягко спросила:
— Кто такая Магали?
Как и ожидала Клара, он вдруг вздрогнул, покраснел и опустил глаза.
Сидя у себя в кабинете, обхватив голову руками, Шарль перечитывал протоколы,
без устали перелистывая разложенные перед ним документы. Он взялся за это
дело, потому что хотел заставить замолчать злые языки, которые говорили,
будто он обогащается за счет евреев и занимается только финансовыми исками;
через две недели Шарль собирался выступить в суде присяжных, чего давно не
делал. Он защищал женщину: ее обвиняли в убийстве, и ей грозила смертная
казнь, однако он был уверен, что она невиновна. Сложный случай, общественное
мнение гудело несколько месяцев, и Шарль собирался поставить на карту все.
Вздохнув, он устало отодвинул папку. Он все знал наизусть: больше нет
необходимости перечитывать. Помимо аргументов, надо было найти нужную
интонацию, чтобы для жюри это прозвучало убедительно. До войны он обожал
длинные речи, их можно было декламировать, как выразительный монолог. В
начале карьеры он уже выигрывал процессы с обескураживающей противников
легкостью. Однако после возвращения из Германии он посвятил себя
преследованию военных преступников, а также реабилитации жертв и возвращению
ценностей. В большинстве случаев он выигрывал: было так легко обвинить
власти в том, что творилось в тот жуткий период. Казалось даже, что
французская администрация удовлетворяла иски, чтобы заставить его замолчать.
Конечно, он занимался еврейским вопросом в память о Юдифи, о ее несчастных
родителях (на них донес сосед, позарившись на жалкие доходы от их торговли):
они были обобраны, высланы и погибли. Он охотно согласился бы защищать
скромные семьи, но получалось так, что к нему обращались только богатые. Эти
победы принесли Шарлю постоянную клиентуру среди банкиров, промышленников и
политиков, обращавшихся теперь только к нему. Все его предки были французы,
и ни один суд не мог заподозрить Шарля в пристрастности к евреям, хотя на
самом деле еврейский вопрос касался его лично.
Гонорары, выплачиваемые по мере возвращения ценностей, принесли ему
богатство. Полгода назад Шарль выиграл дело видного коллекционера, и
благодарный истец отослал ему чек на баснословную сумму. Этот случай вызвал
у коллег всепонимающие ехидные улыбки. Но Шарль не хотел, чтобы его обвиняли
в корыстолюбии (это было бы слишком несправедливо), и не хотел оказаться в
категории адвокатов-дельцов. Он блестяще проявил себя в гражданских
процессах и теперь желал добиться успеха в уголовных.

Я получу оправдательный приговор для этой несчастной или буду
дискредитирован...
Он тут же рассердился на себя за эту мысль. Взявшись защищать эту женщину,
он рисковал всего лишь репутацией, а она — жизнью. Его могут счесть
некомпетентным, но ее-то могут отправить на гильотину.
Машинально достав из кармана зажигалку, он внимательно рассматривал ее. Это
был подарок Юдифи на его тридцатилетие, сделанный за несколько дней до
объявления войны. Это было безумство: войдя в ювелирный магазин на
Вандомской площади, она выбрала зажигалку, не глядя на цену, и попросила
выгравировать инициалы мужа. Она не имела привычки много тратить, даже то,
что Шарль давал ей на личные расходы, казалось ей чрезмерным, но, не моргнув
глазом, она заплатила запредельную цену за зажигалку, пообещав себе
сэкономить на чем-нибудь другом. Когда она рассказала об этом Шарлю, он
долго смеялся, чтобы скрыть свое умиление.
Эту зажигалку он предусмотрительно не взял с собой на фронт. И несколько лет
спустя нашел на ночном столике в квартире близ Пантеона. Смехотворная
реликвия. Несмотря на арест Юдифи, в квартире ничего не раскидали, не украли
и не конфисковали: все было записано на имя Шарля Морвана, судебного
адвоката и военнопленного.
Пытаясь отогнать воспоминания, он подошел к окну, резко оттолкнув кресло. На
главной аллее Одетта и Ферреоль энергично складывали вещи в багажник
Бугатти. Ален уже, должно быть, отвез кузенов на Авиньонский вокзал.
Здесь, как и в любом другом месте, призрак Юдифи не отступал от Шарля, и он
не был уверен, что хочет с ним расстаться. Но ведь в этих стенах она
написала такие слова:
Я боюсь его с каждым днем все больше, я очень хорошо знаю, чего он
хочет, я это вижу... Приближается катастрофа, и я не знаю, как ее избежать.
Я не могу укрыться за Бет: это значит и ее подвергнуть опасности.
Страх — постыдное, унизительное чувство. Когда я представляю
опасности, которым подвергаешься ты, я чувствую себя жалкой. Когда-нибудь,
Шарль, мы расскажем друг другу о наших страхах, и, может быть, посмеемся над
ними. Как мне хочется, чтобы ты был здесь.
Но он вернулся слишком поздно, опоздал на много лет и не сумел уберечь жену
и дочь от войны.
Солнце зашло, порозовевшее небо становилось лиловым, и уже скоро должно было
совсем стемнеть. Замолкнут насекомые, и им на смену придут ночные птицы.
Закрыв двери дома, Ален немного задержался на крыльце. Наконец-то вся семья
уехала, и можно снова начать нормальную жизнь. Он не скучал ни по кому,
кроме Клары, Винсена, к которому испытывал настоящую привязанность, и Мари,
забавлявшей его своими бунтарскими выходками. Пройдя мимо припаркованного в
аллее Пежо-203, он подошел к старому велосипеду, оставленному Винсеном или
Даниэлем около тутового дерева после прогулки. Эти двое были примерными
учениками и хорошими сыновьями — истинными Морванами!
Коротким путем, позволявшим сократить дорогу через Альпины, Ален мог пройти
даже ночью. Он уже три года ездил по этой дороге и не заблудился бы даже с
закрытыми глазами. Из долины Антреконк были видны возвышающиеся на отроге
горы руины крепости Боде-Прованс; завтра утром он сможет, наконец,
полюбоваться этим видом.
Отпустив педали, он съехал с горы и остановился возле мельницы. Увидев в
окнах свет, он невольно улыбнулся, подгоняемый нетерпением. Бесшумно положив
велосипед на траву, он подошел к входной двери; она никогда не запиралась и
вела прямо в большую круглую комнату. С июня здесь ничего не изменилось —
разве что появилось несколько новых картин на мольбертах. Тот же запах
благовоний и скипидара, тот же творческий беспорядок, тот же шерстяной
шотландский плед на низком диване и огромный засохший букет в алебастровой
вазе.
Сначала Ален взглянул на картины; некоторые из них были не закончены. Одна
особенно привлекла его внимание, он чуть не протянул руку, чтобы коснуться
ее, и тут за спиной раздался дружелюбный голос.
— Итак, они уже уехали?
Ален нервно обернулся, застигнутый врасплох.
— Она мне очень нравится, — он вяло махнул рукой в сторону
картины.
— В самом деле? Но я никак не могу закончить грозовое небо... —
ответил его собеседник, стоя на ступеньках винтовой лестницы.
Это был мужчина лет тридцати пяти, высокий и стройный, с длинными пепельными
волосами, смягчавшими его ярко-голубые глаза.
— Ты успеешь к выставке? — застыв, спросил Ален.
— Да. А потом, когда картины вернутся из Парижа, можешь считать своей ту, которая понравилась.
— Я не знаю, куда ее деть.
Ответ, казалось, не удивил и не оскорбил Жана-Реми. Он только приветливо
спросил:
— Налить тебе выпить?

— Как хочешь.
Жан-Реми пошел к бару в другом конце большой комнаты. Из новенького
американского холодильника он достал и откупорил бутылку розового вина.
— Я все лето много работал, даже не замечал, как летят недели.
— Ты жил здесь?
— Если не считать двух недель в Италии, то да. Но свет в Тоскане не
красивей нашего.
Он вернулся с двумя стаканами и протянул один Алену.
— Останешься на ночь? — нежно спросил он.
Вместо ответа Ален сделал несколько неторопливых глотков. Вино было ледяным,
немного терпким, но очень ароматным — как он любил. Подняв голову, он
встретился взглядом с Жаном-Реми, тот смотрел на него не отрываясь.
— Они... — начал Ален.
Он был не способен закончить, улыбнулся извиняющейся улыбкой и замолчал.
— Какие они? — не отставал Жан-Реми. — Надоедливые?
Невыносимые? Скучные? Твоя семья вся такая?
— Особенно Шарль, но это неважно. У нас была семейная драма: моя сестра
ждет ребенка. А мать все время пыталась отыграть последний акт трагедии!
На этот раз Ален рассмеялся и, допив вино, поставил бокал на круглый столик.
— Я буду очень любить этого ребенка. Я напросился в крестные, если она
не приметила кого-то другого. Я очень люблю Мари, хочу, чтобы ты с ней
познакомился когда-нибудь.
Рука Жана-Реми легла ему на плечо, и он замолчал. Сразу наступила тишина,
она нарушилась, когда Ален сдался и сделал шаг к художнику.
— Я тебя пугаю? — почти шепнул Жан-Реми, прижимая его к себе.
Он знал противоречивую натуру Алена, его бунты и порывы, его неровный
характер, который с таким трудом принял. Он также знал, что юноша не боится
никого, кроме разве самого себя. Жан-Реми придержал его рукой, почувствовав,
что он напряжен и готов убежать. Три года назад художник избегал этого
семнадцатилетнего мальчишки, а тот делал все, чтобы попасться ему на глаза.
А однажды застал его погруженным в созерцание картин; мальчик был немного
смущен, что вошел без приглашения. Во время последующих встреч они
ограничивались разговорами об искусстве; он навел справки об Алене, его
семье и странной ситуации: мальчик жил один. Для людей вроде Морванов
предоставить самому себе одного из наследников в огромном владении казалось
немыслимым, но это было так: мальчик не только наслаждался невероятной
свободой, но, кажется, даже управлял процветающим хозяйством. Какое-то время
Жан-Реми надеялся, что сможет ограничить их общение просто дружбой, потому,
что был осторожен, несмотря на сильное влечение. Но Ален был слишком упрям и
слишком пылок, чтобы позволить держать себя на расстоянии. У него была
огромная потребность в любви, нежности, и ему хотелось разговаривать,
слушать, познавать. Таких странных мальчиков Жан-Реми еще не встречал, и он
был первый, кто занял такое важное место в его жизни. Разлуки с Аленом
превращались в пытку, хотя решение не встречаться во время приездов Морванов
было неизбежно. Через несколько месяцев Ален уже достигнет совершеннолетия и
все равно продолжит приходить к нему тайно, непредсказуемый и
требовательный, иногда агрессивный, иногда робкий.
— Если хочешь, возвращайся в Валлонг, — охотно предложил Жан-Реми.
Он чувствовал, как юноша расслабился и покачал головой.
— Нет... Я долго ждал этого момента, я хочу остаться с тобой до
рассвета. Я так решил.
За три года Жан-Реми и думать забыл о том, что их встречи неизбежно приведут
к этому. Но некоторые моменты стоили риска, и ему уже не было страшно. Он
охотно пожертвовал бы успехами, карьерой художника, социальным положением и
даже свободой, лишь бы снова услышать эти слова, заставившие его вздрогнуть:
Я хочу остаться с тобой.

VI

Валлонг, 1954
На кухонном столе, на видном месте, лежал конверт, предназначенный для
Магали. Пунктуальный Жан-Реми в конце каждого месяца оставлял ей жалованье,
и ей не приходилось напоминать ему об этом. Два раза в неделю она приходила
на мельницу и с удовольствием работала у такого приятного хозяина, а такими
были не все, далеко не все!
Она оттирала скипидаром заляпанный краской пол, но не прикасалась к картинам
и мольберту; беспорядочно разбросанные рисунки она тоже не трогала.
Жан-Реми работал, а она тихонько поднималась на второй этаж, убиралась в
спальне, маленьком кабинете, огромной ванной, гладила белье. Потом так же
тихо спускалась на кухню и до блеска вычищала ее. Зачастую художник,
просунувшись в дверь, просил подать чаю и непременно приглашал на чашечку
Магали. Она очень ценила его галантность и то, что он общался с ней на
равных, а не как со служанкой. Она часто благодарила его за это, но он
только возводил глаза к небу.

Жан-Реми расспрашивал Магали о жизни, и девушка понемногу делилась с ним
своими секретами. А художник интересовался, как идут дела с Винсеном.
Она убирала в кладовку щетку и половую тряпку и слышала, как он ставил на
кухне чайник:
— В такую жару только чай может утолить жажду! Только безумные люди
пьют ледяной оранжад. Магали, хотите попробовать моего пирога? Этот рецепт я
привез из Англии...
С обезоруживающей улыбкой он протянул ей изящную фарфоровую тарелку с
несколькими кусочками.
— Сядьте же, наконец, — потребовал он. — Вы и так сделали из
моей кухни дворец!
Он знал, что больше всего Магали нравилось наводить порядок именно здесь,
она любила расставлять в посудном шкафу медную утварь, хрусталь и изысканный
фаянс. Мельница до мельчайших деталей была обставлена с тонким вкусом. Из
каждой поездки Жан-Реми привозил драпировки, лампы, безделушки и для каждой
вещицы находил идеальное место. Этим летом он много путешествовал по Европе,
и Магали, пользуясь случаем, отмыла дом сверху донизу.
— Сегодня у меня будет ужасный вечер, — с легкой улыбкой сказал
он. Через стол он протянул ей приглашение. Он трижды под разными предлогами
отказывался от визита, но в четвертый раз отказываться было неприлично.
— Прием у мадам Морван? Вот повезло!
Эти слова сами вырвались, и Магали прикусила губу — Жан-Реми засмеялся.
— Когда вы станете членом их семьи, я буду ходить туда с большей
охотой. Пока же, если хотите, могу передать Винсену записочку...
Он был настолько мил, что даже не смутил ее, но она, покачав головой,
отказалась. С Винсеном они виделись почти каждый день: иногда, если это было
днем, устраивали пикники, по вечерам — романтические прогулки. Он клятвенно
заверял, что поговорит с отцом до конца каникул, и она с тревогой ждала
результатов этого разговора. Насколько ей было известно, Шарль Морван-Мейер
был опасным человеком. А тетушка Одетта еще больше нагоняла на нее страх.
Никогда он не позволит своему сыну жениться на такой девушке, как ты. О чем
ты думаешь? Проснись! Когда он все узнает, вам обоим достанется. Парню он
устроит взбучку, а тебя оставит на закуску!
Магали знала, что Одетта права, но все равно надеялась. Винсен клятвенно
обещал, что найдет решение, он не хочет еще целый год прожить без нее, не
хочет, чтобы она работала служанкой. Она терпеливо ждала и разумом понимала,
что надо дорожить тем, что имеешь.
— Пойду переодеваться, спасибо за чай, — вставая, сказал Жан-Реми.
У него была привычка благодарить ее, даже если он все сделал сам. Они
обменялись привычным рукопожатием, и он вышел из кухни. К девушке художник
относился очень хорошо, да и быть с ней приветливым не составляло труда.
Поначалу он находил ее просто красивой, честной, но с хитринкой, потом начал
жалеть: ведь впереди ее наверняка ждало столько неприятностей. Только юная
невинная девушка, как она, может думать, будто Морваны примут ее с
распростертыми объятиями. А пока, слушая ее рассказы о Винсене, Жан-Реми
думал об Алене.
Стоя перед большим зеркалом в ванной, он размышлял, как воспримет его визит
молодой человек. Они не виделись несколько недель, Ален никак не давал о
себе знать — не позвонил, не написал, — и терпение Жана-Реми иссякло.
Было непонятно, почему Ален не хочет приходить на мельницу во время приездов
семьи: ведь теперь он уже совершеннолетний. Разумеется, никто не знает об их
истинных отношениях, но можно ведь просто так встречаться, как добрые
друзья.
— Что же надеть? — вертясь перед зеркалом, раздумывал он.
Большой платяной шкаф занимал всю стену ванной комнаты; открыв дверцы, Жан-
Реми придирчиво осмотрел свой гардероб. Художник любил красивую одежду и
всегда тщательно выбирал ее по ткани, покрою и цвету.
— С этими людьми не стоит слишком фантазировать.
Нет, надо было отказаться от приглашения, придумать очередную отговорку, но
жгучее желание увидеть Алена оказалось сильнее. Да и любопытно взглянуть на
Валлонг.
— Наконец-то я смогу увидеть, каков он дома!
До конца лета ему только и остается, что представлять его. Поездки по Европе
лишь немного развеяли Жана-Реми, ему не удалось даже как следует поработать:
все его мысли были заняты Аленом. Визит к нему может выглядеть как
бесцеремонность, но всегда можно сослаться на невозможность отказать Кларе.
Или же наговорить какой-нибудь вздор по поводу добрососедских отношений.
А ведь на самом деле ты испугался... Испугался, что Ален плохо примет его,
рассердится и больше вообще к нему не придет, — на это он был способен.
В нерешительности Жан-Реми подумал даже, а не лучше ли отослать Кларе
огромный букет роз с извинениями.

Закрыв глаза, Мари полулежала в кожаном кресле Трансат. На ней было
свободное крепдешиновое платье, скрывавшее живот. На шестом месяце
беременности она стала быстро уставать. Тем более что перед летними
каникулами в конторе у Шарля она много работала: хотела реабилитироваться
после провала в суде.
Чуть поодаль, под платанами, Винсен и Ален учили маленького Сирила играть в
петанк пока еще с пластиковыми шарами. Ален так нежно относился к своему
племяннику и крестнику, что Мари изумлялась. Она никогда не думала, что ее
брат, этот асоциальный тип, может так любить детей.
— Все уже решено? Крестным будет Винсен?
Открыв глаза, она увидела Готье, тот протягивал ей стакан мятной воды.
— Хочешь пить?
— Да. Большое спасибо. Извини, но Винсен первый попросился в крестные.
Она жадно выпила стакан ледяного напитка, Готье сел рядом на траву.
— Вечером опять какие-то гости, надо переодеться, — вздохнул он.
— Пусть бабушка развлекается, она обожает принимать гостей. Кого она
пригласила сегодня?
— Кастекса, он приехал в Авиньон на каникулы, и какого-то известного
художника, он живет тут, неподалеку.
Подошел Ален, держа Сирила на руках: ребенок доверчиво уткнулся в его плечо.
— Можно я выкупаю и накормлю его? — спросил Ален.
— Я помогу тебе, — сказал Винсен.
— О каком художнике вы здесь говорили? — поинтересовался Ален,
гладя светлые локоны малыша.
— Жан-Реми Бержер... Клара все лето звала его, и он наконец почтит нас
своим присутствием... Зимой я был на его выставке, — добавил
Винсен. — Он талантливый и очень приятный человек. Я даже подозреваю,
что бабушка припасла его для тебя, Мари...
Он рассмеялся. Мари и Готье подхватили смех, а Ален молча пошел к дому. Из
окна второго этажа Мадлен плаксивым голосом позвала Готье. Тот с недовольной
гримасой ответил, что уже идет.
— У нее сломался замок на шкатулке с украшениями. Она думает, что у
меня талант слесаря! — объяснил он.
— Это верно, — усмехнулась Мари, — у тебя получится, ты ведь
будущий хирург...
Шутка не рассмешила Готье — он нахмурился.
— Даниэль куда лучше меня разбирается в таких делах, лучше бы он пошел.
Кстати, где он?
— В кабинете отца, — ответил Винсен, — они там с обеда сидят.
Шарль решил поговорить с сыном о будущем, и похолодевший Даниэль пошел за
ним, зная, что свои мысли ему высказать не дадут.
— Если он не станет лучшим выпускником Политехнической школы, отец его
убьет, — задумчиво сказал Винсен с грустной улыбкой.
Спорить с отцом было по-прежнему трудно, хотя они стали взрослыми, и Винсену
становилось не по себе при мысли о предстоящем разговоре относительно
Магали. Если Шарль разозлится по-настоящему, если ответит категорическим
отказом, то Винсен пойдет на ссору с ним — а это безрадостная перспектива.
Но отказаться от Магали было просто невозможно.
— Тебя что-то тревожит? — заметила наблюдавшая за ним Мари.
— Тебе кажется, — ответил он.
Он не хотел жаловаться: у нее-то всегда хватало смелости противостоять всем.
Мадлен, Шарлю, Кларе, она не боялась вступать с ними в конфликт и жить так,
как хочет.
— Надо переодеться, — сказала она, вставая.
Винсен подал руку, и она с легкой улыбкой приняла ее: забота кузена была
трогательной.
Жан-Реми вышел из черного Хочкисса и, захлопнув дверцу, залюбовался
фасадом. Так вот каков Валлонг: дом большой — и гораздо красивей, чем он его
представлял — с голубыми ставнями, плоской розовой кровлей и белоснежными
стенами, на которых выделялись балкончики из кованого железа. Изысканное
сочетание роскоши и процветания, создававшее ощущение достатка и
спокойствия.
На крыльце раздались голоса, и сияющая Клара появилась в чесучовом платье
цвета слоновой кости. Она с улыбкой шла к нему навстречу, радуясь, что,
наконец, принимает его у себя. После короткого обмена любезностями она
представила ему членов семьи: Мадлен показалась ему толстой неинтересной
женщиной, а руку Шарля он пожал с интересом. Ален столько рассказывал о
дяде, что можно было заранее испытывать к нему неприязнь, но Жан-Реми
представлял себе совсем не такого человека, каким оказался Шарль. Ален
говорил о нем: Отвратительный, высокомерный, холодный. Но не упомянул о
безукоризненной элегантности, удивительных светло-серых глазах и низком
волнующем голосе.
Клара провела их через дом и вывела на патио, где обычно вся семья
собиралась на аперитив. Все подошли поприветствовать его: Мишель Кастекс,
Винсен, Даниэль, Мари, — Ален чуть помешкал и подошел последним. Он
кивнул и совершенно равнодушно пробормотал:
— Очень приятно...

Он целые дни проводил на воздухе, на солнце, и загар делал его еще желаннее;
Жан-Реми с трудом отвел взгляд от молодого человека и повернулся к Кларе:
она предлагала напитки. Взяв с подноса мартини, Жан-Реми вдруг почувствовал
неловкость. Зачем он приехал сюда, в семью Алена? Что за неуместное
любопытство побуждает его подсматривать? А если юноша никогда этого не
простит ему?
— Моей матери очень нравится ваше творчество, — сказал Шарль,
садясь рядом с Жаном-Реми. — Вы могли бы показать мне ваши картины? Я
хотел бы сделать ей подарок на день рождения...
Их взгляды встретились, и Жан-Реми почувствовал, что Шарль, несмотря на свою
холодность, умеет очаровывать собеседников. Конечно же, профессиональное
качество адвокатов.
— С большим удовольствием, — согласился художник.
Но он твердо решил никогда не принимать его на мельнице. Не могло быть и
речи о каком-либо общении с человеком, которого Ален ненавидел. По крайней
мере, так художник понял из его обрывистых рассказов. У него сложилось
впечатление, что причиной этой неприязни послужила чрезмерная придирчивость
Шарля к племяннику, но в особенности — недостаток родительской любви.
Лишившись отца в тринадцать лет, совершенно не понятый матерью, Ален,
конечно же, стремился сблизиться с дядей, брать с него пример, однако
натолкнулся на непроницаемую стену отчуждения. Хуже того, дядя не только не
принимал всерьез его сельскохозяйственные затеи, но и вообще презирал
племянника, как ни на что не годного. Без поддержки Клары он был бы
совершенно одинок в своей семье. Да, у Алена были причины чувствовать себя
неуютно и невзлюбить того, кто им так пренебрег.
Жан-Реми осторожно огляделся. Пятеро кузенов сидели рядом с диваном-качалкой
и вполголоса разговаривали: было видно, что между ними уже давно
установилось полное взаимопонимание. Ален повернулся спиной, опираясь плечом
на нелепую пальму, и рассказывал что-то забавное: все улыбались. Он
отличался от того человека, которого знал Жан-Реми, был моложе и веселее.
Какой же из двух Аленов настоящий? Винсен тоже казался беззаботным, а ведь
он мучился из-за своей маленькой Магали. Неужели, находясь в кругу семьи,
эти молодые люди так притворялись?
— Прошу всех к столу, — объявила Клара. — Предупреждаю, меню
очень простое!
Но ее довольный вид говорил как раз об обратном: она полдня провела на кухне
и вместе с Одеттой готовила замысловатые блюда. Гостей рассадили по местам,
Жан-Реми оказался слева от Клары и довольно далеко от Алена, так что мог
спокойно его разглядывать.
— ...тогда вы непременно должны попробовать это оливковое масло. Оно
великолепно! Конечно, Ален мой внук, но это действительно отличный продукт.
Клара ждала ответа, и Жан-Реми, откашлявшись, поспешно сказал:
— Да? Долина Бо очень благоприятна для оливок... Но не все юные
парижане могут заниматься сельским хозяйством! Говорят, что только старики
опытны, но молодежь тоже способна на многое!
Довольная, что встретила понимание, Клара ослепительно улыбнулась художнику.
Все Морваны были очаровательны: даже Клара, несмотря на возраст, была
неотразима. Она была волевая, сильная женщина и в своем клане была
диктатором.
— Нас очень удивило его решение, — оживленно продолжала
она, — его призвание, я бы так сказала... В пятнадцать лет он уже знал,
чего хочет, это просто поразительно! Тем более, он единственный в семье, кто
имеет склонность к земледелию.
Получив благовидный предлог посмотреть на Алена, Жан-Реми впервые за вечер
встретился с ним взглядом. Увидев это лицо, которое он так хорошо знал, эту
бесконечную любовь к бабушке в его глазах, он улыбнулся от нахлынувших
чувств.
— А я мечтала о другом будущем для сына, — заявила Мадлен и
отправила в рот очередной кусок.
— У каждого свои возможности, — иронично заметил Шарль. — И
ваш сын смог найти себя в низшем сословии...
От его резкого замечания в разговоре возникла пауза. Ален, не отвечая Шарлю,
поигрывал ножом, а Мадлен добавила:
— К счастью, мой младший сын заканчивает медицинский факультет...
Неожиданно для всех Готье продолжил:
— А твоя дочь — адвокат! Или ты забыла?
Пораженная его дерзостью, Мадлен уставилась на него, и Клара, чтобы отвлечь
внимание, вдруг закашлялась. Ален лишь презрительно взглянул на мать и
продолжал говорить с Винсеном. Вежливый хозяин, Шарль пришел на помощь Кларе
и завязал разговор об Утрилло: недавно он приобрел картину этого художника.
Шарлю не очень-то и хотелось поддерживать разговор, он явно скучал, но
отличное образование позволяло ему говорить на любую тему, не особенно
задумываясь над словами. Жан-Реми очень хотел возразить ему, заставить
пожалеть об отвратительной фразе в адрес Алена, но он сдержался. Он даже
порассуждал об импрессионистах и их влиянии на живопись, он, наконец,
блестяще сыграл роль художника, чего от него так долго ждали, и совершенно
очаровал Клару. Раза два-три в разговор вступала Мари, сидевшая по левую
руку от него, она высказывала интересные мысли, но они иногда звучали
слишком категорично. Молодая женщина оказалась такой, какой ее и представлял
себе Жан-Реми: эта старшая независимая сестра, которую Ален безгранично
любил, была некрасива, но своеобразна, ее характер очень напоминал характер
Клары. С другого конца стола в разговор вмешался Винсен, и беседа стала
общей. Поговорили о коллекциях, которые Шарль после войны возвращал законным
владельцам; в тех процессах он бесстрашно обличал тогдашнее правительство.

Из-за этих тяжб с государством он приобрел некоторые познания о
произведениях искусства и их стоимости. Однако говорил он об этом очень
сдержанно, как и обо всем остальном, касавшемся того периода, когда
еврейский вопрос был для него больным вопросом. Клара заговорила о
заоблачных ценах на полотна кубистов, и Мишель Кастекс, воспользовавшись
этим, рассказал несколько забавных историй о спорах из-за наследства, когда
неправильно оценивали стоимость картин.
— Спекулировать живописью гораздо опасней, чем играть с ценными
бумагами на изменении биржевого курса, — сказал он в заключение.
Клара, все это время рассеянно слушавшая его, заразительно засмеялась.
— В бизнесе не бывает случайностей! — сказала она. — Имея ум,
можно всегда выкрутиться.
Старый нотариус озорно посмотрел на нее с нескрываемым восхищением. Клара
мастерски жонглировала ценными акциями, он знал это как никто другой.
После десерта вернулись на патио: Одетта подала туда кофе и спиртное. Ночь
была прекрасна, в воздухе плавал аромат лаванды, вокруг фонарей вились тучи
насекомых.
— Обожаю Валлонг, — в восторге вздохнула Клара. Фраза была самая
обычная, но она тут же раскаялась в сказанном и обеспокоенно взглянула на
Шарля.
— Увы! Здесь были и трагедии! — добавила она для Жана-Реми. Ален
рассказывал о самоубийстве отца, об аресте тети, но художнику не полагалось
об этом знать, и он не стал выдавать себя.
— Прекрасный дом, — только и сказал он. — Я понимаю, почему
вы его любите.
Глотнув арманьяка, он огляделся: Мишель Кастекс вяло беседовал с Мадлен, а
молодежь снова собралась вместе. Мари гордо сидела среди братьев и кузенов,
она не пыталась скрыть будущее материнство, безразличная к условностям и
мнению гостей, и в этом была поистине прекрасна. Шарль с отрешенным видом
стоял в стороне, и, казалось, был полностью погружен в свои мысли. За весь
вечер он не сказал ни слова Алену: несмотря на все усилия Клары, Шарль так и
не смирился с тем, что оливковое масло носит его имя.
Как он живет в такой атмосфере все лето? Зачем он сидит с дядей за одним
столом? Наверное, чтобы просто побыть с кузенами...
Днем — понятно. Но ночью? Что удерживало его по ночам, почему он сидел в
Валлонге, в то время как Жан-Реми на мельнице сходил с ума от одиночества?
Вдруг художник испугался, что после сегодняшнего вечера больше никогда не
увидит Алена. До сих пор молодой человек сам решал, где и когда им
встречаться; непредсказуемый и неуловимый, он в любую минуту мог положить
конец их связи, в которую с такой неохотой вступил. Если ему и нужен был
мужчина, то скорее умозрительно, чем реально в постели — достаточно было
взглянуть на него, чтобы это понять. В нем не было ничего женственного,
наоборот, это был молодой самец, который оттачивал когти.
Ему всего двадцать два, он не знает себя, не знает, кого он на самом деле
любит.
Эта мысль была болезненна, и Жану-Реми снова стало не по себе. Он решил, что
пора уходить, и тепло поблагодарил Клару и Шарля. Потом попрощался со всеми
за руку, стараясь не глядеть на Алена, и с большим удивлением услышал, как
тот, опередив бабушку, сказал:
— Я вас провожу.
Вместе они прошли через гостиную, холл и оказались в полумраке парка. Пока
они шли к машине, Жан-Реми не произнес ни слова, чтобы Ален мог обругать
его, если хочет. Немолодой человек лишь коротко шепотом спросил:
— Зачем ты пришел?
— Если гора не идет к Магомету...
Они в нерешительности остановились возле машины. Наконец Ален отошел на
несколько шагов, в тень деревьев. Жан-Реми последовал за ним и, чуть не
налетев на него, торопливо взял за плечо.
— Не исчезай на недели, это невыносимо, — сквозь зубы проговорил
он. — Ты мог бы...
— Я делаю то, что хочу, — сухо отрезал Ален. — Ты же уезжал в
Европу!
— У меня есть обязательства... Мне надо было работать, и еще я
надеялся, что так время пройдет быстрее.
— И что?
Вызывающий тон вывел Жана-Реми из себя, но он нашел в себе силы спокойно
ответить:
— Я очень скучал по тебе. Поедем со мной, скоро я уезжаю в Севилью...
— Ты, что, смеешься? — зло спросил Ален.
Они были увлечены и не услышали легкие шаги Даниэля, который остановился в
нескольких метрах от них. В руках у молодого человека был портсигар, забытый
Жаном-Реми на патио. С крыльца он увидел, что машина художника еще тут,
заспешил, но теперь, ошеломленный, остановился. Он различал две фигуры,
улавливал сердитые интонации — это походило на ссору. Белая рубашка Алена и
светлая куртка Жана-Реми были заметны в темноте, а Даниэля скрывала машина.

— ...ненавижу ложь! Если ты стыдишься того, что делаешь, то остановись!
— Отлично! Ловлю тебя на слове!
Все еще не двигаясь, Даниэль пытался понять, из-за чего этот странный спор.
Его разбирало любопытство, но он не хотел быть нескромным и собрался было
уйти, когда Жан-Реми стал трясти Алена за плечи, заставив отступить к
дереву. Даниэль решил, что они станут драться, но наступила тишина,
длившаяся так долго, что он вдруг почувствовал себя не в своей тарелке.
Крадучись, Даниэль направился к лужайке. Трава зашелестела под его туфлями,
он ускорил шаг, обогнул дом и вошел через кухню. Одетта заканчивала мыть
посуду. Рассеянно улыбнувшись кухарке, Даниэль вышел в холл и, прыгая через
ступеньки, понесся в комнату Винсена. Этот секрет Даниэль не мог держать при
себе: он был слишком абсурдный, слишком уродливый, надо было немедленно
поговорить с братом.
— Ну почему же, я рад тебя слышать, — сказал Шарль, плечом
прижимая трубку к щеке.
Прикурив сигарету, он теребил зажигалку, а Сильви на другом конце провода
продолжала:
— Мы приехали сюда на неделю, отдохнуть, сейчас Стюарт опять вернулся в
Нью-Йорк. Так что я одна наслаждаюсь бассейном, кухней...
— Тебе грех жаловаться! Осто-де-Боманьер — это рай!
— Адская долина не может быть раем, сам подумай, — шутливо
ответила она.
— Так тебе скучно?
— Нет, но если бы ты пообедал или поужинал со мной...
Она замолчала, он не стал нарушать тишину и как-то ей помогать. В раскрытое
окно он заметил Алена, тот шел по аллее с маленьким Сирилом на плече.
— Шарль, я буду рада провести с тобой пару часов, — наконец
призналась она.
Ты получалось у нее само собой, как будто замужество придало молодой
женщине больше уверенности.
— Я тоже, — нежно произнес он.
И прикусил губу, удивленный собственной слабостью. Звонок Сильви неожиданно
обрадовал его, однако он испытывал чувство вины. За то, что по-прежнему
желал ее, что любил ее голос, что не смог отказать в свидании, которое она
предложила с деланной непринужденностью. Последний раз, когда он обнимал ее,
она еще не была женой Стюарта, а он повел себя, как последний мерзавец. Он
думал, что если они перестанут видеться, она разлюбит его, перестанет
желать, но не вышло.
— Так когда? Сегодня? Завтра? — нерешительно спросила она.
Сильви волновалась не меньше Шарля, удивилась, что не получила
категорического отказа, и при мысли, что снова увидит его, уже сходила с
ума.
— Сегодня, — пробормотал он.
Снова повисла тишина. Сделав последнюю затяжку, Шарль аккуратно затушил
сигарету. Когда она снова заговорила, ей хватило хладнокровия на почти
непринужденный тон.
— Приезжай к вечеру, если хочешь искупаться, это так здорово...
Он назначил свидание на восемнадцать часов и, повесив трубку, затуманенным
взглядом долго смотрел на телефон. Плавать, разговаривать, есть вместе с ней
— этого ли он хотел? А может быть, ему хотелось превратить ее в неверную
жену, чтобы она терзалась еще больше? Ему хватило честности не жениться на
ней, почему же теперь он был готов все испортить?
В дверь осторожно постучали, Шарль поднял голову: Винсен вошел или скорее
проскользнул внутрь, виновато улыбаясь.
— Я не помешал тебе, папа?
— Нет, совсем не помешал, — Шарль постарался сказать это как можно
мягче.
Вчера Даниэль провел больше часа в этой комнате и слушал, как отец рассуждал
о его будущем. Винсен под руководством мэтра уже почти закончил учебу и
определился: он будет судьей.
— В общем... — начал юноша. — Я... ну, есть кое-что очень
близкое моему сердцу, любимое... я хотел бы с тобой обсудить.
Крайне смущенный, он стоял, вцепившись в спинку кресла, отец знаком
предложил ему сесть.
— Как тебе известно, папа, я встретил девушку.
— Правда? Хорошо! — подбодрил Шарль. — В твои годы я
встречался уже со многими девушками.
Винсен силился улыбнуться, но получилась лишь жалкая гримаса: он мучился и
никак не мог сформулировать свое признание.
— Ее зовут Магали, — уточнил он.
— Красивое имя. Она местная?
— Да.
— Я знаком с ее семьей?
— Нет... то есть да. Дай я сначала объясню.
Серые глаза сына в безысходной тоске неотрывно смотрели на Шарля, и он
нахмурился, предчувствуя новые неприятности.

— Я очень... очень привязан к ней. Я влюблен.
— Давно?
— Уже почти два года. Заинтригованный Шарль посмотрел на сына.
— Даже так? Ну, что тебе сказать... У тебя были девушки до нее?
— Ничего стоящего.
— Понятно. Продолжай.
Опустив голову, Винсен глубоко вздохнул и одним духом выпалил:
— Я хочу просить ее руки.
— Ты, что, шутишь?
Ответ прозвучал слишком быстро и был слишком резок; Шарль тут же поправился:
— Ты еще очень молод, Винсен.
— Нет, папа... я уверен в себе... я...
— Об этом не может быть и речи!
Шарль поднялся, закрыл окно и остановился перед креслом сына.
— Посмотри на меня, пожалуйста. Вчера я объяснял кое-что твоему брату,
вижу, тебе тоже нужен урок. Не стоит повторять ошибки ваших кузенов во главе
с Аленом! Даже Мари, и та уничтожила свои шансы на счастье во имя какой-то
независимости. А независимость связывает куда сильнее, чем условности. Тебе
надо закончить учебу, заняться карьерой, ты...
— Сколько тебе было, когда ты женился на маме? В замешательстве Шарль
замолчал и отвернулся.
Никогда сыновья не говорили с ним о Юдифи. Может, из уважения к его горю,
может, потому, что воспоминание о матери было и для них болезненным. Для
Шарля было мучительно услышать слово мама из уст Винсена.
— Двадцать два года, — вполголоса ответил он.
Как объяснить старшему сыну, что те его чувства ни с чем нельзя сравнивать?
Что та любовь, которую он испытывал к Юдифи, — это редкая,
исключительная Божья милость?
— Расскажи мне, кто такая Магали, — снова начал он. — Ты с
ней часто видишься?
— Каждый день.
— И сказал об этом только сегодня?
— Я не решался.
— Почему? Разве ты меня боишься?
Вопрос был таким неожиданным, что Винсен чуть не засмеялся.
— Конечно, папа.
Шарль был потрясен ответом сына. Сыновья боялись его? Его?
— Но ведь вас никогда... ни тебя, ни твоего брата...
— Я боюсь твоего мнения, папа.
Озадаченно вздохнув, Шарль сел. Положив сцепленные руки на стол, он ждал
продолжения.
— Магали — замечательная девушка, но она не из... не из нашего круга.
Она из очень скромной семьи.
— Честно говоря, начало плохое, — усмехнулся отец.
— Почему? Папа, ты тоже...
— Не надо больше сравнений! Социальные различия трудно сгладить в
повседневной жизни. Образование значит очень много. Куда больше, чем, ты
думаешь. И хватит ходить вокруг да около. Что делают ее родители?
— Она сирота.
— Мои соболезнования. Но семья-то у нее есть?
— Она приходится племянницей и крестницей... Одетте.
Винсен собрал все мужество и посмотрел на отца: лицо Шарля стало
непроницаемым.
— Это шутка?
— Нет.
— Сколько ей лет?
— Двадцать.
— Чем она зарабатывает?
Наступил самый неприятный момент, но Винсен ответил без малейшего колебания:
— Она убирает в домах.
Шарль резко встал, кресло с треском опрокинулось на пол.
— Ты бредишь! Боже, ты еще хуже кузенов! Так вот что ты придумал? Хочешь жениться на служанке?
— Она не служанка, ей надо на что-то жить! Винсен повысил голос на
отца, но тут же извинился. Шарль смерил сына ледяным взглядом.
— Ты меня разочаровал. Я не ожидал, что ты так неразумен и дурно
воспитан.
Шарль потянулся к пачке сигарет и заметил, как сын инстинктивно дернулся.
— Не бойся, — язвительно сказал он, — драться не будем. Кроме
того, твоя история мне неинтересна, слышать о ней больше не хочу.
Подойдя к окну, он резко открыл его, демонстрируя, что разговор окончен. Он
услышал, что Винсен поднялся, но, вопреки его ожиданиям, не ушел, а
приблизился к нему.
— Прошу тебя, папа... хотя бы познакомься с ней...
Все было куда серьезней, чем он думал. Шарль повернулся и посмотрел сыну в
глаза.

— Винсен, это даже неприлично.
— Пожалуйста, я не могу иначе.
— Почему? Она, что, ждет ребенка? И ты, наивный, думаешь, что он твой?
Отступив, Винсен покачал головой. На такой циничный удар отца он был не способен что-либо ответить.
— Это неправда, — пробормотал он.
Винсен хотел было объяснить, что он у Магали первый, что влюблен в нее до
безумия и полностью доверяет ей, что она чудесная девушка и что только она
нужна ему. Но зачем? Шарль иногда бывал таким жестоким, что никакие слова на
него не действовали.
Юдифь берет Винсена на руки, поднимает и целует в щеку с такой нежностью, что Шарль тает от счастья.
— Это неправда, — шепчет она на ухо своему маленькому сыну.
Он сразу успокаивается, уткнувшись матери в шею, а та щекочет его, пока он
не начинает смеяться.
— Папа решил, что это ты, но мы-то знаем, что это кот. Ведь правда?
Винсену пять лет, Даниэлю три года, а Бетсабе совсем недавно родилась. В
квартире у Пантеона царит трогательный беспорядок: Юдифь радуется сыновьям,
маленькой дочке и персидскому коту, успевшему заметно поправиться. По
вечерам Шарль возвращается домой, он по-прежнему восхищается своей женой.
Она все так же прекрасна, и каждый вечер он подыскивает новые слова, чтобы
сказать ей об этом. Вот теперь он берет губку и начинает вытирать с плиток
пола разлитое молоко. Юдифь усаживает Винсена на стул, опускается на колени
рядом с Шарлем.
— Я и не думала, что однажды ты падешь к моим ногам и примешься за уборку! — смеется она.
Она хочет помочь мужу, но он не дает. Обхватив жену за талию, он прижимает
ее к себе; тут над их головами раздаются крики: Даниэль отобрал у Винсена
ложку. Имя для старшего сына выбирал Шарль. В переводе с латинского Винсен
означает победитель. Второго ребенка называла Юдифь: она выбрала имя на
иврите. Даниэль — Бог мой судья. Бет...
Шарль протянул было к сыну руку, но не закончил жест. Уже давно он не
вспоминал Юдифь с такой остротой. На мгновение ему почудилось, будто Юдифь в
этой комнате, с ними. Между ними. Это нестерпимое, почти физическое ощущение
вызвало у него приступ дурноты.
— Хорошо, — глухо проговорил он, — мы что-нибудь придумаем.
Увидев, как отец на глазах изменился, Винсен вдруг забеспокоился.
— Папа, тебе плохо?
— Нет, нет... Ты что-то сказал? Я несправедлив? Может быть...
— Магали не беременна, я не из-за этого хочу жениться. Я люблю ее.
— Это все объясняет, — ответил Шарль с какой-то непривычной
нежностью. — Я встречусь с ней, и мы втроем поговорим. Но поскольку
спешки нет, то не стоит бежать за ней прямо сейчас. Хорошо?
Предложение было таким неожиданным, что Винсен был потрясен произошедшей в
отце переменой. Он даже не успел улыбнуться, как тот добавил:
— Не строй иллюзий, все не так просто. Приводи ее завтра.
Слишком сильно обрадованный, чтобы возражать, молодой человек быстро
согласился и поспешил к двери. В холле он подмигнул Даниэлю: тот как бы
случайно прогуливался там, а на самом деле дожидался его.
— Идем, — шепнул он, беря брата за плечо, — выйдем на воздух.
Когда они подальше отошли от дома, Винсен остановился и рухнул на траву под
липой.
— Не могу поверить. Он согласился! — радостно воскликнул
он. — Он согласился с ней познакомиться. Ты понимаешь?
— Как тебе удалось?
— Сам не знаю. Сначала он смотрел свысока, потом... не знаю...
Наверное, вспомнил о чем-то и передумал.
О чем-то или о ком-то. Винсен очень любил отца и догадывался, что его мучают
воспоминания. Жена, дочь, немецкий плен — все это до сих пор не давало ему
жить нормально, но он ни с кем не хотел говорить об этом.
— Вот счастливый, — сказал Даниэль. — А мне вчера не очень
повезло: он разъяснял мне, каким видит мое будущее.
Даниэль, как и его брат, уважал отца, но в его присутствии чувствовал себя
неуютно. Молчаливость Шарля, его непреклонность и безучастность возводили
барьеры, которые удалось преодолеть только Винсену.
— Пойду обрадую Магали хорошей новостью! — поднимаясь, воскликнул
он. — Возьму машину Алена, так быстрее доберусь.
Он хотел уже побежать по аллее, но остановился и посмотрел на брата.
— Даниэль... То, что ты узнал про Алена...
Они долго смотрели друг на друга, потом смущенный Винсен откашлялся и
закончил:
— По-моему, не надо никому говорить. Ни Кларе, ни Мари. Ни тем более
папе!
— Думаешь, я дурак?
— Нет, но... Во-первых, ты ничего такого не видел. И потом, если это
правда, то это не наше дело. Ты согласен?

Вчера они проговорили больше часа, и Винсен пылко защищал кузена. Ален был
его лучшим другом, и Винсен не хотел судить его.
— И за обедом не смотри на него, как на диковинного зверя, —
добавил он.
Отвесив брату дружеского тумака, Винсен поспешно удалился.
Если раньше Шарль думал, будто не способен больше любить, то теперь с
горечью признавал, что ошибался. Хотя никакая женщина не могла занять место
Юдифи, все-таки была одна, которая заставляла его переживать.
Пунктуальный Шарль прибыл к бассейну гостиницы Осто вовремя. Сильви, очень
привлекательная в белом купальнике, ждала его в шезлонге с книгой в руке.
Светлые волосы, большие голубые глаза, ослепительная улыбка так очаровали
Шарля, что он разозлился на себя. Она была неотразима, в самом расцвете
тридцати лет, он мог лишь желать ее и жалеть об их разрыве. И хотя он ясно
осознавал причину, по которой это произошло, все же на мгновение ему
показалось, что это было вовсе не обязательно.
Пытаясь сгладить неловкость первых минут, она позвала официанта и заказала
минеральной воды Перье, а потом предложила искупаться. Какое-то время они
молча плыли рядом, не касаясь друг друга, и наслаждались прохладной водой и
сказочной атмосферой.
— Ты прекрасно плаваешь. Тренируешься? — вдруг спросил Шарль. Они
отдыхали у подножья каменного льва, возвышавшегося над бассейном.
— В Рейсинге. Традиционное место для людей из мира моды. Ты же
знаешь!
Она принужденно засмеялась; своим вопросом он напомнил о былом, о своем
безразличии: во времена их связи он никогда не брал ее с собой в поло-клуб
Багатель, хотя являлся его членом и регулярно ходил туда плавать. С Сильви
он был вежлив, водил в рестораны, иногда провожал, иногда, если было время и
желание, занимался любовью. Больше ничего общего у них не было.
— Хочешь наперегонки? — предложил он. Что-то блеснуло в его серых
глазах, и Сильви поняла, что он не даст ей выиграть.
— Нет, я устала, пойду обсохну, — ответила она, отворачиваясь.
Залитая светом заходящего солнца, она ступила на голубую мозаику пола, и он
посмотрел ей вслед. Потом повернулся на спину и поплыл к другому краю
бассейна. Они будут ужинать вдвоем при свечах в мрачной сводчатой столовой,
он сможет расспросить ее о замужней жизни, о Стюарте, обо всем, что захочет
узнать. Шарлю вообще не следовало приходить, он оказался не таким стойким,
каким себя считал. Что бы он там ни думал, она много для него значила, и он
не излечился от нее.
Перейдя на кроль, Шарль размеренно плавал в бассейне туда-сюда. Решившись
наконец выйти из воды, он увидел ее в отдалении, за круглым столиком, на ней
было длинное светло-зеленое платье из дикого шелка.
— Можешь переодеться в моем номере, — сказала она, протягивая ему
ключ. — Заказать тебе шампанского?
Вдруг он улыбнулся — и неожиданно так нежно, что внутри у нее все
перевернулось. Со спинки стула Шарль взял гостиничное полотенце, оставленное
специально для него. Он завернулся в него, Сильви успела заметить, что он
все еще стройный и мускулистый. Она отвернулась, взгляд упал на пачку
сигарет — она достала одну сигарету и медленно прикурила. Когда Сильви
перевела взгляд, Шарля уже не было, и она коротко вздохнула. Откуда эта
улыбка: Шарль снова оживился или эта улыбка для нее? На мгновение он
напомнил молодого красивого лейтенанта Морвана, ее тайную девичью любовь.
Двадцать лет назад этой улыбкой Шарль мог очаровать и заполучить кого
угодно. Девушки теряли голову, завоевывали право потанцевать с ним. Новость
о его женитьбе повергла в отчаяние не одну из них, но тогда никто не мог
соперничать с Юдифью, и они отступили, зеленея от зависти.
Но сейчас, здесь он улыбнулся мне одной, и если еще хоть раз так улыбнется, я брошусь ему на шею.
Она не отдалилась от него ни на шаг. Ни дня не проходило без того, чтобы она
не думала о нем. И любовь Стюарта ничего не могла тут изменить: Шарль
оставался мужчиной ее жизни.
Ты в этом хотела убедиться, когда звала его сюда? Теперь ты это знаешь
наверняка...
Появился Шарль, он был одет с привычной элегантностью, волосы его еще не
высохли. Пока он шел между столиками, на которые подавали аперитив, его кто-
то окликнул.
— Мэтр Морван-Мейер! Какая радость встретить вас здесь...
Какой-то мужчина встал из-за столика и поприветствовал его, Шарль немного
задержался, продемонстрировав хорошо знакомую Сильви высокомерную
вежливость. Едва он подошел к ее столику, метрдотель поспешил поставить два
бокала шампанского и тарелку с горячим, печеньем.
— Ты так изящна, я выпью за тебя, — вкрадчиво проговорил он.

— Спасибо за комплимент, Шарль, ты тоже в прекрасной форме. У тебя
каникулы?
Вопрос был такой незначительный, что он даже не стал на него отвечать, а
вместо этого внимательно рассматривал Сильви.
— Как твои дела? — наконец спросил он.
— Так, понемногу. Последнее время мы много путешествовали. Стюарт
работает на Баленсиагу, а я ушла от Жака Фата.
— Почему?
— Ну... как тебе сказать...
— Зачем? Ты же любила работу!
— Да, но я не могу все делать одновременно. Мы купили квартиру, я
обставляла ее на свой вкус. Столько простора после моей маленькой квартирки!
Помнишь ее? Я сделала все так, как хотела. Стюарт привез из Англии
прекрасную мебель. Фамильные вещи. И потом, мы часто принимаем гостей...
Объяснения звучали неубедительно, и, расстроенная, она замолчала. После
свадьбы она мечтала о ребенке и все обустроила так, будто он вот-вот
родится. Но до сих пор не могла забеременеть.
— Только не говори, что этот недоумок посоветовал тебе сидеть дома!
— Шарль!
— Прости, это слово вырвалось. Тебе сегодня понадобится немало
терпения, но ведь ты сама пригласила меня. Не будем говорить о Стюарте,
расскажи лучше о себе.
Смущенная Сильви покачала головой, челка растрепалась, и ему вдруг захотелось пригладить ее волосы.
— Начнем с тебя, — предложила она. — Как насчет твоих женщин?
— Скучные интрижки.
— Пользуешься успехом?
— В суде — да. В остальном...
Он положил свою руку на руку Сильви, она вздрогнула.
— Нелегко было потерять тебя, — вдруг признался он. — Я знаю,
это моя ошибка. Но имей в виду, я с удовольствием наставил бы твоему мужу
рога. Так что не искушай меня.
Он выразительно посмотрел на глубокое декольте ее зеленого платья и, подняв
глаза, увидел, что до сих пор может вогнать ее в краску. Жалкое утешение.
— Как там Клара? — спросила она, меняя тему.
— Как всегда. Каждое утро благодарю небо за то, что у меня не мать, а
гранитная глыба. Случись третья мировая война, мы б с ее помощью и войну
пережили.
Сильви не убирала руку, и тогда он убрал свою, на мгновение задержался,
кончиками пальцев погладил ее кисть.
— Я хочу побыстрее вернуться в Париж, — вздохнул он. —
Каникулы меня раздражают, Валлонг угнетает...
— Потерпи немного, лето скоро кончится!
Было время, когда она с нетерпением ждала его возвращения, часами
просиживала рядом с молчащим телефоном, по десять раз переодевалась, выбирая
платье перед их редкими свиданиями.
— Кажется, ты чем-то разочарован, Шарль.
— Да. Именно это чувство я и испытываю. Слегка постаревший, он по-
прежнему притягивал ее. Напрасно она смотрела на седину у висков, горькую
складку в углах рта, она все равно умирала от желания оказаться в его
объятиях.
— Почему ты согласился прийти сегодня вечером? — вдруг спросила
она.
— А почему ты меня позвала? Сам бы я никогда не позвонил тебе. Но
теперь могу попросить прощения. Во время нашей последней встречи я вел себя
отвратительно. Как негодяй, как трус...
— Да!
В темноте глаза Сильви странно заблестели, как будто она сейчас заплачет. В
тот вечер, в своей конторе, он сказал, что любит ее, и эту фразу она
повторяла по многу раз. Он любит ее, но она ему не нужна. Он любит ее, но
ничего не сделает, чтобы не дать ей выйти замуж за другого. Он раздел ее,
снял обручальное кольцо... Она помнила все до мельчайших подробностей: как
она оказалась на полу в большой гостиной, служившей приемной для
посетителей, как он бессильно ревновал к Стюарту, как он молча открыл перед
ней дверь. Особенно она запомнила свое отчаяние... Она всхлипнула.
— Сильви?
Она подняла голову и взяла платок, который он ей протянул.
— Прости, — сказал он. — Хочешь, я уйду?
— Нет. Останься. Идем ужинать.
Каких-то два часа назад он не стал бы показывать свои чувства, а теперь
взволнованно и обеспокоенно смотрел на нее. Осторожно утерев слезы, она
встала и улыбнулась. В саду, под кипарисами и кустами багряника, зажигались
фонари. Чуть поодаль прожекторы освещали каменные уступы Адской долины, и на
одной из вершин — крепость Бо-де-Прованс. Захватывающее зрелище, и Шарль,
задержав Сильви, залюбовался им. Аромат Шанель № 5 заглушил запах
розмарина.

— Ты не сменила духи? Это хорошо, — прошептал он.
Ему вдруг захотелось прижать ее к себе, убедиться, что ее чувства остались
прежними. Но несколько человек, восхищенных прекрасной парой, смотрели на
них, и Шарль резко отстранился. Сильви не была ему женой, она вышла за
Стюарта. А единственной женщиной, с которой он хотел бывать везде и всегда,
единственной, которую мечтал вернуть, ради которой прошел самый настоящий
ад, всегда оставалась Юдифь.
— Что с тобой?
Резкие смены настроения удивляли Сильви, она с любопытством смотрела на
него. Своим безразличием он, как стеной, всегда отгораживался от окружающего
мира, и, кажется, эта стена дала трещину: он стал уязвим.
— Шарль, я хочу есть, — мягко произнесла она. — Идем.
Но еда мало занимала Сильви, она думала лишь о том, как убедить его остаться
после ужина.
— Они подписаны! — ликовал Ален, показывая контракты Винсену.
Приятно было видеть его радость. Он аккуратно вытащил из-под рубашки
остальные листы.
— Я потратил кучу времени, чтобы получить все эти договоры, но оно того
стоило, ведь правда?
Винсен склонился над бумагами с эмблемой продуктового магазина Фошон и
просмотрел все пункты договора.
— Ты заключил отличную сделку, — восхищенно ответил он.
— Вся продукция продана престижным фирмам, и даже урожай следующего
года продан заранее. Хотел бы я посмотреть на лицо твоего отца, когда он
придет на площадь Мадлен в элитный гастроном! Фошон, Эдиар — это моя
мечта...
Усевшись за маленьким бюро в комнате Алена, кузены переглянулись.
— Рад, что ты добился успеха, — сказал Винсен. — Но ведь все
это не для того только, чтобы позлить отца?
— Нет, конечно! Я уже пять лет совершенствую технологии. У меня будут
кое-какие нововведения. Ферреоль будет недоволен. Но ты его знаешь, для него
все новое...
Он коротко рассмеялся и снова стал серьезным.
— Я преподнесу бабушке контракт за завтраком. Это она позволила мне
жить здесь. Без нее я стал бы лоботрясом, а не успешным предпринимателем.
То, что он был успешным предпринимателем, не вызывало сомнений. Винсен
внимательно смотрел на Алена. Казалось нелепым и абсурдным то, что открыл
ему Даниэль. В Алене ничего не изменилось, он ничем не отличался от того
мальчишки, которому Винсен доверял свои секреты.
— Почему ты так смотришь? Волнуешься за Магали? Думаешь о том, что
решит этот несносный Шарль Морван-Мейер и под каким соусом съест вас обоих?
В вопросе была ирония, а не злость: Ален часто сам противостоял Шарлю и
прекрасно понимал Винсена.
— Не бойся, — добавил он, — она очень красива, а Шарль не
слепой, он поймет.
— Ты так думаешь?
— Да. Она не может не понравиться.
От этих слов Винсену стало не по себе. Ален, что, притворялся? Если то, что
сказал Даниэль — правда, то красивые девушки не интересовали кузена.
— А тебе она нравится? — невинно спросил он.
— Нет. Она твоя невеста, и, потом, я не люблю рыженьких.
— А каких ты любишь?
— Черненьких. По-моему, в них больше характера. Если я обращаю внимание
на девушку, то она, как на заказ, обязательно брюнетка.
— Ты ни с одной меня не знакомил.
Настаивать было неловко, но Винсен не мог остановиться. Удивленный Ален
молча посмотрел на него, потом медленно спросил:
— Ты хочешь мне что-то сказать?
— Нет, просто...
Повисло неловкое молчание, и Винсен решился на прямой разговор.
— Ты ни разу не влюблялся, ни с кем не встречался... Я тебе все
рассказываю, даже о самом сокровенном. Я хочу, чтобы ты тоже мне все
рассказал.
— Ладно, последнюю звали Од, она ничем особым не выделялась, и о ней не
стоит рассказывать такому умному человеку, как ты. Но я спал с ней три раза.
История без слов.
Ошеломленный Винсен только кивнул. Искренность Алена не вызывала сомнений, и
он уже ничего не понимал. У него пропало всякое желание выпытывать что-либо,
но было поздно.
— А то, о чем ты боишься спросить, тоже правда, — закончил Ален.
Он встал, подошел к Винсену, положил руки ему на плечи и ожидал реакции.
— До тебя можно дотронуться? Ты ничего дурного не подумаешь? Не
почувствуешь отвращения или опасности?
В его сердитом голосе не было и следа веселья. Винсен понял: то, что
сближало их до сих пор, может мигом разлететься вдребезги. Подняв голову, он
встретился с настойчивым взглядом Алена.

— Нет, я не чувствую себя в опасности, — твердо произнес
он. — Но разозлюсь, если ты будешь продолжать говорить глупости. Ты мой
лучший друг. Разве это что-то изменило?
— Для меня — ничего.
Ален провел рукой по шее Винсена, потрепал его волосы. Теперь любой
дружеский жест можно было понять неправильно, и Винсен старался не выдать
себя. Они годами веселились, дрались, катались в траве, вместе спали. В их
физическом контакте не было ничего необычного или двусмысленного. Однако
Винсену вдруг вспомнились кое-какие детали. Мог ли он утверждать, что Ален
ни разу не смущал его в детстве и юности? Даже если не считать забав
подростков, достигших половой зрелости.
Они молча смотрели друг на друга. Лицо Алена было жестким, непроницаемым.
Винсен не хотел высвобождаться сам, но тут кузен отпустил его.
— Да, и для тебя это ничего не изменило, — сказал он,
отступая. — Спасибо.
Винсен тоже встал, они оказались лицом к лицу — они были одного роста — и не
было никакой неловкости, а только радость, что их дружба вышла из этого
столкновения целой и невредимой.
— Мне надо было раньше сказать, — проговорил Ален.
— Ты всегда был неразговорчивый.
— Так или иначе, мне особо нечего тебе рассказать. Даже если
покопаться. Не знаю, что будет дальше... но сейчас я живу вот для этого.
Он указал на контракты, лежавшие на столе, на видном месте — заказ Фошона.
Только сейчас Винсен заметил стопки папок, громоздкую пишущую машинку
Ундервуд и кучу бухгалтерских книг на этажерке.
— Почему ты работаешь здесь? — удивился он.
— Твой отец не хочет, чтобы я вторгался в его кабинет на первом
— Ты забыл? Когда я переселялся в Валлонг, одним из условий было не
оккупировать дом. Я и так получил свое.
Он говорил без гнева, как о неизбежности, с которой успел смириться за годы.
— Зимой собираюсь перестроить маленькую овчарню. Клара разрешила. Там будет отличное помещение.
— Но это смешно! Наша хибара пустует десять месяцев из двенадцати.
Валлонг — это твой дом, Ален, а не наш! Валлонг — это ты.
— Ты так считаешь? Спроси отца, узнаешь, что он думает об этом. Это
владение когда-нибудь достанется ему.
Нахмурившись, Винсен задумался, потом скорчил озабоченную гримасу. Будущее
Алена казалось ему туманным. Мадлен его презирала, Шарль игнорировал, а
Клара... сколько ей осталось?
— Ты беспокоишься обо мне? Это приятно! Но лучше сходи к Магали, время
идет.
Взгляд Алена был дружелюбным и приветливым, Винсен без всякой задней мысли
весело оттолкнул его и выкрикнул:
— Иду, как на первое причастие!
— Ты очень похож...
— И я боюсь...
— Понимаю.
Они обменялись улыбками, одной рукой Ален открыл дверь и пальцами другой
изобразил букву V — знак победы.
Час спустя Винсен ввел Магали в гостиную, где их поджидал Шарль. Винсен
привез девушку на машине и всю дорогу пытался шутить, чтобы как-то успокоить
ее. Лучше уж пусть смеется: никакая подготовка не смягчит удар от встречи с
Морванами, это он знал точно. При виде Валлонга она оцепенела. Одетта,
конечно, рассказывала про большой дом, но Магали не думала, что он такой
роскошный. На крыльце Винсену пришлось взять ее под руку, чтобы она смогла
идти дальше.
Поднявшись с кресла, Шарль наблюдал с другого конца гостиной, как девушка
приближается к нему. Он не сводил глаз с поношенного платья и матерчатых
сандалий.
— Это мой отец, — представил Винсен, — а это Магали, папа...
Ошеломленная Магали молча пожала руку Шарля, не зная, что сказать.
— Очень рад, мадемуазель, — холодно произнес он.
Через несколько секунд добавил:
— Прошу садиться.
В смущении она села на краешек кресла жабы, и Винсен попытался оживить
беседу.
— Я рад, что вы встретились! Магали так хотела с тобой познакомиться...
Шарль даже не потрудился ответить: он не стал помогать сыну и молча ждал
продолжения.
— Как я уже говорил, папа, мы хотели бы пожениться... Шарль кивнул и
обратился к Магали:
— Сколько вам лет, мадемуазель?
— Двадцать.
— Прекрасный возраст, — с легкой улыбкой одобрил Шарль, — но
я не вижу причин для спешки... Следует дождаться вашего совершеннолетия...