Жанр: Любовные романы
Искушение страстью
... к самим себе, чтобы быть не в силах говорить о своих палачах?
— Поднимемся на вершину? — нерешительно предложил Шарль.
Мальчики дружно кивнули вместо ответа. Отец выглядел растерянным, им совсем
не хотелось этой прогулки, но они благоразумно пошли следом. На резких
поворотах они нагибались и цеплялись за можжевельник, чтобы не упасть. Запах
розмарина окружал их, смешанный с ароматом лаванды, и Шарль отметил, что до
сих пор не утратил чувствительность к запахам. Такое открытие необычайно
поразило его. Ароматы Прованса напоминали ему молодость, беззаботные
школьные каникулы, первые переживания... Он бы отдал что угодно, чтобы
вернуть прошлое. Юдифь напрасно ждала его в Валлонге. Здесь она боялась за
него, здесь же судьба ее была решена. Никогда больше Шарлю не будет хорошо в
этом, когда-то любимом доме.
Но и в Париже каждый день будет вызывать море воспоминаний, и это тоже может
превратиться в ежесекундную пытку. Так почему же он хотел столкнуться с
этим?
Я все продам: мебель, вещи, которые покупали вместе, свадебные подарки, ее
одежду и даже украшения... Оставлю только ее записные книжки и блокноты, еще
фотоальбомы, все это помещу в банковский сейф. Зачем мальчикам жить прошлым?
Я сам расскажу им о матери все, когда придет время
.
Когда-нибудь, если только найдет в себе силы. Два подростка запыхались, едва
поспевая за ним, и удивлялись, что отец до сих пор такой выносливый. Он
никому не рассказывал, что даже в самой тесной камере он каждое утро и
каждый вечер изнурял себя физическими упражнениями. Отжимания, укрепление
мышц живота — движения, повторяемые до тошноты. Он вынашивал планы побега, и
это позволяло ему побеждать оцепенение и не впадать в депрессию. Он был
уверен — от этого зависит его жизнь. Чтобы помешать ему поддерживать форму,
надо было заковать его в цепи. В конечном счете, Шарль не ошибся и вышел,
сохранив относительно хорошее здоровье после пяти суровых лет. Он считал их
суровыми, не зная, что после освобождения столкнется с еще худшим.
— Смотри, славки! — крикнул Даниэль, протянув руку к стайке птиц,
с хриплыми криками пролетавшей над ними.
— Да, птенцы с пустошей, — рассеянно подтвердил Шарль. —
Откуда ты знаешь?
— Ален научил.
— У него призвание к орнитологии?
Прежде чем Даниэль успел ответить, Винсен перехватил инициативу:
— У него душа земледельца. Он обожает Валлонг и мечтает здесь остаться.
С легкой улыбкой Шарль положил руку на плечо сына.
— Вы ведь с ним хорошо ладите. Так объясни ему, что это невозможно.
Попозже, когда он достигнет совершеннолетия, он будет делать, что хочет. А
сейчас мы все едем в Париж: вам надо учиться.
Они чуть-чуть постояли, любуясь пейзажем и рекой Дюранс вдалеке, и стали
спускаться. Внизу, в сухой долине, была видна крыша дома. Шарль прекрасно
понимал, что его племянник испытывал к этому месту. Сам он в детстве мечтал
здесь вволю каждое лето. Чем ближе было возвращение в школу, тем короче
становились дни, сильнее становилось желание никогда не видеть ограду
парижского лицея и навсегда остаться в Провансе. Голубые ставни, высокие
белокаменные стены Валлонга казались раем. Главный дом буквой
П
,
голубятня, мощеный двор, затененный тутовыми деревьями. Не цитадель, не
особняк, а большое, типично провансальское строение, история которого
насчитывала два столетия. Дом был ориентирован с севера на юг с легким
уклоном на восток, чтобы защититься от мистраля; его почти плоские кровли
были выложены римской черепицей. Итальянское патио в середине главного
корпуса приютило необычную пальму. Окна в мелкий квадратик, балкончики из
кованого железа; к двойной двери вели семь ступеней и круглое крыльцо.
Комнаты были просторные, почти в каждой камин, выложенный камнем. Со своего
первого приезда через день после свадьбы Клара помешалась на Валлонге.
Деревенскую обстановку в стиле Луи-Филиппа она выбросила — семья ее мужа
целых два поколения набивала этим дом, — но не поддалась ни модному
тогда модерну, ни артдеко. Напротив, она вернулась к традициям региона,
отдав предпочтение ореховой мебели, плетеным стульям, сундукам и большим
шкафам. Ее страсть к этому дому никогда не утихала, и каждый свой приезд она
что-то добавляла к его украшению. Здесь она вместе с сыновьями укрывалась во
время Первой мировой войны, здесь же искала утешения после смерти Анри.
Таким образом, она постоянно что-то добавляла к интерьеру, полагая, что
Валлонг всегда будет прибежищем Морванов, и будущее доказало ее правоту.
Глядя, как мальчики беззаботно резвились перед ним, Шарль второй раз за день
улыбнулся. Этих двух маленьких дикарей он должен как можно быстрее вернуть к
цивилизации: сельская жизнь затянулась. Спокойным шагом он спускался,
чувствуя себя почти хорошо, но вдруг подумал о маленькой дочери: прошел
всего год, как она встала на ножки, и его мобилизовали; на этом склоне она,
наверное, уже бегала с матерью и собирала цветы. Бат-шеба на иврите —
дочь
обещания
. Когда Юдифь шептала
Бетсабе
, это звучало нежно, бархатисто,
почти магически. Его Бет, его малышка с большими черными глазами, не
вырастет вместе с братьями: ее заморили голодом, замучили и убили где-то на
западе Германии. Бетсабе...
Скрестив руки на груди, жена лукаво смотрит на него.
— Шарль, мне кажется, нашим мальчикам скучно! — объявляет она низким, чувственным голосом.
Чуть наклонив голову, она наблюдает за ним, ждет, чтобы он понял, потом
трогательно улыбается, будто ласкает, и добавляет:
— Я бы очень хотела, чтобы это была девочка. А ты?
Шарля охватывает радость, такая же сильная, как и потрясение. Осознав, он
делает к ней шаг, обнимает, целует шею, затылок, потом, наконец, губы. Запах
Юдифи всегда сводил его с ума: это тонкая смесь особой туалетной воды,
приготовленной для нее аптекарем, кисловатый аромат ее кожи и ладана,
который она жжет в течение дня. Он прижимает ее к себе, не так сильно, как
хотелось бы, — она смеется, потому что почувствовала его желание. Он
мог бы заниматься с ней любовью с утра до вечера, жить в ней, не переставая
желать ее снова и снова.
— Хорошо, пусть будет девочка, — согласился он, пытаясь справиться
с дыханием.
При условии, что у нее будут черные глаза матери: миндалевидные, вытянутые к
вискам. Но он согласится и на третьего мальчика.
— Любовь моя, — шепчет она на ухо Шарлю.
Теперь желание и в ней, он понимает это и берет ее на руки, несет в спальню.
Она легкая и гибкая, но совсем не хрупкая. Он кладет ее на кровать, садится
рядом.
— Что тебе подарить? Чем отблагодарить за такой подарок? — очень
торжественно спрашивает он.
Снова смех, который он обожает, эта сумасшедшая веселость. Она могла бы
потребовать украшения от Кардена, платье от Чьяпарелли или даже луну — он
охотно бы снял ее, но Юдифь шепчет:
— Маленького полосатого котика.
Она произнесла это с таким гурманским видом, что Шарль почувствовал укол в
сердце. Если она так мечтает о животном, то почему никогда раньше не
говорила об этом? Он ласкает ее черные волосы, гладит челку кончиками
пальцев. Она получит всех кошек, каких захочет.
Жирный кот протиснулся между ног Шарля; кот разозлился: он сидел в
можжевельнике в засаде, а ему помешали охотиться. Шарль засунул руки в
карманы, глубоко вздохнул. Сияние растворялось в синеватых сумерках: если бы
он смотрел, это наверняка показалось бы ему утонченным.
Другого пути нет, — решил он, и исступленная ярость охватила
его. — Буду продолжать то, что начал!
Он жаждал мести, и это было жизненным стимулом. Клара права: семья — это,
конечно же, главное, но одно другому не мешает. Чуточку везенья — и он
сможет вести два дела одновременно, ему некуда отступать: его судьба была
решена.
III
Валлонг, 1952 Клара открыла ставни и впустила утреннее солнце. У нее слегка болела голова
— это, наверное, от избытка шампанского. Вчера вся семья с трогательным
единодушием объединилась под одной крышей, чтобы отпраздновать ее
семидесятилетие, и Клара стойко выдержала бессчетное количество тостов.
Семьдесят лет! Эта цифра поражала ее, потому что была совершенно
несовместима с тем, как она себя ощущала. Отличной форме Клары могли бы
позавидовать многие более молодые женщины, а ее бурная деятельность вовсе не
была способом эпатирования окружающих: энергии у нее и в самом деле было
хоть отбавляй. Да и голова прекрасно соображала: достаточно заглянуть в
биржевые папки. Конечно, множились морщины, а на шее кое-где появились
пигментные пятна, по утрам иногда напоминал о себе ревматизм, но в целом
врач находил ее вполне здоровой. Никаких особых проблем с сердцем, несмотря
на тахикардию, обнаруженную еще до войны и сдерживаемую маленькими пилюлями:
она глотала их уже лет десять. Прежними остались ее легкая походка,
элегантность, осанка. Она принадлежала к поколению, которое считало труд
синонимом доброго здоровья и ничего не пускало на самотек.
Клара любовалась парком: с тех пор как здесь поселился Ален, парк
преобразился. К дому вела широкая аллея платанов и тутовых деревьев. Чуть
дальше живая изгородь из тесно посаженных кипарисов защищала дом от
мистраля. Под руководством Ферреоля Ален трудился не покладая рук и проявлял
безошибочное чутье, как будто позади было двадцать поколений крестьян, хотя
никто из Морванов никогда не занимался землей. Засаженные оливковыми
деревьями несколько гектаров, с которыми Клара разрешила ему
экспериментировать, стали приносить доход. Что до столовых сортов, то он
понемногу пересадил гроссан из соседней долины Бо и забросил менее ценный и
не такой мясистый салоненок. Но в основном он занимался производством
оливкового масла, как они и планировали с бабушкой в самом начале их
совместного предприятия. Она впуталась в эту странную историю без колебаний
и подарила ему первую дробилку и гидравлический пресс. Мадлен едва скрывала
недовольство, Шарль возводил глаза, но Клара царственно игнорировала их и
верила в успех Алена.
При отправке в Валлонг Шарль потребовал от племянника подробных еженедельных
писем о его делах и планах. Ален был вынужден подчиниться, но тайно звонил
Кларе и часто поступал так, как она советовала. В двадцать лет он имел
деловые качества руководителя предприятия, никто не желал этого признавать,
за исключением бабушки, самой разумной из всех.
Через год он станет совершеннолетним и вступит во владение своими землями
.
Веселая улыбка озарила лицо Клары, она нежилась в солнечном тепле. Будет
так, как она решила, нотариальные акты уже готовы: Ален будет освобожден от
постоянной опеки Шарля.
Он одаренный, у него золотые руки и закаленный характер... Если бы я не
помогла ему, он стал бы взбесившимся лентяем. А нам только этого и не
хватало
.
Цикады уже начинали свое назойливое пение, дувший с рассвета мистраль
смягчал жару и придавал небу тот глубокий голубой цвет, который можно
встретить только в Провансе. В этот час Ален наверняка был на оливковой
плантации. Он почти все время проводил там: он был так увлечен выращиванием
этих деревьев, что готов был наблюдать за их ростом. Он вырубил миндальные
деревья, заменил их молодыми оливковыми посадками и старательно оберегал их
от кроликов. Все это и многое другое он объяснял бабушке с неугасающим
энтузиазмом, и каждый раз она предоставляла ему нужные ссуды. В конце
концов, отчет она никому не давала и управляла состоянием Морванов так, как
хотела, и могла себе позволить идти на риск. Она не реагировала на шуточки
остальной семьи про Алена-и-его-оливки. У каждого своя судьба: ее пятеро
внуков были разными, и нечего всех грести под одну гребенку.
В этот час парк был особенно красив, но пора было завтракать. В белой
атласной пижаме, белых остроносых туфлях она направилась на кухню. Ее любовь
к Валлонгу никогда не ослабевала, и она с неизменным удовольствием встречала
каждый летний день. Даже смерть Эдуарда, случившаяся семь лет назад, не
отпугнула ее от этого владения. Конечно, поначалу она обходила стороной его
кабинет на первом этаже. Но Шарль, лишенный излишней чувствительности, занял
эту комнату и работал там во время своих приездов. Через какое-то время
Клара решилась переступить ее порог. Воспоминание о ночи 1945 года отошло в
глубину памяти, почти за границу сознания.
— Доброе утро, моя маленькая Мадлен! — бросила она невестке, та в
одиночестве сидела за столом с чашкой шоколада.
В свои сорок четыре года бедная женщина продолжала толстеть, объедаясь
пирожными и другими сладостями. Из верности обычаям — и чтобы скрыть свою
фигуру — она одевалась только в черное, но ей не удавалось быть элегантной.
Все усилия Клары, таскавшей ее по домам моды, заканчивались провалом, и даже
Сильви, с которой консультировались по этому поводу, ничем не смогла помочь.
В Мадлен не было шарма, и ни одна модель не делала ее краше. После свадьбы
она почти всегда была одета как чучело.
Клара насыпала кофейные зерна в старую мельничку и энергично вращала ручку.
Отвратительный суррогат навсегда отбил у нее вкус к чаю, и после лишений
войны ее завтрак обычно состоял из большой чашки арабики и жареного хлеба,
чуть смазанного маслом. Поэтому она оставалась стройной, и Мадлен отметила
это еще раз, когда подняла глаза на свекровь.
— Они еще на прогулке? — спросила Клара.
— Да. Все, кроме Алена. Он... работает.
Интонация была совершенно понятной. Мадлен не могла смириться с тем, что ее
сын занимается сельским хозяйством.
— Интересно, что бы сказал обо всем этом Эдуард, — вздохнула она.
Многие годы Мадлен с удовольствием повторяла эту фразу на все лады, но никто
не отвечал ей. Эта манера ссылаться на Эдуарда, казалось, выводила Клару из
себя, и она тут же ответила:
— Ничего бы не сказал! У каждого свое призвание!
Это была неправда: Эдуард никогда не пошел бы на компромисс, предложенный
Шарлем, не позволил бы Алену бросить учебу. Нет, Эдуард сначала бы громко
кричал, а потом отправил бы сына в пансион.
— Каждый раз, когда я здесь, — продолжала Мадлен, — я не могу
не думать о нем. Этот дом напоминает мне о драме и...
Дыхание ее оборвалось, и она замолчала, чтобы проглотить слезы. Чем больше
она жаловалась, тем меньше Клара сочувствовала, и Мадлен это знала. Детям
она еще могла говорить
ваш бедный отец
или
ваш несчастный отец
, но ни
Шарль, ни Клара терпеть не могли этих выражений. Однажды вечером Шарль даже
встал и вышел из столовой, хлопнув дверью.
Пока вода капля за каплей падала на молотый кофе, Клара вполголоса напевала
песню Жюльетт Греко. Она предпочла бы позавтракать в одиночестве, но в
Валлонге было большой редкостью, если Мадлен не проторчит все утро на кухне.
И, как нарочно, она спросила:
— Вы уже обдумали сегодняшнее меню?
Еда и в самом деле занимала важное место в ее жизни. А недостаток
воображения и привычка подчиняться всегда заставляли обращаться к Кларе.
— В полдень что-нибудь легкое: ни у кого не будет аппетита из-за жары.
Но вечером надо, конечно, что-нибудь более существенное! Вы ведь помните,
что к вечеру приедет Сильви?
Эта перспектива наполняла Клару радостью: она очень хорошо относилась к
молодой женщине. И хотя Шарль все никак не решался объявить об их связи, со
временем она стала секретом полишинеля.
— Можно сделать рыбу в духовке, томаты по-провансальски и оладьи из
кабачков, начнем с кроличьего паштета, а на десерт — торт с шоколадным
кремом, — решила Клара.
Щелчком она сбросила соринку с воротника, потом встала из-за стола.
— А что касается обеда, то, если у вас нет идей, доверьтесь
кухарке! — со смехом посоветовала она. Как всегда, она не стала
стучаться в кабинет, где возле широко открытого окна работал сын.
— Ты же не собираешься весь день просидеть тут взаперти? — задорно
воскликнула она.
Подойдя к нему, она поцеловала его и указала на огромную папку, которую он
изучал.
— Я думала, у тебя каникулы, Шарль! Найди же наконец время для отдыха!
Бесцеремонные вторжения матери раздражали его, однако он улыбнулся: ее
жизнелюбие и веселость были заразительны.
— Ты прекрасно выглядишь, мама, — пробормотал он.
— Что ты, дорогой мой, это так мало значит в семьдесят лет! Лучше
скажи, если память мне не изменяет, Сильви действительно без ума от рыбы?
— Да.
— Во сколько она должна приехать?
Напомнив таким образом Мадлен, что Одетта всегда что-нибудь придумает,
довольная собой Клара вышла из кухни. Большое хозяйство не мешало ей
наслаждаться каждым часом, проведенным в Валлонге. Летнее утро с таким
сияющим небом было истинным благословением.
— В конце дня. Но это будет зависеть от ее друга Стюарта — он будет
вести машину.
Он сказал это с раздражением, и Клара спрятала улыбку. Невероятно, он стал
ревновать? Если так, значит, привязанность к Сильви стала чем-то важным.
— Он пробудет у нас несколько дней? — непринужденно спросила
Клара.
— Нет! Он поужинает и переночует, а завтра уедет в Монте-Карло.
Внезапно выведенный из себя, он захлопнул папку и поднялся.
— Ты права, думаю, прогулка необходима...
В Париже он три раза в неделю посещал спортивный зал и выходил оттуда
измотанный, а в Валлонге мог часами ходить по холмам. Это единственное, что
он сохранил из прошлого, — потребность в физических нагрузках.
Благодаря им он был не худой, а стройный, сохранил молодую походку и
атлетические плечи. Несмотря на углубившиеся морщины и жесткий взгляд, в
сорок три года он оставался красивым. Соблазнительный, холодный и
недоступный, без следа того юношеского задора, который Клара когда-то так
любила.
Шарль вышел из комнаты, Клара осталась одна, ее охватила дрожь. Одна в этом
кабинете она чувствовала себя неуютно. Когда-нибудь надо решиться и
переделать здесь все. Может быть, в сентябре, когда все уедут в Париж, надо,
чтобы Ален согласился проследить за работами.
Ей хотелось уйти, но она заставила себя сесть в кресло с высокой спинкой.
Много лет назад на этом месте Анри разбирал счета, читал газеты. Ей было
двадцать, начинался новый век, будущее виделось в розовом свете. Разве могла
она предвидеть две войны, те смерти и трагедии, которые так губительно
отразятся на ее семье? Выйдя замуж, она млела от счастья в своем новом
качестве: она стала настоящей Морван. Иногда она даже говорила
наши
предки
, имея в виду предков Анри. Родителей Клара потеряла еще в юности, а
образование получила в религиозном учебном заведении, где умирала от скуки.
Встреча с Анри возродила ее, позволив наконец утолить жажду жизни.
С легким вздохом она положила руки на стол. Кожаную обивку, конечно же,
поменял и, но под ней красное дерево могло сохранить следы крови Эдуарда.
Усилием воли, сцепив пальцы, она удержала себя на месте. Нельзя все время
думать о прошлом. Всю жизнь она смотрела только вперед и не тратила силы на
напрасные сожаления. Планы на будущее всегда берегли ее от ностальгии, а с
пятерыми внуками у нее не было недостатка ни в целях, ни в делах. Мари скоро
предстоит конкурс на адвоката, Винсен уже лиценциат юридических наук. Готье
уже год обучается на медицинском факультете, он единственный продолжил
традицию Морванов, а самый младший из пятерых, Даниэль, поступил в Высшую
политехническую школу.
Я могу ими гордиться, и этим упрямцем Аленом тоже
.
От этой мысли она улыбнулась, откинувшись в кресле, и, наконец, убрала руки
с этого проклятого стола. Свои письма и счета она писала и просматривала на
дамском столике в спальне. Этот изящный столик повидал многое: колонки цифр,
банковские ордера, отчеты о вложении капиталов! Например, в этом году Клара
вовремя подписалась на заем Пиней, конвертируемый в золото и не облагаемый
налогом при наследовании. Требуются ум и хитрость, чтобы вложить деньги
правильно, — это самая занимательная игра! Когда речь шла о партии в
бридж, Клара умирала от скуки, но целыми днями размышлять о возможном
размещении капиталов или радоваться биржевому курсу ей было не скучно.
Благодаря Кларе капиталы Морванов продолжали расти, так же как и состояние
Мадлен, доверившей ей свои финансы. Невестка слепо доверяла свекрови, и это
двойное управление позволяло Кларе точно знать, каковы дела у всех Морванов,
и менять пункты своего завещания. Например, пункт о неделимости Валлонга
между всеми наследниками, включая Шарля. Пусть у Алена будут земли — он их
достоин, но дом непременно должен оставаться прибежищем всей семьи. Это
сплотит их даже тогда, когда ее уже не будет или она не сможет держать клан
в руках.
Она встала, начала закрывать ставни. День обещал быть прекрасным, время
трагедий позади, и думать, будто тебя преследует судьба, значит проявлять
неразумное суеверие.
— Бабушка?
Мари возникла перед ней в солнечном свете, не давая закрыть последнюю
ставню.
— Ты тут одна?
Вопрос был задан просто так, потому что девушка видела, что дядя шагал по
дорожке. В одно мгновение она перелезла через кованые железные перила и
оказалась в кабинете, прямо рядом с Кларой.
— Мне надо поговорить с тобой, это важно.
Она запыхалась, волосы ее растрепались, и она раскраснелась от утреннего
солнца.
— Откуда ты, дорогая?
— Из Эгальера. На обратном пути я гнала велосипед... Волнение внучки
насторожило Клару.
— Я была у доктора Сераля, — продолжила Мари, — на приеме.
— Ты заболела? — вскричала обеспокоенная Клара.
— Нет, вовсе нет! Напротив, я чувствую себя очень даже хорошо, но это
тебя не обрадует бабушка...
С ангельской улыбкой Мари опустилась в кресло напротив стола.
— Тебе тоже стоит сесть, уверяю тебя. Я рада, что нашла тебя здесь,
потому что хочу сказать тебе первой. Итак, я жду ребенка, и скоро ты будешь
прабабушкой!
Клара в полном замешательстве посмотрела на девушку: она хотела убедиться,
что это не злая шутка.
— Наверное, мама лопнет от злости, — продолжала Мари, не
переставая улыбаться. — И еще до вечера я превращусь в позор семьи! Но
я все равно рада.
После короткой паузы Клара спросила:
— Рада? В самом деле? А... кто отец?
— Неважно. Это не имеет значения. Я порвала с ним. Вот тут Клара села.
От самого Авиньона Сильви не сиделось на месте. Она то переделывала
прическу, то доставала из сумочки маленький пульверизатор и опрыскивалась
туалетной водой, стараясь не попасть на легкое шелковое платье. Раздраженный
Стюарт наблюдал за ней краем глаза и делал вид, что полностью занят дорогой;
форд
Комета
был красивым автомобилем типа купе, и он им гордился.
— Скоро съедем с национальной дороги, почти приехали, — недовольно
произнес Стюарт.
Ему хотелось бы, чтобы дорога была бесконечной. Неподалеку от Лиона они
останавливались в городе Вьен, чтобы пообедать в
Пирамиде
— известном
ресторане Фернана Пуана. Обед был незабываемый. От изысканных блюд и
шампанского Стюарт стал романтичным и рассыпался в очередном бесплодном
объяснении в любви. Сильви, как всегда, улыбалась ему: ее искренне
развеселила такая настойчивость. Уже год, как Стюарт не работал у Жака Фата,
и теперь его талантами бизнесмена пользовался Живанши, но он остался лучшим
другом Сильви — раз не мог стать ее любовником.
— Ты и так очень красивая и не порти себя пудрой! — пошутил он.
— А где мы?
— На дороге Сен-Реми-де-Прованс. Мы будем в Валлонге минут через
десять, и ты сможешь, наконец, предстать перед великим мэтром Морваном-
Мейером собственной персоной и пасть перед своим богом в адвокатской мантии!
Она только пожала плечами и не обратила внимания на сарказм. Даже если
Стюарт был ей не совсем безразличен, мысль увидеть Шарля волновала ее куда
больше. Каждое лето, в начале июля, когда он уезжал из Парижа, она сначала
приходила в ярость, потом чувствовала себя покинутой и одинокой, а потом
была готова на что угодно, лишь бы снова увидеть его. Ей приходилось рыдать
от бешенства, от беспомощности на плече Стюарта и принимать решения, которые
были неосуществимы. От досады она даже флиртовала с ним. Но не хотела
создавать у Стюарта какие бы то ни было иллюзии: она любила Шарля и бесилась
от этого.
— Первый поворот налево, — вдруг уточнила она.
Им оставалось проехать пять километров по очень живописной узкой
департаментск
...Закладка в соц.сетях
