Жанр: Любовные романы
Или все, или...
...тро и, не дав ей сказать ни слова, схватил ее в охапку и,
захлопнув ногой дверь, закружил по комнате. — Я приглашаю вас на
уикенд.
— Нет! — Ей было трудно размышлять в такой близости от него, но ответ вырвался сам собой.
— Подумайте еще раз. — И он поцеловал ее снова, но сейчас поцелуй
был долгим и требовательным. Ее руки невольно поднялись, чтобы лечь ему на
плечи, и Джоанна крепко стиснула зубы, чтобы удержаться, твердо решив не
поддаваться сладостному возбуждению. — Пожалуйста! — Он заглянул
ей в глаза.
— Нет. Я здесь, чтобы работать.
— Но не в выходные, этого не требует даже жестокий эксплуататор Хок
Маллен. Вы и так перетрудились, — сказал он серьезно. — Вы
похудели и осунулись.
— Ох, спасибо, — пробормотала она насмешливо, безуспешно пытаясь
высвободиться. Значит, ему не нравится ее вид!
— Но стали еще красивее, — добавил он мягко, слегка усмехнувшись.
— Хок, отпустите меня! — Она обернулась на дверь, боясь, как бы не
вошла Антуанетта или кто-нибудь из служащих.
— Только после того, как вы дадите согласие провести со мной выходные.
Она не сомневалась, что он не шутит.
— Что вы подразумеваете под словами
провести выходные
? —
спросила она, с трудом переводя дыхание.
— Я просто хотел показать вам Францию, моя подозрительная маленькая
сирена. — Он заглянул в ее пылающее лицо. — Хотя при желании планы
могут и измениться, — добавил он тихо. — В моем гостиничном номере
стоит двуспальная кровать потрясающих размеров.
— Хок!
— Ну хорошо, хорошо. — Он улыбнулся своей неотразимой улыбкой, и
Джоанну пробрала дрожь. — Я обещаю вести себя прилично: никаких
нежностей, никаких кроватей — просто культурный отдых. Утром в понедельник я
снова улетаю в Штаты и следующие две недели буду работать как проклятый. Я
только хотел побыть с тобой, Джоанна, вот и весь секрет.
Наверное, он все рассчитал заранее и снова вертел ею, как хотел, но Джоанна
не могла противиться сокрушительному желанию быть с ним рядом — когда он
смотрел на нее так, как сейчас. И он ведь дал обещание...
— Хорошо. — Она испытала при этом такое счастье, что еле
удержалась от искушения обхватить его руками за шею и тесно прижаться к
нему. — Но помните о своем обещании... — предупредила она
дрогнувшим голосом.
— Не сомневаюсь, что вы не дадите мне забыть о нем, — кисло
отозвался он. — Я всегда считал женщин слабым полом, но, встретив вас,
изменил мнение. Я думаю, что не ошибся, поставив вас во главе
Бержика и
сына
.
Он сказал это шутливо, но Джоанна ощутила холодок в сердце. Она хотела быть
с Хоком потому, что любила его, пусть это самая большая глупость в ее жизни.
Но Хок? Ему неизвестно слово
любовь
, ему нужно только ее тело, а также
свой человек в паучьем гнезде, и разве могла она надеяться на что-либо
долговременное в будущем?
Выходные начались в пятницу вечером с чудесной прогулки по освещенным
улицам, бульварам и мощеным закоулкам. Но Джоанна не видела прекрасного
города с сотнями памятников, музеев, соборов, фонтанов и площадей, так как
весь мир замкнулся для нее на этом высоком, темноволосом, невообразимо
привлекательном мужчине.
Они поужинали в одном из ресторанчиков, которых в этой столице гурманов было
бесчисленное множество. Снаружи, как и внутри, ресторан был маленьким и
невзрачным, но еда там подавалась отменная. Когда Джоанна попросила вторую
порцию десерта, Хок не смог скрыть своего удивления по поводу ее аппетита.
— Вы сами сказали, что я слишком худая, — сухо напомнила она,
вооружаясь ложкой и готовясь атаковать изумительное блюдо. — Так что
должны радоваться.
— О, я очень радуюсь, — уверил он серьезно. — Но я вовсе не
утверждал, что вы худая. У вас усталый вид, и только...
Усталый? Скорее измученный — от снедающей ее день и ночь тоски по нему, с
которой она безуспешно боролась.
— Я прекрасно себя чувствую. — Она лучезарно улыбнулась, полная
решимости сохранить свою тайну любой ценой. — Хотя, конечно, работа
отнимает много сил и нервов. Кстати, мне надо обсудить с вами несколько
вопросов. Нам придется, кажется, пересмотреть...
— Не сейчас, — оборвал он ее, подняв руку ленивым и в то же время
властным жестом. — Посвятим эти выходные только друг другу. Скоро
наступит понедельник, и вы снова станете той деловой, энергичной дамой,
которую знают и любят в
Бержике и сыне
.
— Не уверена, что так уж любят, — пробормотала она. За последние
несколько недель Джоанна с удовлетворением поняла, что служащие относятся к
ней с уважением — невольным в некоторых случаях. После той сцены с Пьером в
ее кабинете Антуанетта как по волшебству преобразилась. Но — и это было
гигантское
но
— Джоанна не могла поверить в искренность прекрасной
француженки. Превращение произошло слишком быстро и слишком радикально,
чтобы не казаться сомнительным.
Тот вечер был началом двух безумно счастливых дней. Поразительно, но Хок
сдержал свое обещание — кроме одного поцелуя, который, как он ее уверил, не
считался, между ними ничего не произошло.
В субботу Хок заехал за ней домой ни свет ни заря. День обещал быть погожим,
поскольку ноябрьскому холодному, но яркому солнцу после недели проливных
дождей было дозволено, наконец, искупать все в своих лучах. Низкий и длинный
спортивный автомобиль, взятый Хоком напрокат, жадно поглощая километры, мчал
их в Дижон — главный город Бургундии, одной из французских провинций, где
средневековый мир сохранился во всем своем великолепии.
Позавтракали они в маленьком мотеле жареной ветчиной и бутербродами с сыром
и попробовали божественно вкусные песочные корзиночки, наполненные
каштановым кремом, кофейным мороженым и миндальной пастой и покрытые
молочным шоколадом. Но, может, такими они казались потому, что рядом был
Хок, и временами Джоанне становилось страшно — несмотря на радостное
возбуждение, владевшее ею. Ведь все это рано или поздно кончится.
В Дижоне они остановили машину на краю старинной торговой площади, и Хок
купил им по огромной порции фисташкового мороженого.
— Начнем нашу экскурсию? Можно сходить в музей изобразительных
искусств, а потом, если захочешь, посмотреть на Моисея у Источника. Это
впечатляющая статуя, очень трогательная.
— В самом деле? — Она слизнула каплю мороженого с уголка рта, а
блестящие глаза Хока проследили за движением ее розового язычка. — Мне
все равно, куда идти.
— Как приятно, когда красивая женщина покладиста, — усмехнулся Хок
и предложил прогуляться вечером но парку. Джоанна беспокойно взглянула на
него. Она уже заметила этот парк несколько раньше. Это место было идеальным
для влюбленных парочек — полное укромных беседок, крошечных фонтанчиков и
скамеек, скрытых в живописных уголках.
— Даже не знаю. — Две рюмки несравненного местного вина, которые
она позволила себе за ужином, не способствовали должному самоконтролю.
— А я знаю. — И он разрешил ее сомнения, крепко взяв ее за руку и
подняв со стула. И снова Джоанна испытала восторг перед его силой и
мужественной грацией. За ужином она видела, как на Хоке то и дело
останавливались женские взгляды. Большинство из этих женщин думали, конечно:
Ну что он в ней нашел?
Но именно ей он предложил пойти прогуляться с
ним...
Опьяненная этой мыслью, Джоанна вышла в сад, но стоило свежему ночному
воздуху овеять ей лицо, как о себе заявил холодный рассудок.
Когда Хок взял ее за руку, ее мозг лихорадочно заработал. Она знала, что он
не верит в брак, даже не захочет попытаться. Для него она — мимолетная
прихоть, ну, может быть, своим упорным сопротивлением ей удалось на время
разжечь его желание. Нельзя сбрасывать со счетов и то, что она оказалась
полезна для
Бержика и сына
. В действительности он эгоист, человек, не
признающий ни перед кем обязательств. И его это устраивает.
— О чем задумались?
Его голос был глубоким и мягким, и эта мягкость побудила Джоанну ответить
прежде, чем она успела обдумать свои слова:
— О моей матери.
— Вам ее не хватает? — спросил он без тени удивления, хотя вряд ли
ожидал именно этого ответа.
— Не могу сказать, что не хватает — в том смысле, который вы в свой
вопрос вкладываете. Мы не были с ней близки, — ответила Джоанна с
горькой искренностью.
В этой части парка все вокруг дышало очарованием и тайной. И когда он увлек
ее вслед за собой на резную деревянную скамью, Джоанне показалось, что они
двое — единственные люди на земле. Было поразительно тихо, ни единый звук не
нарушал покоя ночи.
— Расскажите мне о себе, о своем детстве, — сказал Хок, и именно
эта странная сонная тишина помогла ей разговориться.
Хок был хорошим слушателем — чересчур хорошим, поэтому, когда она минут
через двадцать замолчала, у нее появилось чувство, что она сказала гораздо
больше, чем хотела.
— Мне очень жаль, Джоанна. — Ему в самом деле было жаль ее, и в то
же время он испытывал острую ненависть к женщине, которая бросила свою дочь.
— Сейчас все это уже прошло, — сказала она. Конечно, ему не
понравилась ее откровенность, подумала она с запоздалым раскаянием. Ей не
следовало всего этого говорить.
— Нет, не прошло, — сказал он все тем же грозным тоном. —
Каждому ребенку необходимо чувствовать себя любимым и нужным.
— А вы это чувствовали? — В другое время она не решилась бы задать
такой вопрос, но сейчас это не казалось невозможным, а ей хотелось увести
разговор от своей персоны.
— Моя мать была из тех женщин, цель жизни которых — счастье окружающих.
Вся ее жизнь вращалась вокруг моего отца и меня и ее родных. Можно сказать,
ее злейшим врагом была она сама.
— Оттого, что она любила свою семью? — удивилась Джоанна.
— Слишком любила — по крайней мере моего отца. — Он провел рукой
по волосам. — Она никогда — ни словом, ни поступком — не обнаруживала
перед ним боль, которую он ей причинял. Я считаю, что подобное чувство не
может называться любовью — это одержимость, худшая из его форм.
— Вы так говорите просто потому, что не признаете самого существования
любви, — возразила Джоанна. — Может, она считала, что то короткое
счастье, которое она с ним испытала, стоит всех последующих страданий.
— Тогда она была дурой! — Эти слова вырвались из самой глубины его
души, голос был грубым и прерывистым. — Такой же, как и ваша мать. И я
уверен, что то, что моя мать чувствовала к моему отцу, а ваша — к ее мужьям
и любовникам, было одержимостью, а не любовью. Не могу согласиться... —
Он замолчал, и на его скулах заходили желваки, потом заговорил снова: —
Впрочем, какого черта? Все это уже давно не имеет значения.
— Хок...
— Однажды я покажу вам реальность. — Голос его зазвучал жестко и
холодно, отчего его последующие слова показались особенно жуткими: — Я стану
целовать вас до тех пор, пока вся вселенная не исчезнет для вас и не
останусь один только я. Я перецелую каждый сантиметр вашего тела, увижу, как
вас охватывает страсть, услышу, как вы станете умолять меня дать вам то, что
могу дать один я. И вы будете безумно хотеть меня — но оба мы будем отдавать
себе полный отчет в своих действиях.
— И это ничего не будет значить? — пробормотала она едва слышно,
погружаясь вслед за ним в непроглядный мрак.
— Конечно, кое-что это будет значить. — Он обхватил ее лицо
ладонями, его глаза смотрели требовательно, и гнев постепенно исчезал из
них. — Это будет значить очень много, но разве ты не понимаешь, что мы
не станем притворяться друг перед другом? Ты — жертва одержимости своей
матери сказкой под названием
любовь
...
— Нет, не хочу больше слушать! — воскликнула она дрожащим голосом
и отшатнулась. Все было не так, он выворачивал все наизнанку, а она не могла
найти слов, чтобы объяснить...
— Тсс, тише. — Он привлек ее к себе и поцеловал в дрожащие
губы. — Такая сердитая, такая храбрая и такая красивая, —
проговорил он ласково, и Джоанна не смогла оттолкнуть его. Один миг он был
воплощением гнева, следующий — неистово нежен. Джоанна не могла его понять,
не находила ключа к тому, что происходило в его голове, но, возможно, в этом
и не было надобности — до тех пор, пока ему неведомы ее истинные чувства.
Однажды он увлечется кем-нибудь еще, прекратит преследовать ее и,
раскланявшись, удалится...
Хок помолчал и задумчиво спросил:
— Ты все еще требуешь от меня выполнения обещания?
Его голос был чересчур сухим, и Джоанна поняла, что он догадывается, до чего
ей хочется сказать
нет
. Она кивнула.
— Жаль. — Он наклонился и поцеловал ее в кончик носа. — Очень
жаль... — добавил он беспечно и, обняв ее за талию, повел дальше по
дорожке.
— Я первый, кому ты рассказала о своей матери?
Его глубокий хрипловатый голос был лишен каких бы то ни было эмоций, а
выражения его лица Джоанна не могла разглядеть, чтобы сообразить, какой
следует дать ответ, поэтому ответила правду:
— Да.
— Для меня очень много значит твое доверие. — Он остановился,
повернул ее к себе лицом и, заключив в кольцо своих рук, взглянул
чрезвычайно серьезно, так что у Джоанны разбежались все мысли. —
Хорошо, что ее больше нет, потому что мне было бы трудно не дать воли рукам,
но... я рад, что ты мне рассказала.
Нет, не надо, не делай этого со мной!
Она посмотрела на него огромными,
широко раскрытыми глазами, в которых отражалось смятение. С его гневом она
сумела бы справиться, с пылким влюбленным... возможно, ведь его сдерживал бы
расчетливый бизнесмен. Но его нежность, деликатность — это было нечто
другое. Разрушительное...
— Идем. — Они пошли дальше, в углу его рта застыла усмешка. —
Не будем останавливаться, мой пугливый маленький Олененок, потому что, когда
ты так смотришь, меня тянет сделать то, чего я не делал ни разу в жизни.
— Что же это? — нервно спросила Джоанна.
— Нарушить слово.
На следующее утро они направились на юг, в Прованс. По пути перекусили
только что пойманным крабом в живописной рыбачьей деревушке на побережье.
Днем гуляли по главному городу Прованса, Экс-ан-Провансу, и посетили
старинный собор, хотя Джоанна не видела ничего, кроме сопровождавшего ее
высокого темноволосого мужчины. Помимо своей воли она влюблялась все
сильнее, и это ужасало ее, наполняло каждый миг сладкой горечью.
Уже вечерело. Они шли по аллее, опоясывающей парк, когда Джоанна заметила
двух ребятишек, которые, прижавшись носами к витрине, наблюдали, как
механический Санта-Клаус нагружает игрушками свои санки. Мальчуганы
восторженно смеялись, их мать, терпеливо стоявшая рядом, с улыбкой смотрела
на румяные личики. Когда Джоанна и Хок проходили мимо, она кивнула им, а они
кивнули в ответ, и Джоанна почувствовала, что бледнеет.
— Что случилось?
Она не думала, что Хок заметил что-то, и постаралась ответить бодрым
голосом:
— Ничего. А почему вы спросили?
— Что-то в этой сценке расстроило тебя. Почему? — Он резко
остановился и, заглянув ей в глаза, повторил настойчиво: — Почему, Джоанна?
— Не понимаю, о чем вы говорите. — Довольно с нее душераздирающих
откровений, ведь завтра он снова уедет, и, скорее всего, надолго, а ей так
хотелось сохранить об этих выходных только самые приятные воспоминания...
— Нет, понимаешь. — Он не собирался отступать, о его решимости
добиться ответа свидетельствовали прищуренные глаза, жесткая складка
губ. — Дело в детях? Или...
— Нет, дети тут ни при чем, — по возможности спокойно ответила
она, испугавшись, как бы он не подумал после рассказанного ею вчера, что
любая картина семейного счастья заставляет ее страдать. — Они очень
милые, и их мать тоже.
— Что же тогда? — мягко настаивал он. — Скажи, я хочу знать.
— Просто я не люблю Рождество. — Она хотела пойти дальше, но он
удержал ее за руку и снова повернул к себе лицом. Брови его были сурово
сдвинуты.
— Когда я прошу рассказать, значит, мне это важно, — сказал он
твердо. — Ты не ответила. Объясни.
— Извини, Хок, я не хотела тебя обидеть, но... что я должна
объяснить? — протянула она, пытаясь скрыть панику, вызванную его
настойчивостью. — Что тут особенного, если я не люблю Рождество?
Множеству людей на свете оно только причиняет головную боль, все больше
становясь коммерческим предприятием.
— Но ты — не множество людей, — возразил он. — Ты — это
деревенский домик, крытый соломой, с розами на крылечке и толстыми
полосатыми кошками, жареные каштаны, и горящие поленья в очаге, и снеговики,
и паучки в паутине, и сотня прочих вещей. — Он замолчал, его лоб
разгладился, синие глаза прояснились. — Почему именно ты не любишь
Рождество? И не отделывайся от меня всякой чепухой.
Она беспомощно смотрела на него и внезапно почувствовала, как к горлу
подступают рыдания. Нет, только не это, яростно сказала она себе. Это
поставит их обоих в неловкое положение, тем более что нет никаких причин для
слез — ну просто он сказал что-то милое... Правда, может быть, он имел в
виду, что она скучна и предсказуема? Но как он выразил это...
— Ну же, Джоанна?
Его голос был очень мягким, она же, чтобы заглушить эмоции, которые
причиняли ей физическую боль, проговорила резко:
— Просто в детстве для меня Рождество всегда было тяжелым испытанием.
Детдом очень старался, но семью он не мог заменить.
Когда Джоанне исполнилось девять лет, ее мать вторично развелась, и детский
дом сделался ее постоянным местом жительства. И тогда Джоанна изведала
одиночество в полной мере. Ее вернули в детдом за две недели до Рождества.
Джоанна чувствовала себя растерянной и подавленной, оттого что вызвала гнев
матери. Она проплакала несколько ночей, страстно желая увидеть ее хотя бы
мельком. Когда настал рождественский Сочельник, его чудо и тайна, несмотря
на все ее горе, все же подействовали на Джоанну, и она твердо поверила, что
мама обязательно придет. Она до сих пор не понимала, что внушило ей эту
уверенность, — но одна только мама способна все поправить, и разве
могла она не прийти на Рождество? И вот она ждала, ждала... Длинный день
неумолимо близился к концу, а она все сидела на подоконнике и смотрела в
снежную темноту до тех пор, пока воспитательница не увела ее в постель. С
матерью она увиделась только в марте...
— Не надо смотреть так. — Его голос вырвал Джоанну из черной
глубины воспоминаний и вернул в настоящее, одинокая детская фигурка пропала,
и Джоанна увидела перед собой лицо Хока.
— Как? — выговорила она с трудом.
— Словно ты потерпела поражение. Забудем этот разговор. Я не хочу,
чтобы он испортил остаток наших выходных. — В следующий миг он обхватил
ее за талию и повел к машине. — Сейчас мы слетаем поужинать — я знаю
тут одно место. А потом я доставлю тебя домой, чтобы ты успела еще до
полуночи выпить свое вечернее какао и улечься под одеяльце, — произнес
он шутливо.
— Слетаем? По воздуху, ты хочешь сказать?
— А разве летают каким-то другим способом? У одного моего приятеля
здесь поблизости есть частный аэродром, я предупредил его, что сегодня
вечером арендую самолет, — невозмутимо заявил Хок, так, словно
предлагал зайти к кому-то на чашку кофе. — У меня есть права пилота,
если тебя это волнует. — И он насмешливо поднял брови, наслаждаясь ее
удивлением.
— А как же машина?
— О ней позаботятся.
Вот как живут сильные мира сего. Она растерянно смотрела на него. Стоит ему
щелкнуть пальцами, и весь мир вытягивается в струнку. Как могла она
вообразить даже в самых смелых мечтах, что является для него чем-то большим,
чем просто временное развлечение?
ГЛАВА ВОСЬМАЯ
В течение следующих недель Джоанна работала в еще более напряженном ритме,
чем до визита Хока. Она приезжала в издательство задолго до сотрудников и
оставалась на несколько часов после того, как они растворялись в зимних
сумерках; часто она уходила уже после девяти, когда на улицах было совсем
темно, холодно, а на небе ярко сияла луна.
Она радовалась утомительной работе, это был необходимый ей наркотик,
способный облегчить душевные муки, которые она испытывала всякий раз, когда
позволяла себе вспоминать о Хоке.
В тот воскресный вечер, когда Хок привез ее домой, он так и не позволил себе
ничего более рискованного, чем долгий томительный поцелуй, от которого у
Джоанны заныло сердце и запылали щеки.
На следующее утро в издательстве он держал себя холодно и отчужденно.
И все — в том числе Джоанна — вздохнули с облегчением, когда он тем же
вечером улетел в Англию, но на следующий день рабочие комнаты показались ей
пустыми и скучными, а время тянулось бесконечно долго. Теперь его телефонные
звонки стали нерегулярными, манера говорить — сухой и немногословной, и за
несколько дней до Рождества сердце Джоанны наконец признало то, о чем ей
давно твердил рассудок: их целомудренные выходные убедили Хока оставить ее.
Но вместо облегчения она почувствовала глубокую тоску, которая лишила ее сил
и аппетита. Но она во что бы то ни стало должна с этим справиться...
За три дня до Рождества Джоанна ехала домой на такси и, глядя на свое
отражение в мутном оконном стекле, тяжело вздыхала. Чем глубже она
погружалась в дела издательства, тем больше убеждалась, что Пьер Бержик был
отъявленным мошенником. Большая часть сделок, заключенных издательством,
носила явно сомнительный характер.
Джоанна горько раскаивалась, что приехала во Францию, что взяла на себя труд
по вызволению
Бержика и сына
из болота, но больше всего жалела, что
встретила Хока Маллена!
Она расплатилась с шофером и, понурившись, вошла в подъезд, витая мыслями за
много миль отсюда, налетела на какого-то человека и хотела извиниться, но
тут встретилась взглядом с теми самыми сапфировыми глазами, которые уже
много недель преследовали ее.
— А ты знаешь, который сейчас час? — спросил Хок сердито, и,
пережив мгновенный всплеск безумной радости, Джоанна погрузилась в
беспросветное отчаяние, оттого что значила для него так мало, тогда как он
для нее — слишком много.
— Сейчас около десяти. А что?
— А то, что уже поздно, вот что. — Он гневно посмотрел на нее
холодными сапфировыми глазами. — Как будто мне больше делать нечего,
только сидеть здесь и ждать тебя, пока ты бегаешь по свиданиям.
— По свиданиям! — Джоанна успела машинально отметить, что он
выглядит великолепно, сногсшибательно, но рука у нее так и зачесалась
отвесить ему полноценную пощечину. — О чем это вы?
— Я говорю — по какой такой причине ты так поздно являешься
домой? — заявил он ледяным тоном. — Твой рабочий день продолжается
с девяти до четырех сорока пяти, а сейчас...
— Я знаю, сколько сейчас! — свирепо прошипела она, жалея, что не
может прикрикнуть на него, но в этом случае мадам Лемуан вылетит из своей
норы, как пуля из ружья. — И хотя это вас не касается, я работала.
Работала я и все предыдущие вечера с тех пор, как живу в этой дурацкой
стране. Разве бы я добилась того, чего добилась, если бы отсиживала только
положенное время, скажите? Или вы считаете меня одной из тех женщин, что
весь день болтают по телефону да делают себе педикюр?..
— Наверное, ты хотела сказать —
...Закладка в соц.сетях
