Жанр: Любовные романы
Волевой поступок
...пятого ноября, когда она приехала в Верхний
Армли на праздник сжигания на костре чучела — главы
Порохового заговора
.
Миссис Белл сказала Одре, что она может пригласить Гвен переночевать в Калфер-
Хаузе, так как на следующий день у них обеих был выходной. После
праздничного ужина в детской — очередного шедевра миссис Джексон — они, как
только стемнело, отправились разжигать костер, который Фиппс, садовник, уже
приготовил на площадке в саду. Они веселились вместе со всем семейством,
смотрели на фейерверк, размахивали палочками бенгальского огня, принесенными
миссис Белл, и ели обжигающие горячие каштаны и запеченную картошку,
доставая их из углей костра. А потом они вдвоем отправились в приходской зал
Церкви Христа на Ридж-Ройд, где устраивались праздник и танцы по поводу
сжигания чучела.
Одра впервые увидела того молодого человека недалеко от толпы, собравшейся вокруг огромного костра.
Он стоял в одиночестве возле крыльца, прислонясь к стене зала, и курил
сигарету. С беззаботным видом бросив окурок на землю и раздавив его носком
ботинка, он взглянул на суету вокруг костра и, заметив Одру, улыбнулся.
Одра в этот миг тоже посмотрела на него и испытала странное чувство, прежде
ей не знакомое. Словно накатила слабость и нечем стало дышать, будто ее
ударили.
Лицо молодого человека было хорошо освещено пламенем костра, и она заметила,
какой необычной была его внешность.
Темные волосы с треугольным выступом над широким лбом, разделенные пробором,
зачесаны на одну сторону. У него были темные брови и светлые глаза. Черты
лица — четкие и тонкие. Но по-настоящему поразила ее душевная чистота его
облика.
Их глаза встретились. Молодой человек посмотрел на нее пристальным,
испытующим взглядом.
Она покраснела до корней волос и быстро отвернулась.
Минуту спустя, когда она и Гвен повернулись, чтобы войти в приходской зал,
молодого человека у стены уже не было, и Одра почувствовала разочарование.
Войдя внутрь, она поискала его глазами, но напрасно. Она ждала, что он
вернется, но он не приходил, и танцы потеряли для нее всякий интерес. Одра
почти неотрывно смотрела на дверь и молилась про себя, чтобы он вернулся.
Было в нем что-то такое, что заинтриговало ее.
Хотя Одру несколько раз приглашали танцевать и приглашения принимались,
большую часть вечера она просидела на длинной скамье рядом с девушками,
оставшимися без кавалеров. Она была вполне удовлетворена ролью наблюдателя,
глядя на танцующих, особенно на Гвен, кружившуюся по очереди с местными
парнями и, очевидно, получавшую от этого огромное удовольствие. Одра
подумала, что ни один из партнеров Гвен не был таким красивым, как
темноволосый молодой человек.
Одра почти уже потеряла надежду, что он появится снова, когда вдруг он
торопливо вошел в дверь, раскрасневшийся и слегка запыхавшийся, и встал в
дальнем конце зала, оглядываясь.
В тот самый момент, когда дирижер оркестра объявил последний вальс, он
заметил ее. Его глаза засветились, и он через весь зал направился к ней.
Слегка улыбнувшись, он спросил, не согласится ли она потанцевать с ним.
Охваченная внезапной внутренней дрожью, не в состоянии вымолвить ни слова,
Одра, кивнув, встала.
Он оказался выше, чем она думала — по меньшей мере около метра
восьмидесяти, — с длинными ногами и, несмотря на худощавость и
стройность, широкоплечим. В нем была легкость и естественность, мгновенно
передавшиеся Одре, а двигался он даже с некоторым щегольством. Он вывел ее
на середину зала, умело обхватил руками и, когда оркестр заиграл
Голубой
Дунай
, закружил в вальсе.
Во время танца он сделал несколько ничего не значащих замечаний, но Одра,
лишившаяся дара речи, продолжала молчать, понимая, что ничего связного
выговорить не сможет.
— В чем дело, может быть, кошка съела ваш язык? — спросил молодой
человек.
Одра лишь прошептала в ответ:
— Нет.
Посмотрев на нее с любопытством, молодой человек нахмурился, но ничего
больше не сказал и, по-видимому, погрузился в свои мысли или сосредоточился
на танце.
Когда музыка смолкла, он вежливо поблагодарил ее, проводил назад к скамейке
и, поклонившись, ушел.
Одра следила за ним глазами, пока он шел к двери. Когда же он исчез в
темноте зимней ночи, она стала гадать, кто он и увидит ли она его когда-
нибудь снова. Ей так этого хотелось.
Позднее, когда они торопливо шли по Таун-стрит, возвращаясь в Калфер-Хауз, Гвен неожиданно выпалила:
— Должна сказать, что для девушки вроде тебя, утверждающей, что она не
интересуется мужчинами, столбняк, в который ты впала, танцуя последний танец
с тем парнем, по меньшей мере странен. Одно могу сказать, Одра, он принесет
тебе несчастье. Да, точно несчастье, моя милочка.
Испуганная этим заявлением, Одра спросила:
— Как ты можешь такое говорить? Ты ведь совсем не знаешь его.
Гвен со свойственной ей собственнической манерой взяла Одру под руку и
сказала:
— По одному его виду можно понять, что это сущий дьявол. Я всегда с
подозрением отношусь к красавчикам. С ними нужно быть начеку. Они обычно
заканчивают тем, что разбивают сердце какой-нибудь бедняжки, а может быть,
даже два или три сердца. Тебе было бы гораздо лучше с кем-нибудь вроде
нашего Чарли. Ведь ты знаешь, как он относится к тебе, душенька. И он ничуть
не изменился.
Одра не ответила, замечание о молодом человеке вызвало у нее раздражение.
Она нашла его безосновательным и в данных обстоятельствах просто нелепым.
Даже слишком бесцеремонным, если уж на то пошло. И впервые за все время их
дружбы она рассердилась на Гвен. На следующее утро, все еще негодуя, Одра
всячески избегала разговоров о прошлом вечере, и они с Гвен больше не
говорили о незнакомце.
Но Одра не могла не думать о нем.
Все дни напролет она вспоминала те или иные подробности, связанные с тем
вечером, с ним: как он смотрел на нее, пристально и задумчиво, своими
зелеными глазами, самыми зелеными из всех, какие она когда-либо видела;
бурные чувства, которые он пробудил в ней и которые она раньше считала
существующими только в романах, стоящих на полках миссис Белл; невыразимое
изящество, с которым он вел ее в танце, и настоящую, классическую красоту
его лица, так редко встречающуюся у мужчин.
Теперь, почти два месяца спустя, Одра все еще спрашивала себя: почему она ни
разу не столкнулась с ним в Верхнем Армли? Она все время ждала этого и не
переставала искать его, бродя по окрестностям с мальчиком, порученным ее
заботам. Она была убеждена, что молодой человек был отсюда, потому что
говорил он, как местные.
Одра опять вернулась к мыслям о нем, и в ее ушах ясно зазвучал его голос, а
перед глазами возникло его лицо. Несмотря на теплое одеяло, ее неожиданно
пронизала дрожь, и вся она покрылась гусиной кожей. Одра обхватила руками
свое тело, стараясь согреться. И представила его лицо рядом со своим на
подушке, пытаясь вообразить, что она будет чувствовать, если он поцелует ее,
прикоснется к ней, обнимет ее. С той самой краткой встречи таинственный
темноволосый незнакомец превратился в наваждение, вторгаясь в ее мысли в
самое неподходящее время.
Одра открыла глаза, желая унять незнакомое ей томление. До того, как она
встретила его и танцевала с ним, ей не приходилось испытывать сексуальное
влечение, и теперь странные новые чувства смущали, пугали и одновременно
возбуждали ее. Она зарылась лицом в подушку, пытаясь отогнать воспоминания,
и обнаружила, как это часто случалось с ней в последние недели, что не может
забыть его лицо, его необыкновенные глаза. Она знала, что страстно желает
его.
Повернувшись на спину, Одра лежала совсем неподвижно, уставившись в потолок
широко раскрытыми немигающими глазами, и думала, что будет делать, если так
и не встретится с ним. Смятение охватило ее и тут же рассеялось. Одра верила
в то, что они обязательно встретятся и узнают друг друга. Очень хорошо. Она
чувствовала это всем своим существом.
Грохот в коридоре за дверьми ее спальни нарушил тишину раннего утра.
Одра вздрогнула от неожиданности и, приподняв голову, прислушалась.
Раздалось приглушенное восклицание, потом тихое неразборчивое бормотание, а
затем топот ног в соседней с ее комнатой детской.
Одра поняла: Кора делает утреннюю уборку. Наверняка горничная уронила
ведерко с углем, что было обычным явлением. Бодрая и веселая Коpa оказалась
добрейшей души девушкой, но более неловкого человека Одра в своей жизни не
встречала. Дня не проходило, чтобы что-нибудь не разбилось, и виновником
этого, как ни грустно, всегда была бедная Кора.
Раздался громкий стук в дверь, и появилось сияющее лицо горничной.
— С добрым утром, мисс Одра.
— Доброе утро, Кора, — ответила Одра, приподнявшись на локте и
улыбаясь в полутьме.
— Ничего, если я войду, мисс Одра? Разжечь для вас камин?
— Да, конечно.
Пухленькая маленькая Кора, одетая в полосатую розовую утреннюю униформу,
крутилась по комнате, как юла. Не долго думая, она вывалила уголь на совок
для золы в камин и подбежала к огромному окну.
— Сегодня так холодно, мисс. Арктическая погода, говорит Фиппс. Да-да
он говорит, что сегодня такой холод, что у бронзовой обезьяны могут
отмерзнуть яйца, вот что он говорит...
— Как ты можешь, Кора!
— Так он мне сказал, мисс.
— Но ты не должна повторять такие вульгарные слова, — мягко
упрекнула горничную Одра.
— Наверное, не должна, по крайней мере в вашем присутствии, мисс
Одра. — Это было сказано извиняющимся тоном, но с довольно нахальной
ухмылкой, после чего Кора заторопилась назад к камину. — А что вы
делаете завтра вечером, мисс Одра? — спросила она.
— Ничего особенного. Две следующих недели у моей подруги мисс Торнтон
будут ночные дежурства в лечебнице, поэтому я не пойду ни на какие
новогодние вечера. Я останусь в Калфер-Хаузе.
— Но вы ведь знаете, что мистер Эджитер всегда устраивает вечера для
слуг. — Кора посмотрела на нее через плечо с подкупающей улыбкой и
весело добавила: — В прошлом году вы так стеснялись, когда только начали
здесь работать, что не захотели к нам спуститься, но я надеюсь, что этот
Новый год вы встретите с нами ой, я очень надеюсь, мисс Одра.
— Ну конечно, Кора. Мистер Эджитер уже пригласил меня, и я с радостью
выпью вместе со всеми бокал шампанского в полночь... за тысяча девятьсот
двадцать восьмой год.
Мальчика звали Теофил, а сокращенно Тео, и Одра искренне привязалась к нему
за этот год, что провела с ним.
У него была странная внешность — он не некрасив, но и хорошеньким его нельзя
было назвать.
Когда она увидела его впервые, то решила, что он в высшей степени оригинал.
Так оно и оказалось. Проявлялось это не только в его внешности, но и во
многом другом. У Теофила было пухленькое, абсолютно круглое лицо, несколько
напоминающее пудинг, только бело-розовый, а не цвета теста. Его светлые
волосы, мягкие, шелковистые и прямые, часто падали ему на глаза —
наблюдательные и черные, напоминающие два маленьких ярких уголька, и тогда
он нетерпеливым движением откидывал их назад.
Одра часто думала, что такие черные глаза и белокурые волосы не слишком-то
хорошо сочетаются, но в этом был весь Теофил. Он словно состоял из отдельных
частей, каждая из которых была очень милой, но не подходила к остальным.
— Ты у нас оказался плохо пригнанным, да, мой малыш? — шепотом
бормотала Одра, расчесывая его волосы. Обычно, прежде чем отправится с ним
куда-нибудь, она уделяла несколько минут приведению в порядок его внешности,
и это утро не было исключением. Она положила щетку для волос и, немного
отступив, окинула мальчика критическим взглядом, наклонив голову, затем
протянула руку, расправила его галстук, удовлетворенно кивнула и,
нагнувшись, запечатлела поцелуй на его щеке.
— Ну вот, ты и готов! — воскликнула она и взяла его за руки,
помогая спрыгнуть со стола. — Ты блестишь сегодня как новенький пенни.
Тео посмотрел на нее серьезными глазами, удивительно мудрыми и
проникновенными для шестилетнего ребенка.
— Надеюсь, доктор тоже так подумает.
Подавив улыбку, Одра ответила:
— Я в этом уверена. Ну, теперь беги повидаться с мамой, пока я
соберусь, чтобы мы могли идти.
— О да, лучше мне сделать это побыстрее. Пока она не уехала в Лидс.
Сегодня я должен получить карманные деньги.
С важным лицом Тео прошествовал к двери и исчез в коридоре.
Одра посмотрела, как он идет маленькими, но решительными шагами, и
отвернулась, смеясь про себя. Затем она пересекла просторную и уютную
детскую. У нее оставалось несколько минут до того, как она спустится с
мальчиком вниз, и она грелась, повернувшись спиной к камину и думая о своем
питомце.
Теофил Белл не переставал удивлять и забавлять Одру. Он был не по годам
развитым ребенком, но это раннее развитие не было неприятным.
Повариха как-то назвала его
старомодным
, и это определение подходило к
нему как нельзя лучше. Одру не удивляло, что он был таким серьезным и
сдержанным. Большую часть своей детской жизни он провел со взрослыми; даже
его сестры были намного старше его. Пандоре, которая весной вышла замуж и
уехала из Калфер-Хауза, было двадцать два года. Антония и Фелисити
заканчивали свое образование в Швейцарии — одной было девятнадцать, другой
восемнадцать лет. Все три сестры были утонченными, развитыми и хорошо
образованными девушками; они много путешествовали и росли в доме, где бывали
многие люди и велись самые радикальные разговоры. Естественно, что они, тоже
будучи умудренными не по годам, оказывали влияние на своего маленького
брата. Девушки называли Тео
запоздалой мыслью
, и, хотя Одре такое
определение не нравилось, так как она считала его недобрым, она сознавала,
что какая-то доля правды в нем есть. Миссис Белл родила Теофила в сорок два
года, когда уже и не ожидала, что может забеременеть. Она как-то сказала
Одре, что
Тео, слава Богу, избежал участи родиться в ознаменовании
климакса
. Одра считала маленьким чудом то, что Беллы не попались в обычную
в таких случаях ловушку: они не стали баловать и портить Тео, как это часто
случается с единственным сыном, появившемся у родителей в позднем возрасте и
ставшим их единственной гордостью и утешением. Конечно, его желаниям время
от времени потакали, но это почти не отражалось на нем, к тому же он не был
склонен к непомерным требованиям и не был капризным.
Тео был очень похож на свою мать. Он, без сомнения, унаследовал от Ирэн Белл
быстрый ум и любознательность. И если иногда он нервировал взрослых своей
прямолинейностью, то в остальном он был хорошим ребенком и очень послушным.
За весь год пребывания Одры у Беллов он ни разу не доставил ей
неприятностей.
Громкий бой часов, раздавшийся из спальни, напомнил Одре о времени — пробило
десять. У Тео болело горло, и, хотя ему было лучше, сегодня она вела его на
осмотр к врачу.
Она поспешно прошла в другую комнату, взглянула на себя в зеркало,
пригладила рукой волосы, подстриженные летом, затем подошла к стоявшему в
углу шкафу. Она достала теплое зимнее пальто и шляпу, а также толстый
шерстяной шарф с перчатками в связи с
арктической
погодой, которая, по
предсказанию садовника и впрямь пришла в эти края.
9
Его звали Винсент Краудер, и он был своего рода мятежником. Он родился в
1903 году, за пять минут до полуночи, в двенадцатый день июня, во время
такой страшной грозы, какой новый век еще не видел. Крепкий, здоровый,
девятифунтовый младенец явился в этот мир, громко крича и размахивая
кулачками, с красным, искаженным от крика лицом и так бурно проявлял свой
темперамент, что доктор сказал акушерке, что поведение новорожденного
сравнимо только со свирепостью разыгравшейся стихии.
Впоследствии мать называла его Буревестником. И она меньше других была
удивлена, когда ее непокорное дитя превратилось в непокорного мужчину,
бывшего к тому же
белой вороной
и всегда выделявшегося из толпы.
В каком-то смысле он был рожден, чтобы всюду находиться в центре внимания и
притягивать других силой своего характера, необыкновенной внешностью и
обаянием, которым природа наделила его в избытке. Кроме того, на пользу ему
шло и еще одно качество, называемое его отцом
хорошо подвешенным языком
.
Винсент, первенец Элизы и Альфреда Краудеров (всего детей у них было
восемь), будучи ребенком, отличался почти девической миловидностью, но с
годами она превратилась в настоящую мужскую красоту. По поводу присутствия в
нем сильного мужского начала ни у кого и никогда не возникало сомнений. Оно
просто бросалось в глаза. Поэтому женщины, млея, буквально падали к его
ногам уже с тех пор, как ему исполнилось шестнадцать лет. Он был сведущ во
всем, что касалось отношений с ними, и в совершенстве постиг правила
любовных игр в совсем еще юном возрасте. Теперь ему было двадцать четыре
года.
Он был необыкновенно хорош собой. Особенно сильное впечатление производила
яркость его внешности. Блестящие черные волосы и черные брови резко
контрастировали со светлой кожей щек, чуть розоватого, подобно цветку
персика, оттенка. У него были холодноватые зеленые глаза — цвета светлого
турмалина, опушенные густыми черными ресницами. Его глаза и кожа были
предметом зависти его сестер, как, впрочем, и многих других женщин.
Столь впечатляющему колеру и красивому профилю как нельзя лучше
соответствовала безупречная атлетическая фигура — рост около ста
восьмидесяти — с хорошо развитой мускулатурой, крепкой, подтянутой, без
единой капли жира.
Всегда безукоризненно аккуратный, Винсент считал себя кем-то вроде денди,
любил хорошую одежду и носил ее со вкусом и изяществом. Он выглядел полным
франтом, куда бы ни шел, особенно на танцевальной площадке, где его
непринужденность и притягательная внешность особенно бросались в глаза.
Он был любимцем матери. Его братья и сестры знали об этом и не ревновали.
Более того, они разделяли это восторженное отношение. Братья восхищались им,
сестры — боготворили.
Только отец относился к нему, как к самому обычному человеку.
Альфред Краудер любил своего первенца, но не питал в отношении него никаких
иллюзий. Бывший старший сержант шотландского полка морской пехоты, Альфред
был ветераном двух войн: воевал с бурами в южно-африканской пустыне и с
немцами на полях Фландрии. Он прекрасно знал людей и побудительные мотивы их
поступков, угадывал, что скрывается порой за обманчивой внешностью, и его
сын не был исключением. Он очень хорошо знал ему цену.
Альфред понимал, что в мальчишке было немало дьявольского своеволия, не
говоря уже о темпераменте и большой доле тщеславия. Он считал, что слишком
уж броская красота Винсента была не к добру. Но будучи реалистом, Альфред
понимал, что в беспокойстве о старшем сыне, рожденном с лицом героя-
любовника, не было никакого толка. Оно не могло ничего изменить. Старший
Краудер верил: то, что должно случиться, обязательно случится. Такой
фаталистический взгляд на жизнь объясняется влиянием его матери Марты,
ирландки, говаривавшей ему, когда он еще был мальчишкой:
Что должно быть,
то и будет, Альф, и ничего с этим не поделаешь. Все предопределено свыше —
вся эта жизнь, которую каждый из нас, несчастных, должен прожить этом
жестоком мире
.
Отец и сын были хорошими приятелями. Они с удовольствием распивали пинту
пива, частенько по выходным заходили в паб и вместе ездили на скачки в
Донкастер или Йорк, особенно летом. Нo несмотря на это мужское товарищество,
между ними не было той близости, какую можно было бы ожидать. Настоящим
другом Винсента, которому он поверял свои тайны, была его мать. Была и будет
до самой своей смерти.
Красота Винсента Краудера совсем не означала, что он был тупицей. Совсем
наоборот. Он был сообразителен и умен и обладал способностями к
аналитическому мышлению, которые еще пригодятся ему в дальнейшей жизни, как
и хорошая память.
Будучи выходцем из рабочего класса, он оставил муниципальную школу в Армли в
четырнадцатилетнем возрасте и нашел себе работу в одной из местных
пошивочных мастерских. Но эта работа ему быстро надоела, главным образом
потому, что была не интересна. Его привлекали строительство и
проектирование, и он часто сожалел, что не имел возможности изучать
архитектуру.
Уйдя из пошивочной мастерской, Винсент какое-то время проработал на
кирпичном заводе, пока наконец не нашел себе место в строительной фирме. Он
все время старался побольше узнать о своей профессии. Ему нравилось работать
на открытом воздухе, и он получал большое удовольствие, видя, как новое
здание принимает форму и растет в соответствии с замыслом архитектора.
Винсент собирался поступить в вечернее училище в Лидсе, чтобы выучиться на
чертежника, но все время откладывал, отвлекаемый более приятным
времяпрепровождением. Он любил танцевать, а когда был мальчишкой, читал
запоем. Никаких других сколько-нибудь сильных увлечений у него не было. В
основном все свое свободное время он проводил за выпивкой с друзьями, и
обычно его можно было найти у стойки бара в одной из местных пивных,
осушающего кружки пива или изучающего информационный листок розового цвета с
результатами скачек, который публиковался каждый день и был его библией.
Холодным субботним утром в конце декабря Винсент был занят тем, что изучал
листок и раздумывал над тем, на каких лошадей ставить во время сегодняшних
донкастерских скачек. В особенности же его интересовал забег, который должен
был состояться в час дня. Он сопоставлял наиболее значащие факты, учитывая
достоинства и недостатки тренеров, жокеев и лошадей, тщательно взвешивал
шансы.
Винсент сидел за столом, стоящим посреди кухни в цокольном этаже дома
Краудеров в Армли. Это был высокий, построенный в викторианском стиле
одноквартирный дом с двумя верхними этажами и большими мансардами под
крышей. Кухня, из большого окна которой виднелась часть сада и двора, была
просторной и уютной. Обставленная в стиле гостиной, как принято в этих
местах, она выглядела очень привлекательно.
Главное место в ней принадлежало камину. В действительности это была
йоркширская кухонная плита, потому что в ней сочетался открытый очаг с
прилегающей печью. В очаге имелся специальный кронштейн, на который можно
было подвесить чайник или кастрюлю, а также котел для воды. В целом это
сооружение имело около четырех с половиной футов в высоту и столько же в
ширину.
Черная чугунная плита была увенчана массивной каминной полкой из
полированного дерева. На ней стояли затейливые часы с боем, два бронзовых
подсвечника, банка с табаком, подставка для трубок Альфреда и коробка с
лучинами. Плиту окружала толстая медная решетка, которую каждую пятницу кто-
нибудь из девочек чистил специальным порошком, и она блестела как золото в
пляшущем свете, отбрасываемом пламенем, поднимающемся по заднему своду
трубы. По обеим сторонам камина стояли два кресла с подголовниками, с
зеленой обивкой
мокет
, а на полу между ними был постелен большой
цельнотканый ковер с ярко-красными розами по темно-зеленому фону.
Кухня изобиловала розами — любимыми цветами хозяйки дома. Розовые и белые
пышные розы гирляндами спускались по обоям, чтобы встретиться с алыми
вьющимися розами, расцвечивающими зеленый линолеум; розы были изображены на
белом фарфоре, которым были уставлены полки уэльского посудного шкафа,
стоящего в углу; подушки, вышитые желтыми розовыми бутонами, лежали на темно-
зеленом кожаном диване, придвинутом к дальней стене.
Это была веселая комната с атмосферой радости и дружелюбия. Кухня была
средоточием домашней жизни семьи, но этим утром она оказалась непривычно
пустой.
Винсент был один.
Он радовался возможности посидеть в кои-то веки в тишине за своим любимым
делом — выбором потенциальных победителей скачек, не отвлекаясь на шум и
галдеж, так часто устраиваемые его братьями и сестрами.
Отпив чая, он вернулся к листку, хмурясь от напряжения. Он занимался им уже
почти целый час. Наконец выбрав несколько лошадей, он записал их имена на
клочке бумаги и снова внимательно просмотрел список. Затем, удовлетворенный,
медленно кивнул и потянулся за пачкой сигарет
Вудбинс
.
Откинувшись на спинку стула, Винсент задумчиво курил.
Казалось, без всякой причины, он внезапно подумал о той девушке. В который
раз? Она почему-то возникла перед его мысленным взором, когда он меньше
всего этого ожидал. Он виделся с ней лишь однажды, но, когда закрывал глаза,
то представлял ее так ясно и с такими подробностями, как будто знал всю
жизнь.
Впервые заметив ее, стоящую у
...Закладка в соц.сетях
