Жанр: Любовные романы
Замок снов
...тихо выключила конфорку. Больше в доме молока не было.
Ненавижу! Эта мысль носилась в голове Тэсс, взрывала сознание, выжигала
изнутри, убивала. Ненавижу! Наверное, никогда в жизни Тэсс не испытывала
такой всепоглощающей ненависти ни к одному живому существу. И к неживому
тоже. Ненавижу! Хотелось все ломать, бить, крушить, рвать, разбрасывать,
топтать, как сейчас растоптали ее, смешали с грязью, плюнули в душу и
прошлись по ней грязными коваными ковбойскими сапогами в конском навозе.
Ненавижу! Тэсс перевернула постель, скинула на пол подушки, одеяло,
простыню, с наслаждением пошвыряла в противоположную стенку книги, потом
отфутболила их под кровать. Опрокинула стулья. Увидела на одном из них
платье. То самое, которое сняла сегодня утром. То самое, которое надела
сегодня ночью... Со звоном и грохотом вывернула на пол содержимое ящиков
стола, ища ножницы. Крича, исходя слезами, Тэсс резала, рвала и снова резала
гадкое платье в бессильной попытке уничтожить все воспоминания об этой
страшной ночи. Ненавижу, ненавижу, ненавижу тебя! Что ты сделал со мной?!
Это все неправда, неправда, неправда!.. Ты лжешь, все время лжешь! Господи,
ну почему я так его люблю?!
Тэсс метнулась в ванную, прямо в одежде встала под ледяной душ. Превратиться
самой в лед, а потом растаять, чтобы не было ни меня, ни его, ни этой
проклятой ночи!
Слезы катились по щекам, падали капли с мокрых волос, Тэсс вытирала их
мокрым полотенцем, но они не унимались. На полу оставались мокрые следы
босых ног. Механическими движениями сняла мокрую холодную одежду — неудобно,
гадко. Она замерзла, но не стала разжигать камин, потому что его разжигал
он. Вместо этого она пошла искать сотовый. Нашла, поставила мертвый телефон
на подзарядку и набрала номер.
— Джон?
— Здравствуй, малыш! Вот не ожидал тебя услышать! Я тебе звонил, звонил
— телефон отключен. Подумал, ты хочешь отдохнуть от цивилизации. Хорошо
отдыхается? Понравилось быть хозяйкой конезавода?
— Джон, — всхлипнула Тэсс, — я их всех ненавижу! И лошадей, и
Грегори, и Мэри, и дом этот проклятый! Я здесь сойду с ума!
— Вот те на. А я думал, ты любишь животных, — попробовал пошутить
Джон.
— Животных — да, собак, кошек, даже мышей, только не этих треклятых
лошадей! — взвыла Тэсс.
— Ну-ну, милая, что с тобой? Чем тебя лошади-то обидели?!
— Они тут живут, — пожаловалась Тэсс.
— М-да, это проблема. Но ты же унаследовала конезавод. А, наверное,
конезавод без коней был бы чем-то другим. — Джон высказал потрясающе
логичную мысль.
— Ах, Джон, перестань! Меня и так тошнит от этого места!
— Хочешь, я приеду?!
— Да! — ни минуты не сомневаясь, выкрикнула Тэсс.
— Без проблем. Жди. Только куплю карту, а то до твоей
Долины
приеду
недельки через две. И на всякий случай ты сотовый уж, пожалуйста, не
отключай.
— Да, Джон.
— Вот и славно. Целую, малышка. И не реви. Вот я приеду, и мы им
покажем, этим твоим злобным лошадям! — пообещал Джон. Он часто
разговаривал с Тэсс, как с младшей сестренкой. Когда у нее случался
очередной приступ депрессии, это был единственный способ привести ее в
норму.
— Хорошо, Джон, — вздохнула Тэсс. Почему-то вопреки всем надеждам
и ожиданиям легче не стало.
6
Тридцатое сентября.
Сегодня все произошло. Все, что так пугало меня, чего я так
старался избежать и что неотвратимо, неотвязно преследовало меня с самого
момента ее появления в доме. Сегодня ночью Тереза стала моей
любовницей.
Господи, Ты мне свидетель, я не хотел этого!
Только Тебе известно, сколько раз я грезил о ней, видел ее в своих
объятиях — во сне и в грезах наяву — и как возносил хвалу Тебе, когда
просыпался, за то, что это только сон!
Господи, как мне теперь жить?!
Ты послал мне искушение, которому я не мог противиться. Я же спал!
Я видел сон, тот же сон, что и в последние четырнадцать ночей. Я должен был
понять, что он невозможно слаще других. Когда я сегодня увидел ее лицо,
склонившееся надо мной, я бы, наверное, полжизни отдал за то, чтобы
проснуться еще раз. В пустой постели. Но грех свершен.
Бедная милая девочка, она же сама не знает, что натворила. Должна
ли узнать? Не лучше ли оставить все как есть? Какая боль меньше — та, что
она испытывает сейчас, злая, нехорошая, черная боль, или же та, которую я
могу ей причинить — стыд за свой невольный грех? Я не знаю. Наверное, мне
нужно было сразу все ей рассказать. Тогда, возможно, хотя бы ее душа
осталась чистой от этой страсти.
Я не знаю, как теперь с этим жить. Не знаю, как смогу смотреть
Терезе в глаза, ведь все равно каждый раз будут возвращаться воспоминания о
сбывшемся сне — о ее жадных горячих губах и шелковой коже. И черной змеей
будет заползать в душу тайная радость оттого, что ее пылкость толкнула ее на
безумный поступок. Господи... Я никогда в жизни не испытывал такого счастья,
как в сегодняшнем бреду. И пусть я буду вечно гореть в аду, но, Боже, я не
хочу потерять ни единого воспоминания об этой ночи. О ее теле. О нашей
страсти. Господи, помилуй.
Эта страсть выжигает меня насквозь. Наверное, я почувствовал и
осознал ее раньше, чем Тереза. Тогда, когда в свете ночника увидел светлый
отблеск ее обнаженной матовой кожи. Тогда, когда держал ее на руках, когда
долгими ночами наблюдал ее сон. Вчера, прижимая к себе на верховой прогулке.
Я знал все: что я чувствую, к чему это ведет и что нельзя такого допустить.
А что вышло?
Сегодня, в ночь с тридцатого сентября на первое октября, я,
Грегори Дарт, сделал своей любовницей дочь моей сестры. А мир все еще стоит. Мое сердце разрывается, когда я вижу, как страдает Тэсс, как она
злится на меня. Я посеял в ее душе зло. Я принял решение, о котором,
наверное, буду потом жалеть. Я заменю ее гнев на стыд, надеясь только на то,
что воспитание Терезы и ее мораль отличаются от моих и она не будет в таком
ужасе от произошедшего, как я. Я расскажу ей. Чего я пытаюсь добиться, называя ее Терезой? Полное имя уже не
поставит необходимых мне преград. Я разрушил самую возможность их
возведения. У нас один грех. Господи, дай силы. Тереза... Тэсс — это самое прекрасное создание на свете. Моя
судьба — сделать ее несчастной, ее, женщину, которую я полюбил.
Почему? Грегори захлопнул дневник и отшвырнул ручку. Она со стуком упала на стол,
покатилась, соскользнула вниз и ударилась об пол. Проводил взглядом. Ему
нужно пойти и рассказать Тэсс правду прямо сейчас, иначе произойдет что-то
страшное. Грегори стремительно вышел из комнаты, хлопнув дверью.
До комнаты Тэсс было всего несколько шагов. Но это маленькое пространство
будто заполнили уплотнившимся воздухом. Грегори показалось, что он движется,
как во сне, медленно, тягуче. Перед дверью, за которой спряталась, забилась
в угол Тэсс, он остановился. Воздуха решительно не хватало.
Это необходимо. И я сделаю то, что должен.
Он и сам не знал, для чего пришел сейчас к этой двери, не нашел еще слов,
которые можно сказать Тэсс, и он вовсе не был уверен в правильности своего
решения — разделить с любимой женщиной вину. Но где-то в его душе
оформлялось категоричное знание: лучше уж так — страдать вместе, чем Тэсс
будет думать, что он использовал ее, а теперь отвергает, не любя. Грегори
громко постучал. Тишина. Ах нет, кажется, фарфоровая пепельница совершила
полет в направлении двери и со скорбным звоном разбилась вдребезги. Сквозь
щелочку под дверью он увидел несколько осколков.
— Тэсс, открой, прошу тебя. — Грегори прислонился лбом к
прохладной древесине, покрытой темным лаком.
— Убирайся! — Глухой удар по ту сторону двери.
Ага, бронзовая статуэтка гончей...
— Тэсс, я совершил ошибку. Нам нужно было сразу же поговорить.
Дверь внезапно распахнулась. На пороге стояла Тэсс: волосы встрепаны,
бледное лицо, злые, воспаленные глаза, в которых затаилась нестерпимая боль.
У Грегори сердце сжалось.
Кажется, больше Тэсс не могла вымолвить ни слова. Она бессильно отступила в
глубь комнаты. Грегори видел, что она силится что-то сказать, губы
вздрагивали, но слова так и не прозвучали. Он осторожно вошел, наступив
ногой на осколки пепельницы и поддев носком туфли целую, по счастью,
статуэтку. Ему в глаза бросились скомканные в порыве отчаяния простыни,
подушка жалко валялась возле камина, по полу были неравномерно рассыпаны какие-
то бумаги. Возле кровати — лоскутки, и по ним совершенно невозможно
определить, чем именно они были еще час назад. Скорбно мерцал монитор
ноутбука. Первым порывом Грегори было заключить Тэсс в объятия, прижать к
сердцу, успокоить, сказать, что это все неправда, что он ее любит, любит...
Нет, нельзя. Отеческим жестом он обнял Тэсс за плечи и осторожно расправил
пряди волос, прилипшие к влажным от слез щекам. От этого его прикосновения
что-то будто взорвалось внутри нее, она разрыдалась и, вырвавшись из его
объятий, упала на постель. Хрупкие плечи вздрагивали. Грегори едва сдержал
стон. Что мы наделали?!
Он принес ей успокоительное, которое она покорно выпила, а потом сидел с ней
рядом, гладил по волосам и терпеливо ждал, пока она перестанет плакать.
— Почему? — только и спросила она. Голос еще не вполне ей
подчинялся — может быть, она хотела добавить еще что-то, но не
смогла
. Почему ты так обращаешься со мной?! Я же помню твою
страсть, ее обжигающую силу, а сегодня ты солгал, солгал, но зачем?! Я же
люблю тебя... Грегори и так ее понял.
— Тереза, милая, уверена ли ты, что хочешь знать ответ на этот вопрос?
Подумай хорошо, потому что легче не станет. Все, что в этой правде есть
хорошего, только то, что она многое объясняет.
Тэсс кивнула и детским жестом растерла слезы по щекам.
— Говори.
— Тогда подожди минутку, я сейчас вернусь. — Грегори вышел.
Тэсс слышала, как щелкнул замок в его кабинете. Грега не было минут пять.
Что он там делает?
Он вернулся с большой шкатулкой темного дерева, очень изящно отделанной.
— Держи. Это твое.
Дрожащими пальцами Тэсс провела по гладкой крышке, покрытой тончайшей вязью
орнамента.
— Что это?
— Открой сама.
Щелкнул замочек. Тэсс приподняла крышку...
— Бабушка?! Ах, ну да...
Перед ней на синем бархате лежали старые фотографии, письма, сложенные
треугольником записки, какой-то сломанный браслет — последние сокровища
памяти, знаки ушедшей любви. От всех этих вещей пахло жасмином. С фотографий
на Тэсс смотрела очень красивая величественная женщина с пышными волнистыми
волосами. Как странно иногда бывает поверить в то, что наши матери и
бабушки, отцы и дедушки тоже были юными, сходили с ума от любви, совершали
какие-то немыслимые глупости, страдали...
У Тэсс было представление о том, что если пожилые люди и хранят старые
письма, то обязательно перевязывают их цветными ленточками и даже
перекладывают засушенными цветами. Письма в шкатулке мистера Селти были
просто рассыпаны.
— Он часто перебирал их в последнее время, вспоминая о Деборе, —
словно уловив мысли Тэсс, пояснил Грег. — Я оставил все так, как в тот
раз, когда мистер Селти прощался с ними. Вот это — последнее. Прочитай его,
пожалуйста.
Тэсс развернула исписанный красивым, стремительным почерком листок плотной,
немного пожелтевшей шелковистой бумаги.
20 августа 1951 года
Милый Джонатан! Мне очень горько, но это последнее письмо, которое ты получишь от
меня. Мне бесконечно больно расставаться с тобой, но ты и сам знаешь, что
быть вместе мы тоже не можем. Мы рождены для разной жизни. Те недели, что я
провела в Белой долине
, навсегда — поверь мне, навсегда! — останутся
в моей памяти как самое счастливое время. Но лучше нам больше никогда не
видеться, чем через несколько лет, когда любовь остынет, упрекать друг друга
за ту судьбу, которую я могла отнять у тебя, а ты — у меня. Мой муж очень
добрый человек, и он простит меня. Я вернусь к нему. И какое счастье: ты
никогда не обвинишь меня в том, что я расстроила твою помолвку с
предназначенной тебе женщиной, и я никогда не возненавижу тебя за то, что
предала ради нашей страсти верного мне Адама. Он нуждается во мне, и я
поняла, что лучшего мужа для себя и отца своим детям я не найду. Не
обижайся, любовь моя, но это так: пылкий влюбленный не всегда может стать
опорой в жизни. Теперь я обязана думать и об этом. Я рожу ему ребенка, и мы
будем жить в мире до конца дней. Это моя самая большая мечта. Я люблю тебя, Джонатан, но я возвращаюсь к семейному очагу, и
вовсе не из личной прихоти. Так нужно. Может быть, когда-нибудь ты поймешь
этот мой шаг. Наша связь, мой побег из дому, дни, проведенные с
тобой, — это хоть и сладостное, но все же безумие. Нужно его
преодолеть. Ты забудешь меня. Или будешь вспоминать с тихой светлой грустью
о той нежности и пылкости, что я тебе дарила. А я навсегда сохраню частицу
тебя в своем сердце. Ты все-таки очень изменил мою жизнь. И я благодарю тебя
за это. Дебора Гринхилл, которая никогда не сможет быть твоей.
Ну вот. Еще одна несчастная любовь, еще одна драма мужчины и женщины,
которые почему-то не смогли быть вместе.
Глаза Тэсс снова заблестели от слез. В чужой трагедии она уловила созвучие
своей, тем переживаниям, которые терзали ее в этот момент. Грегори сидел
рядом и вглядывался в ее лицо.
Не догадалась, промелькнуло в его голове.
— Твоя бабушка была увлекающейся женщиной. Встретив однажды в Брайтоне
Томаса Селти, она влюбилась и уехала не с мужем в Лондон, а с новым
возлюбленным в
Белую долину
. Роман был бурным, но недолгим. Через
несколько недель Дебора внезапно уехала. Тереза, посмотри на дату.
Тэсс непонимающе вскинула брови.
У Грегори в горле пересохло. Но не сказать до конца было нельзя.
— Сколько месяцев осталось до рождения твоей мамы?
Взмах ресницами.
— Восемь, — выдохнула Тэсс. Она, кажется, перестала дышать. —
Он был ее отцом?
— Думаю, да, — с трудом проговорил Грегори. — Селти верил в
это. Он пытался идти туда, куда вела его судьба, но жизнь его так и не стала
счастливой. Незадолго до смерти он собирал сведения о твоей бабушке и узнал,
что через восемь месяцев после их расставания у нее родилась дочь. Это
явилось шоком для мистера Селти. Он хотел встретиться с ней, но, к
несчастью, твоей матери уже не было в живых. Тогда он решил оставить все
свое имущество тебе, своей наследнице, дочери своего ребенка, которого
никогда не видел. У его жены Маргарет, болезненной слабой женщины, не было
детей. Его брак вообще был несчастным. А перед тобой и перед твоей матерью
он испытывал глубокий стыд. Он очень мучился, что пережил ее, что не успел
даже узнать ее...
— Мой дед... — прошептала Тэсс. Она сидела, нервно сцепив пальцы.
Потом подняла глаза на Грегори.
— Но какое отношение это имеет к нам?
Грегори побледнел. Это все было еще не страшно. Вот сейчас... Он набрал в
легкие воздуха и отвернулся к окну.
— Тэсс, помнишь ли ты историю, которую я рассказал тебе о безумной
женщине и ее любви?
— Да.
— Мне очень трудно говорить... Эта женщина была моей матерью. Она
любила Джонатана Селти. Он мой отец, Тэсс.
Кровь отхлынула от лица Терезы.
— Но, Грегори, это... — Тэсс напряженно вглядывалась в его
лицо. — Скажи, что это неправда! Мы не можем быть...
Он отвернулся. Его голос прозвучал глухо.
— Но это так, Тереза. Ты — моя племянница, дочь моей сестры.
Тэсс сидела ошеломленная, опустошенная, сдавив виски холодными пальцами, с
расширенными от ужаса глазами. Быть такого не может. Не должно! Я... Я же
люблю его! Люблю как мужчину, со всей страстью, на какую только способна!
Это чудовищно — что люблю, не имея на то права, что сегодня ночью... О нет,
нет, нет... Как теперь жить?
Грегори закрыл глаза. Его губы чуть заметно вздрагивали, точно он физически
страдал. Я это сделал. Я все сказал. Почему же мне не легче? Хотя с чего я
взял, что станет лучше, будто таким образом можно что-то исправить: эту
дикую любовь или то, что Тэсс страдает?
Не зная, что еще можно сделать, Грегори подошел к Тэсс и успокаивающе
положил руку ей на плечо. Она вздрогнула от его прикосновения так, словно ее
ожгло каленым железом. Поспешно отодвинулась.
— Нет!
— Да, конечно... Прости.
Тэсс закрыла лицо ладонями. Внутри нее все сжалось в комок. Не должен
прикасаться! Нельзя... И как же мерзко на душе. Я чувствую себя
оскверненной, себя и свою любовь. Грязно, нереально, абсурдно, безумно,
невозможно! Мамочка, что я наделала?! Мамочка, он твой брат...
Сил плакать больше не было. Тэсс сидела, обхватив плечи руками, и тихонько
покачивалась вперед-назад. У Грегори сердце разрывалось, когда он видел этот
остановившийся взгляд и искаженное внутренним страданием лицо. Бедная моя
девочка. Но он вынужден был снова отступить к окну, чтобы не ранить ее еще
больше. Создавалось впечатление, что Тэсс его не замечала.
На самом же деле все ее существо напряглось от его присутствия. Она
чувствовала Грегори, даже сидя спиной к нему, всей кожей, каждой клеточкой
своего тела, каждым нервом. Она знала, что он здесь, близко, в паре шагов, и
ей хотелось выть от невозможности прикосновения, от того запрета, который
теперь оба наложили на сближение. Не в силах вынести этого напряжения, Тэсс
проговорила охрипшим голосом:
— Извини, но я хочу побыть одна.
— Да, разумеется. — Грегори вышел деревянной походкой.
Не чувствуя своего тела, Тэсс вытянулась на кровати. Но ни сидеть, ни
лежать, ни стоять не было сил. Что-то мешало и гнало куда-то. Наверное,
отчаяние.
Тэсс встала и пошла в ванную. Глядя на упругую струю горячей воды,
наполняющей ванну, Тэсс думала о том, что все это когда-то уже было, она это
уже видела. Что там было после? Ах да, я хотела умереть... А сейчас? Не
жить. Не видеть Грега. Не быть в
Белой долине
. Не чувствовать ветра на
лице. Не любоваться морем... Нет, все это теперь невозможно!
Тэсс разделась и опустилась в воду. Она чувствовала себя больной. Больна
была душа. Смоет ли вода мой грех?
Под действием ласкового тепла тело расслабилось, но болезненный надрыв в
душе не исчез. Тэсс снова охватила раздвоенность физических ощущений и
эмоций, что когда-то так пугала ее в себе. Если бы не было ничего, кроме
этого обволакивающего тепла, не было воспоминаний о его страсти, не было
воспоминаний об утренней жестокой и глупой лжи и не было знания о том, что
он мой кровный родственник...
Но все это сплелось, нет, даже не сплелось, а нервно сцепилось в ее
сознании. Тэсс не помнила, как вышла из ванной и упала на постель. Контуры
мира потеряли четкость, и Тэсс погрузилась в какую-то странную смесь забытья
и тяжелого сна.
— О черт! Смотри, куда едешь, псих! — В подтверждение своих слов
Джон с силой ударил кулаком по рычажку сигнала. Машина, вполне приличный и
даже будто кокетливый темно-синий
форд
, поддержала своего хозяина громким
и резким звуком.
Черный автомобиль, в который только что чуть было не въехал Джон,
невозмутимо удалялся. То есть уже почти исчез из виду: шел на большой
скорости. Справедливости ради нужно сказать, что Джон сам считал ворон и
потому подверг риску аварии свою драгоценную особу.
Джон притормозил у обочины. Нужно отдышаться. Закурил: сжал сигарету губами,
щелкнул зажигалкой, поднес огонек к кончику сигареты и с наслаждением втянул
густой ароматный дым. Что ж, так гораздо приятнее помечтать о нашем с Тэсс
счастливом и богатом будущем...
Джон был полностью доволен жизнью. Еще бы, ведь теперь у него есть неплохой
шанс жениться на владелице конезавода, и тогда постоянный доход от весьма
прибыльного и благородного дела будет обеспечен... Тэсс сможет вернуться к
своим книжкам, если захочет. Разумеется, сам Джон тоже не собирался
заниматься разведением лошадей. Но ведь есть же там какой-то управляющий или
что-то вроде того...
Джона не очень беспокоило, что Тэсс так надолго застряла в
Белой долине
.
Понравилось, наверное. Это и хорошо: может, пройдет наконец эта вечная
депрессия. В отсутствие Тэсс в жизни Джона мало что изменилось, тем более к
худшему. Разумеется, по ночам он оставался один: найти замену Тэсс ему не
позволила то ли некоторая порядочность, то ли природная лень. Зато появилась
возможность больше работать, а значит, заработать и выслужиться. Это Джона
вполне устраивало. А еще можно было хоть каждый вечер допоздна сидеть с
друзьями в пабе, и после этого ни у кого в глазах не появлялось выражение
упрека и страдания!
Джон старался не признаваться себе в том, что немножко соскучился по Тэсс,
поэтому-то и не без удовольствия собрался в
Белую долину
с явным
намерением ее оттуда забрать. Хватит, нагостилась, а то от сидения в
деревенской глуши началась меланхолия. Истерика по поводу лошадей — это что-
то совсем уж новенькое. Что там у нее могло произойти? Ох уж эта нежная
впечатлительная душа, с некоторой долей снисходительности старшего брата
думал Джон.
Ладно, пора бы и в путь, а то не успеешь и до ночи, тогда ищи свою Терезу и
ее ферму черт знает где! — ободрил себя Джон и снова завел машину.
Мотор с готовностью услужить заурчал.
Джона мало интересовали картины природы, мелькавшие за окном, по-осеннему
чистое синеватое небо с несколькими высоко летящими облаками, живописные
сельские виды, уютные фермы, маячившие кое-где на горизонте, — словом,
все то, что так радовало глаз Тэсс, когда она две недели назад ехала по этой
же дороге. Его мысли неторопливо текли в привычном русле: офис — бумаги,
которые нужно еще подписать, — сделка, так удачно заключенная на
прошлой неделе, — премия от директора — веселый вечерок в компании
друзей... Даже попав в совершенно новую обстановку, при этом еще и не
лишенную красоты, он не мог отключиться от привычных размышлений, не мог не
воображать сцены подписания нового договора о сотрудничестве с магазином в
западной части Лондона и не репетировать мысленно разговора с начальником по
поводу прибавки к зарплате. В этом Джон, пожалуй, был беден, но этой
проблемы не осознавал.
Джон выехал из Лондона утром и планировал попасть в
Белую долину
к
пятичасовому чаю. Так оно в принципе и сложилось, даже памятную для Тэсс
выбоину Джон благополучно миновал: заметил и объехал. Когда из-за поворота
показался большой старинный дом, Джон присвистнул от удивления — очень
приятного удивления. Даже в его чуждой всякой романтике душе заурядного
лондонского менеджера всколыхнулось что-то такое уютное, радостное,
праздничное, будто на мгновение воскресли детские рождественские
впечатления. Хотя, может быть, мы и переоцениваем его способность к
восхищению прекрасным и удовольствие, отразившееся в темных глазах Джона
Мотта, было связано всего лишь с мыслью о стоимости такого поместья... Пусть
это останется загадкой.
Мягко прошуршав шинами,
форд
Джона подъехал к дому. На звук работающего
мотора вышел Стэнли. Он вопросительно посмотрел на Джона, впрочем без тени
недоброжелательства.
— Здравствуйте...
— Здравствуйте. Я Джон Мотт, жених мисс Гринхилл, — с гордостью
произнес Джон. Все-таки что ни говори, а владелица конного завода более
престижная партия, чем писательница дешевых книжек.
Лицо Стэнли вытянулось самым неподобающим образом. Простой сельский парень,
он никогда не упражнялся даже в той общепринятой форме лицемерия, которая
называется вежливостью. Джон не мог даже предположить, с чем связана такая
реакция. Наверное, Тэсс просто их не предупредила!
— Добро пожаловать, мистер Мотт. — По-видимому, Стэнли безуспешно
пытался соотнести только что полученную информацию с тем, что сегодня утром
мать радостно сообщила ему про Грегори и Тэсс. — Проходите в
дом. — Стэнли нервно сглотнул. Ой, что сейчас начнется, подумал он.
В гостиную из кухни вышла Мэри, она вытирала влажные руки полотенцем.
Добродушно улыбнулась Джону.
— Здравствуйте, мистер?..
— Мотт, Джон Мотт.
Мэри кивнула. Из-за спины Джона Стэнли делал ей какие-то знаки, которые,
очевидно, считал очень кра
...Закладка в соц.сетях
