Жанр: Любовные романы
Темный ангел
...вестно, ничего! — Фредди схватил Констанцу за
руку. — Это ты должна мне все объяснить. Он твой отец.
Констанца выдернула руку. Не говоря ни слова, бледная, она снова протянула
ему блокнот, перевернула страницу или две и показала ему оглавление.
Винтеркомб,
— прочитал Фредди, —
3 октября 1906 г.. — Все началось в этот год. Летом. Длилось долго, четыре года. Это все
здесь. Он часто называл твою мать так —
еще одна моя птичка
. Можешь сам
убедиться, если хочешь.
— Четыре года?
— Да. Четыре года. В действительности до самого того дня, когда он
погиб. — Внезапно лицо Констанцы исказилось, она закрыла глаза, прижала
руки к груди, качаясь из стороны в сторону, словно в тяжелом экстазе
отчаяния.
Фредди, готовый было разразиться обвинениями в адрес Шоукросса, перепуганно
уставился на Констанцу. Ее губы кривились в беззвучном крике.
— Конни, не надо... не надо. Прошу тебя, перестань. Ты пугаешь меня.
Погоди... Послушай! Возможно, это все ложь. Он просто сочинил все это,
словно один из своих романов. Это просто не может быть правдой. Моя мать?!
Нет, этого не может быть. Конни, пожалуйста, угомонись, послушай меня...
— Нет! — закричала Констанца, оттолкнув Фредди что было
сил. — Это просто правда! Я проверила все даты. И еще: я сама их видела
вдвоем...
— Ты видела их? Неправда...
— Видела. Случайно, раз или два. В лесу — они обычно встречались в
лесу. Увидела и сразу убежала. И еще раз на ступеньках — они уже спускались
по лестнице в доме. Вот так. Я все помню.
Фредди заплакал. Слезы сами полились из глаз неожиданно — он не плакал много
лет. Фредди видел свою мать: вот она в саду, зовет его, вот она входит в его
спальню, чтобы поцеловать его и пожелать спокойной ночи. Видел ее в тысяче
разных образов, но всегда одинаково доброй, заботливой, преданной. Но сейчас
из ее прикосновений, из спокойствия ее рук, из уверенности в ее заботе
проступил другой образ — уродливый, заслонивший все, что было прежде.
— Конни, пожалуйста... — он сжал ее руку. — Видишь, я тоже
плачу. Это...
— Не прикасайся ко мне, Фредди. — Констанца попятилась от него,
уперлась спиной в стену и, словно пытаясь укрыться, забилась в угол. Фредди
было шагнул к ней, но Констанца опустилась на колени.
— Я хочу умереть... — прошептала она едва слышно. — Да. Вот
так... да. Я хочу умереть.
Трус вдвойне. Во-первых, трус потому, что не бросил вызов своей матери и не
поехал сражаться, во-вторых, трус по отношению к Констанце. Он единственный
из всех знал, что произошло с ней на самом деле, знал, что причиной всему не
просто инцидент в парке, в чем были убеждены все остальные члены его семьи.
Болезнь Констанцы, ее очевидное угасание — причиной этому был ее отец, его
дневники. Фредди был убежден, что Констанца умирает из-за того, что
происходило в прошлом. И верхом трусости было не признать это перед всеми.
Эти мысли не давали Фредди покоя. Они укрывали мозг уродливой паутиной. От
них болела голова и ныло под ложечкой. Из-за этого ему было так больно, из-
за этого болела Констанца. Не только война, не только случившееся в парке,
хотя и это, видимо, повлияло. Нет, все дело в прошлом, твердил он себе, это
прошлое отравляло их существование. И Констанца решилась: раз нет
противоядия от этой отравы, оставалось принять единственное решение —
умереть.
Она не отступится, и через пару недель все будет кончено. Фредди знал, какая
у нее сила воли.
— Так причиной всему Флосс и то, что произошло в парке?
Окленд остановил машину у обочины дороги. Они с Фредди вышли на тропинку,
прилегавшую к изгороди в пологой, ровной ложбинке. Как прекрасна Англия в
эту позднюю весеннюю пору: перед взором Фредди открывались зеленые поля и
лужайки; овцы с ягнятами; ферма, укрывшаяся между холмов, — видно лишь,
как поднимаются струйки дыма из очага; внизу тонкой полоской, словно нитка,
белеет речушка...
Фредди задумался, подбирая слова поточнее, чтобы продолжить разговор.
— Все полагают, что началось с гибели собаки, — сказал он, отвечая
на вопрос о Флоссе.
— Это уже последствия того, что продолжалось не один месяц. В конце
концов все выплеснулось наружу.
— Она на самом деле рыдала, Окленд. Мне ранее не доводилось видеть,
чтобы Констанца плакала.
— Конечно. Она рыдала, — сказал Окленд. Облокотившись на изгородь
из брусьев, он уставился неподвижным взглядом на поля и речку. Фредди,
сначала в задумчивости пинавший носком ботинка пробившуюся из земли крапиву,
затем тоже оперся на ограду рядом с братом. В мыслях он вернулся на два
месяца назад, в открытое пространство Гайд-парка.
...Чаепитие. Их пригласили к Мод на чай, в уютный дом, который Штерн
приобрел для нее. Среди приглашенных были его мать, Джейн Канингхэм, Стини,
Окленд и сама Констанца.
Констанца прихватила с собой Флосса. День выдался чудесный, один из первых
погожих дней в этом году, и все, казалось, были в приподнятом настроении.
Гвен читала вслух последнее письмо Мальчика. Мод делилась подробностями
недавних светских скандалов. Флосс выпрашивал подачки и делал это так мило,
что никто не в силах был ему отказать. Фредди, скармливавший собаке кусочки
пирога, впервые за много недель ощущал необычный душевный подъем. Когда Мод
предложила выйти прогуляться, Фредди взял свою мать под руку.
Он не делал этого уже несколько недель. Мать, мельком взглянув на него, не
сказала ничего, но улыбнулась. И Фредди, зная, что делает ей приятное, сам
почувствовал себя счастливым. Он любил свою мать. Неважно, что было в
прошлом.
Они прошлись по парку, остановились полюбоваться группой всадников, неспешно
рысивших вдоль песчаной дорожки, разглядывали гребцов в лодках, детей,
которые играли неподалеку.
— В такой день война кажется чем-то невероятно далеким! —
произнесла Мод.
Констанца и Стини дурачились, изобретая разные забавные игры, а затем
Констанца отпустила Флосса с поводка.
Они остановились неподалеку от пруда, наблюдая, как Флосс носится взад-
вперед по лужайке; он то рыл норы, то катался в траве. Стини влез на дерево
и порвал куртку. Затем они решили, что пора возвращаться, и уже на выходе,
почти у самых ворот, все случилось.
Группа всадников, которых они видели прежде, делала теперь второй круг по
парку. Лошади шли неторопливым галопом, который не сулил никакой беды.
Флосс плелся позади, обнюхивая встречные деревья. Когда лошади поравнялись с
ним, Флосс поднял голову и увидел Констанцу у края тропинки. Громко залаяв,
он рванул ей вдогонку. Фредди был убежден, что всадники даже не заметили
собаку. Вот пес еще мчится вслед за Констанцей, а в следующее мгновение
очутился между мелькавших конских копыт. Удар — и небольшим комком меха он
взлетел в воздух. Черное, белое, рыжее мелькнуло перед глазами. Казалось,
Флосс, играя, исполнил один из своих мудреных кульбитов. Он ведь умел
проделывать много разных трюков. Но он был уже мертв. Как позже определил
Окленд, от перелома шеи. Был мертв еще до того, как упал на землю.
— Всю дорогу домой она держала его на руках. Помнишь, она ни за что не
хотела его отпускать? И плакала навзрыд, захлебываясь от рыданий. Она
держала собаку на коленях, пытаясь растормошить.
Фредди отвернулся. Эта картина явственно стояла теперь у него перед глазами:
Констанца в алом платье, прижимающая к себе Флосса, и всеобщее смятение,
потому что никак не удавалось убедить ее выпустить собаку из рук.
— Констанца, пойдем со мной, — наконец сказал Окленд, когда они
приехали домой. — Выйдем в сад и там его похороним.
Она не стала упираться. Они вышли в сад, и там, в укромном уголке, под
лилиями, на стеблях которых уже завязывались бутоны, Окленд и Фредди начали
копать могилу.
— Я не хочу, чтобы он лежал на голой земле, — промолвила
Констанца, когда все было готово, — я не хочу, чтобы землей ему
запорошило глаза.
Ее слова прозвучали невнятно, как у сомнамбулы, и сама она едва держалась на
ногах. Она нежно опустила Флосса на землю, погладила его. Затем стала рвать
пригоршнями траву. Фредди, которому было невмоготу наблюдать происходящее,
хотел удержать ее, но Окленд тронул его за локоть:
— Оставь ее.
Констанца заполнила могилку травой. Она подняла Флосса и уложила на травяную
подстилку. Затем, к ужасу Фредди, рухнула на вырытую могилу. Она подняла
голову Флосса, теребила его морду и вдруг заголосила высоко и надрывно, даже
мурашки пошли по телу.
— Флосс, прошу тебя, не умирай. Дыши, прошу тебя, я же знаю, что ты
можешь дышать. Лизни мне руку, Флосс, ну же, Флосс, прошу тебя, полижи мне
руку. Ну же, Флосс, прошу...
— Констанца, пойдем. Давай я отведу тебя в дом... — Окленд
опустился возле нее. Он обхватил Констанцу поперек талии и попытался
приподнять ее, но Констанца оттолкнула его.
— Нет-нет, не трогай меня. Я не пойду. На кого я его тут оставлю?..
Окленд приподнял ее. Констанца отбивалась, пиналась ногами, упираясь,
пыталась вцепиться ему в волосы. Она извивалась, как угорь, ее прическа
растрепалась, лицо было перепачкано слезами и землей. Окленд только сильнее
стиснул ее в своих объятиях.
Внезапно Констанца стихла. Она застыла у Окленда на руках, и он внес ее в
дом.
С тех пор она не поднималась с кровати, почти ничего не ела, ограничиваясь
парой глотков воды. Сначала она только отказывалась от еды, а затем, словно
стремясь наказать себя еще больше, перестала и разговаривать.
Прошла целая неделя с тех пор, как Фредди слышал ее голос. Сжимая в своих
ладонях похудевшее запястье, Фредди вдруг запаниковал. Он впервые начал
осознавать, что улучшения может и не наступить.
— Констанца, ну хочешь, я сожгу эти дневники? — Его словно
прорвало. — Сейчас возьму и сожгу их. Это все из-за них. Ведь не только
же из-за Флосса, нет? Я их ненавижу, эти дневники! Ну же, Конни, перестань.
Это из-за меня, из-за того, что мы сделали? Прошу тебя, Конни, я хочу, чтобы
ты поправилась.
— Я тоже этого хочу, — тихо ответила Констанца. Тень улыбки
промелькнула на ее губах. Тень улыбки, тень шутки. Затем она отвернулась, и
в следующий раз, когда Фредди поднялся навестить ее, она не вымолвила ни
слова.
К тому времени он обнаружил, что ящик письменного стола Констанцы заперт на
ключ. И у него не хватило ни решимости, ни настойчивости взломать замок и
прикоснуться к записным книжкам...
Фредди обернулся, посмотрев на брата.
— Она говорит с тобой? Я не слышу от нее ни слова. Иногда мне кажется,
что она вообще разучилась говорить. Я не уверен даже, может ли она видеть.
Окленд, она умирает.
— Я сам это вижу.
Окленд развернулся у изгороди и посмотрел Фредди в лицо. Фредди тоже не
сводил глаз с брата, перевел взгляд с светло-золотистых волос и посмотрел
Окленду в глаза — правый чуть зеленее, привычно отметил он. Нелегко было
лгать Окленду.
Порыв выложить все начистоту был чрезвычайно сильным, однако и тут Фредди
заколебался. Окленд протянул руку и сжал его ладонь своей.
— Выкладывай, — сказал он.
— Я не знаю, с чего начать...
— Начни с начала. — Окленд снова отвернулся. Словно принимая
исповедь, он отвел свой взгляд куда-то вдаль, на едва видневшиеся поля.
— Что ж, — заговорил медленно Фредди, — это началось уже
довольно давно. Я поднимался по лестнице в свою комнату...
— В Винтеркомбе?
— Да. В Винтеркомбе. Артур уже положил на мою постель пижаму. А на ней
лежала конфета. Даже не конфета, а одно из этих птифур, которые заказывала
мама. Это было маленькое яблоко из марципана и...
— Когда это все было?
— В ночь кометы. В ту ночь, когда умер Шоукросс.
— А-а, вон когда! В ночь несчастного случая!
Что-то в тоне Окленда заставило Фредди на время замолчать.
— Почему ты так об этом говоришь? По-твоему, это был не несчастный
случай?
— Сейчас это не важно. Вот, возьми сигарету. — Он раскурил, сложив
ладони, чтобы не задуло огонь. Затем, заметив, что Фредди настроен
продолжать, снова отвел взгляд. — Марципановое яблочко... —
напомнил он. — И что же дальше?
— ... и так далее, и тому подобное.
— До того самого времени, когда она заболела?
— Все прекратилось раньше. После того, как она впервые показала мне
дневники. Это все из-за них, я в этом убежден. Они сначала заползли внутрь
ее самой, как микробы, а затем — в меня. Ты понимаешь, о чем я?
— Да, понимаю.
Исповедь Фредди заняла немало времени. Небо над ними сперва подернулось
лиловым, затем посерело; на раскинувшихся в сумерках полях овцы были едва
различимы. Наступавшая темнота скрадывала выражение лица Окленда. Он стоял
тихо и неподвижно, хотя Фредди чувствовал, как в теле брата постепенно
нарастает напряжение. В сумерках Фредди едва различал огонек сигареты
Окленда. Вдруг тот нетерпеливым жестом швырнул ее под ноги и втоптал окурок
в траву.
— Будем возвращаться. — Он взял Фредди за руку.
— Сейчас? Я не хочу возвращаться назад, сил моих нет больше там
находиться. Окленд, давай побудем здесь, пока совсем не стемнеет?.. Потом
можем заехать куда-нибудь, выпьем что-нибудь.
— Нет! Мы возвращаемся. И давай поскорей.
Окленд зашагал по тропинке назад, к шоссе. Фредди, спотыкаясь, старался не
отставать. Башмаки на кожаной подошве скользили на влажной траве, грязь
чавкала под ногами.
Они добрались до машины. Окленд остановился, взялся за ручку дверцы, затем
обернулся к брату.
— Фредди, держись от нее подальше. Я не говорю тебе — забудь об этом.
Ясно, что подобное ты не сможешь забыть. Но постарайся отстраниться от
этого, не соприкасаться более.
— Но это не только Констанца, не только ее ужасный отец и все то
отвратительное, о чем он писал. Это — во всем. — Фредди словно в
поисках, на что бы опереться, привалился спиной к машине. — Война. Наша
мама. Диагноз, поставленный мне доктором. Думаю, что он солгал мне, Окленд.
— Зачем это ему?
— Очевидно, мама его убедила. Она приходит в ужас от мысли, что меня
призовут.
— Думаю, ты ошибаешься.
— Возможно. Может быть, и так. Но я чувствую себя таким ненужным. Вот
Мальчик, к примеру, сражается. У тебя ответственная работа...
— Ответственная работа? Ты на редкость далек от истины.
— Так и есть. И не нужно отвергать это так резко. Даже Штерн говорил,
что она жизненно важна. А чем занят я? Ничем. Сижу дома. Общаюсь с друзьями
Стини, а они все моложе, чем я. Но даже каждый из них чем-то занят. Пишут,
рисуют. Занимаются фотографией. Все же лучше, чем я. От меня никакой пользы.
Никому. — Голос Фредди дрогнул. Он громко высморкался, нервно комкая в
ладони носовой платок. Окленд, склонившись, обнял его за плечи. Фредди
заметил, что в зеленых глазах брата не было гнева, хотя Окленд, казалось,
выглядел рассерженным.
— Найди себе какое-нибудь занятие. Любое, которое дало бы тебе
возможность не чувствовать себя бесполезным. Тебе не обязательно идти на
фронт, Фредди. Вовсе не все должны отправиться на войну.
Он умолк. Затем открыл дверцу автомобиля.
— Я переговорю с Джейн Канингхэм. В госпитале всегда нужны люди: дежурные, санитары, водители.
— Водители?
— На машину
Скорой помощи
. Все, залезай, поедем.
Машина задрожала, взревел мотор. Окленд круто развернулся и погнал машину на
полной скорости. Фредди казалось, что из Лондона они ехали быстро, но
обратно возвращались еще быстрее. Он вглядывался в сумерки, которые все
сгущались, а живые изгороди у дороги как будто подступали ближе. Одна за
другой пролетали мимо развилки, машина буквально пожирала дорогу. Фредди
крикнул было брату, чтоб тот убавил скорость, но встречный ветер отбросил
его слова далеко назад. Фредди вцепился руками в кресло, ногами уперся в
пол. То и дело, визжа шинами, машина делала поворот, затем другой. Фредди
закрыл глаза. У него возникло явственное ощущение, что сейчас он погибнет.
Если машина впишется в один поворот, то следующий их обязательно настигнет.
Миг — и со всем будет покончено.
Он не открывал глаза до тех пор, пока они не въехали в пригородные кварталы,
и Окленд сбавил газ. Но вот уже и Парк-Лейн. В последний раз взвизгнув
шинами, машина въехала на задний двор к гаражам. Фредди еще не успел
сообразить, что можно без риска для жизни выбраться из сиденья, а Окленд уже
покинул автомобиль и стремительным шагом направился к дому.
— Ты разозлился! — воскликнул Фредди, догоняя Окленда и хватая его
за рукав.
— Да, я разозлился.
— На меня?
— Нет, на нее. На то, что она сделала с тобой и пытается сотворить с
собою. Так что я собираюсь подняться наверх... и показать ей, насколько я
разозлился.
— Сейчас? Окленд, ты не можешь так поступить! Не делай этого.
— Нет, могу. Никого дома нет, все ушли в оперу. Значит, там не будет
никого, только Дженна и сиделка.
— Окленд, прошу тебя — не надо. Она больна.
— По-твоему, я не знаю? — Окленд отстранил брата с дороги. —
Ты сам мне только что рассказал, насколько она больна.
Констанца не услышала, как Окленд вошел в ее комнату и сел в кресло возле ее
кровати. Все эти дни она была то ли во сне, то ли в полузабытьи. Ее взгляд
был устремлен в окно комнаты. Она любила наблюдать за перепадами света в
небе за окном, за тем, как плывут облака, слушать, как поют птицы на улице.
Но в последние несколько дней она стала замечать нечто необычное.
Доносившийся с улицы шум звучал глуше, и свет тоже начал меняться. Он больше
не был так ярок, как прежде, казалось, окно отодвигалось вглубь и
обрамлявшие его занавески удаляются вместе с ним. В самом деле, ей
приходилось напрягать зрение, чтобы различить окно или обстановку в комнате.
Однажды ей пришло в голову — вчера это было, позавчера? — что она
постепенно слепнет. И на этой мысли ей захотелось сосредоточиться — как-то
все будет, если она вдруг ослепнет?.. Но ни сосредоточиться, ни даже
удержать мысль сколько-нибудь долго не получалось.
Похоже, я
умираю
, — думала Констанца. Поначалу эта мысль была яркой, огромной,
словно приходилось смотреть на солнце. Но затем и она уплывала, а на ее
место возвращалась темнота. Впрочем, ей больше нравилась темнота — в ней
были заключены и мир, и покой.
В эту ночь, в эту самую памятную ночь, Констанца открыла глаза, посмотрела
туда, где следовало быть окну, и увидела... фиалки. Она различила даже не
сами цветы, а только лишь их цвет и запах. Все возможные оттенки цвета,
сменяя один другой, открылись ее взгляду: от едва приметного палево-серого
до светлого, как лаванда, и густо-синего, как зрелый виноград. Этот цвет,
сам запах — запах сырой свежей земли — потрясли ее — и Констанца радостно
вскрикнула.
— Прикоснись к ним!
Слова Окленда, а она сразу поняла, что это Окленд, прозвучали, казалось ей,
необычайно громко. Так громко, что Констанце привиделось, что это сон. Но он
повторил эти слова. Выходило, что это и не сон вовсе. Затем так медленно,
что, казалось, и Земля быстрее вертится, она повернула голову на подушке и
увидела его напряженное лицо, словно плывущее перед ее глазами, то удаляясь,
то приближаясь. Окленд нахмурился. Он что-то держал в руках, что-то
протягивал ей. Потом взял ее за плечи и помог подняться на кровати.
Оказалось — это маленький букетик фиалок. Только что он вытащил их из вазы
на столе, но Констанца не могла этого знать. Она была удивлена цветам,
удивлена тем, что вообще могла видеть. Ей хотелось прикоснуться к букетику,
но не хватало сил поднять руку, вдруг оказавшуюся такой тяжелой.
— Ну-ка, как они пахнут?
Окленд поднес цветы так близко к ее лицу, что они каждым лепестком словно
гладили ее по щекам. Она увидела прожилки на зеленом листке, увидела, что у
каждого цветка есть глазок, и все эти глазки обращены к ней. Запах был
всепоглощающим, в нем можно было просто захлебнуться.
Окленд сжал ее запястье.
— Сейчас тебе время принимать веронал, но мы обойдемся без него. Выпей
это. Это просто вода. Не спеши.
Окленд поднес стакан к ее губам. Но ее горло сдавила судорога, губы
отказывались повиноваться. Несколько капель воды пролилось. Окленд не стал
вытирать их, как делала обычно сиделка. Он поставил стакан и посмотрел на
Констанцу. То ли от выпитой воды, то ли от холодных пролитых капель, но
Констанца обнаружила, что может видеть Окленда. Она ясно различала прядь его
волос, упавших на бровь, от этого они казались словно выточенными резцом,
его нос, его сосредоточенное лицо. Она увидела его строгие глаза, которые,
как ей казалось, глядели испытующе.
— Ты хорошо меня видишь?
Констанца кивнула.
— Какого цвета моя куртка?
— Черная.
Это слово так долго пробивалось на свет, что Констанца уже и сама не была
уверена — то ли она сказала. Видимо, все-таки сказала правильно, раз Окленд
утвердительно кивнул в ответ. Он встал, ей показалось — растворился, поплыл
перед глазами. Вдруг появился снова, в руке он держал зеркало.
— Сядь.
Снова он приподнял ее, посадил, подложив подушки. Затем сделал неожиданную
вещь: поднес зеркало к ее лицу. Зеркало уже много недель было под запретом.
Большое зеркало, висевшее над туалетным столиком, Дженна завесила шалью.
— Ну-ка, взгляни. Ты видишь? Взгляни на себя, Констанца.
Она послушно взглянула. Поначалу в зеркале различался лишь мутный
перламутровый блеск, как внутри раковины, но ей хотелось подчиниться
Окленду, она пристально вгляделась в отображение. Еще немного — и она
увидела лицо.
Это лицо не принадлежало кому-либо, кого она знала. Резкие скулы под
стянутой от истощения кожей, болезненные трещины вокруг рта, запавшие в
темных провалах глаза. Она с недоумением смотрела в зеркало, в то время как
ее руки непроизвольно, будто сами по себе, стали нервно разглаживать складки
на покрывале.
Окленд опустил зеркало и, обхватив ее пальцы своей ладонью, поднес их к
глазам Констанцы.
— Видишь, как ты исхудала? Твои пальцы похожи на спички. Твоими кистями
можно трясти, словно погремушками.
По всей видимости, это сердило Окленда, поэтому Констанца принялась
осматривать свои запястья и ладони. Конечно, они должны выглядеть ужасающе
худыми и уродливыми. Но ведь вчера еще они были совершенно не такими?!
Констанца, щурясь, пыталась рассмотреть свои руки, но не увидела ни пальцев,
ни ладоней, ни рук Окленда, ни даже белых хрустящих простынь и покрывала,
которое, она знала, должно быть красным, ни кресла, на котором сидел Окленд,
кресла из черного дерева с резными узорами.
— Я хочу, чтобы ты оставила эту кровать. — Окленд откинул
покрывала. — Не беспокойся, я знаю, что самой тебе не выбраться. Тебе и
не надо стараться, я помогу тебе.
С его помощью она поднялась, встала на пол. От приложенных усилий и
внезапного движения голова пошла кругом, комната закачалась и поплыла.
Констанца чувствовала, что слепо и беспомощно цепляется пальцами за отвороты
куртки Окленда.
Он тихонько повел ее к окну. Оно было открытым. Выглянув, Констанца не
удержалась, чтобы не вскрикнуть. Затем они вышли на балкон — какой легкий и
чистый воздух! Констанца чувствовала, как он заполняет легкие, освежает ум.
Она огляделась вокруг: дома и облака, шум улицы, моросящее небо... Она снова
воскликнула: — Дождь идет!
— Да, идет сильный дождь, и будет гроза. Ты ощущаешь дождь? Чувствуешь,
как каплет на лицо?
— Да, — произнесла Констанца.
Она склонила голову Окленду на плечо. Пусть дождь моет ей лицо, решила она.
Закрыв глаза, Констанца ощутила легкие уколы дождинок по векам, губам,
щекам. Сначала это было приятно, она словно купалась в этой неожиданной
роскоши. Но постепенно дождь намочил ее всю. Ей стало холодно в мокрой и
липкой ночной сорочке.
— Окленд, отведи меня назад, — ее собственный голос поразил ее, он
был совсем как прежний, только более хрипло звучал.
— Нет.
Теперь Констанца поняла, что он в самом деле был зол — более, чем ей когда-
либо в своей жизни приходилось видеть.
— Ты слышишь меня? Понимаешь, что я гов
...Закладка в соц.сетях
