Жанр: Любовные романы
Тайна Ребекки
...тавшееся время в приемной Бейкера.
Я раскрыла книгу — единственное, что оказалось у меня, —
библия
Макса
Луга и поля
, раз десять прочла одну и ту же статью, но не запомнила из нее
ни слова. Наконец меня пригласили в приемную доктора, она была довольно
прохладной, его перо скрипело по бумаге. Мое сердце забилось, как
птичка, — так я вдруг разволновалась...
Назначая встречу, я почему-то назвалась миссис Дэнверс — довольно глупо,
конечно, но мне почему-то показалось, что если я назову свое собственное
имя, то Макс каким-то непостижимым образом проведает об этом. И всякий раз,
как доктор обращался ко мне, я невольно оборачивалась, думая, что сейчас
увижу Дэнни за моей спиной, — вот насколько я была не в себе. И
одновременно меня переполняла радость, мой любимый, хотелось запомнить все
до последней мелочи, каждое сказанное им слово, самые незначительные фразы,
потому что наступил поворотный момент в моей жизни. Эти часы принадлежали
нам с тобой. Я уже была не одна.
Но все пошло не так гладко, как мне хотелось, хотя я понимала, что доктора
обязаны соблюдать предосторожность. А мой врач оказался очень серьезным и
строгим человеком. Сначала он задавал вопросы, затем начал проводить
обследование. И мне было больно. Матерь божия, избавь меня от тревожных
мыслей!
Врач выслушивал твое сердце, и мне так хотелось схватить его стетоскоп и
тоже послушать его.
— Когда мой малыш начнет двигаться? — спрашивала я. — Почему
я по-прежнему такая худая?
Он посмотрел на висевший на стене календарь, снял резиновые перчатки и очень
спокойно ответил, что я не должна тревожиться. Во-первых, все зависит от
числа, когда произошло зачатие, а во-вторых, чтобы удостовериться
окончательно, мне надо сделать рентген.
Сначала я отказалась. Где-то мне попадалась статья о том, что рентген опасен
для ребенка. Но доктор Бейкер убедил меня, что на этой стадии развития плода
это еще не представляет опасности, и попросил приехать через неделю, после
чего сможет ответить на все мои вопросы.
Медсестра провела меня в специальную комнату, надела мне на грудь защитный
фартук и направила жирный блестящий глаз аппарата на живот.
— Какая у вас изящная фигура, миссис Дэнверс, — восхищенно
воскликнула она и вышла на то время, пока меня должны были просвечивать.
А потом я принялась расспрашивать ее, когда женщина в положении начинает
полнеть и когда я смогу ощутить твои движения. Волшебное счастье
материнства! Мне хотелось обрести спокойствие, чтобы я смогла кормить тебя
грудью, своим собственным молоком.
Она ответила, что у каждой женщины беременность протекает по-своему. И у
таких худеньких женщин с мальчишеской фигурой, как у меня, живот
вырисовывается обычно на пятом месяце.
— Так что не волнуйтесь из-за этого, — успокоила она меня, видя
мои переживания. У нее были такие широкие (в отличие от меня) бедра — с
такой фигурой очень легко вынашивать младенца. Рядом с ней, пока она брала у
меня кровь из пальца, чтобы врач произвел над ней свои магические
заклинания, я чувствовала себя какой-то чахоточной.
Целую неделю мне придется ждать следующего визита!
Я вышла на весеннюю улицу. Зеленые листики только проклюнулись из почек. В
садах начали зацветать вишневые деревья.
Я зашла в магазин, где продавали все необходимое для новорожденных, и
накупила тебе приданое: ночную сорочку в кружевах и шаль, такую тонкую, что
ее можно было протянуть сквозь обручальное кольцо, пинетки, ботиночки,
серебряную погремушку с кораллами и два десятка мягких, нежнейших
подгузников — в общем, всего понемногу. Это было только самое начало, но мне
так хотелось порадовать себя и представить, что я буду ощущать, когда начну
по-настоящему закупать все необходимое. Но тогда я даже опьянела от счастья.
Продавцы упаковали мои покупки в коробки, и я привезла их в мою лондонскую
квартиру, а потом почти полдня любовалась, перебирая их.
А потом меня увлекло другое занятие. Взяв ручку, я исписала целую страницу
именами, но не смогла остановить выбор ни на одном. А как бы тебе хотелось,
чтобы тебя назвали? Я это узнаю тотчас, как только тебя положат мне на руки.
Ну а теперь я собираюсь выполнить указания врача и медсестры: не тревожиться
и не волноваться. Раскрыв записную книжку, я проверила числа и решила, что
ты мог быть зачат несколькими неделями позже, чем мне сначала казалось. Как
и предполагал доктор Бейкер. Вот почему ты все еще не двигаешься. Мне надо
еще немного выждать и не торопиться.
Сначала я считала, что ты был зачат в лондонской квартире, но теперь поняла,
что это произошло в моем домике на берегу залива зимней ночью, когда я так
томилась от одиночества. Светила полна луна, и небо казалось таким
необъятным.
Я рада, что это произошло здесь. И выбрала для этого подходящего мужчину —
чуть более грубоватого, чем мой лондонский любовник. Мне запомнился в ту
ночь только огонь, горевший в камине. Что еще? Что у него были темные волосы
и задумчивые глаза. Он был поэт, ирландец по происхождению. Впрочем, все это
совершенно неважно и не имеет никакого значения, как и все остальное. Не
беспокойся, никаких осложнений из-за него не возникнет. Я сразу его
предупредила: наша первая встреча будет и последней.
Ты должен знать, что он очень похож на Макса — этот мужчина на один день,
вернее — на одну ночь. И я приняла все меры предосторожности: мне не
хотелось задеть или оскорбить своего мужа. Ты должен считаться его ребенком,
мой дорогой. Я не позволю, чтобы кто-то мог заподозрить в тебе
незаконнорожденного. Хотя многие предки Макса родились, как говорят в
народе, не на той простыне, никого это, в сущности, не волновало. Боковые
побеги, как считают садовники, лишь укрепляют ствол.
И если, предположим, я была дочерью Лайонела, я на всякий случай не хочу,
чтобы в твоих венах дважды смешалась голубая кровь де Уинтеров. Разборчивый
Макс и помыслить не может об инцесте, так что тем самым я оказала ему
услугу, избавив от кровосмешения. И к тому же тем самым, быть может, мне
удастся избавить тебя от проклятия над домом Уинтеров, которое я сама —
девочкой — произнесла в
Святой Агнессе
. Вместо сожаления о содеянном лучше
действовать.
А что мне еще остается делать? Большинство женщин ощущали бы себя
несчастными на моем месте: я вышла замуж за кусок айсберга. И если в моем
сердце засел осколок, как в сердце маленького Кая, то ничего удивительного —
я оказалась в таком же Снежном королевстве. Мой малыш, я бы хотела сейчас
изложить тебе свое кредо: существует только одна законная связь — и эта
связь должна быть продиктована любовью, а не передаваться по мужской линии.
Я люблю Мэндерли, и я люблю тебя. То, чем стал Мэндерли сейчас, — моя
заслуга. Я обвенчалась с Мэндерли и довела здесь все до совершенства. Когда
я пришла сюда в первый раз, здесь царило запустение. Я распахнула окна и
впустила воздух в затхлые помещения, и я не желаю, чтобы это пропало
впустую. Запомни: твои права идут по женской линии. Ты мой наследник, и твои
права обеспечиваю я.
Мэндерли стал моим владением, и здесь госпожа — я! Каждый камешек на берегу
и каждая травинка готовы подтвердить это. И я свергаю существующее правление
ради всех женщин, которые прошли через этот дом, которые вынашивали, рожали
и воспитывали детей, утратив свое имя, и о которых напоминают только
портреты на стенах галереи и записи в семейной хронике. Я поднимаю знамя
ради давно умерших и умерших совсем недавно, которые лежат в усыпальнице де
Уинтеров и чьи голоса разговаривают со мной. Я совершаю это ради Вирджинии,
моей мамы и ради себя — потому что я просто жена, дополнение к мужу, —
тех, кого лишили всех прав. Я — жена Мэндерли, и он принадлежит мне, как я
принадлежу ему.
Оружие готово к бою, мне предстоит выдержать одну или две схватки. Обида еще
кипит в груди, и я использую ее огонь, чтобы выковать победу. Вместо меча и
копья я пущу в ход хитрость и гнев. Это женщины-то слабый пол? Я так не
думаю, мой малыш.
Сейчас я совершенно спокойна. Никто и ничто не в состоянии помешать мне. В
прошлом году я решила, если муж не хочет, чтобы я родила от него ребенка, то
я обойдусь без него. В этом году я поняла: если муж попытается помешать — я
убью его.
Но сначала я прямо спрошу Макса:
Ты хочешь наследника или нет? И не вздумай
заговаривать о разводе
. Впрочем, он и не помышляет о нем, его ужасает мысль
о возможном скандале. Но меня насторожил пистолет, который смазывал Макс. Я
скажу ему:
Знаешь ли ты, что я держу ключ от комнаты, где хранится оружие,
в маленьком прелестном ящичке? Подумай об этом, мой муж, и запомни: способов
умереть — бесчисленное количество. Случайный выстрел? Падение с утеса? Не
жди от меня женской покорности, Макс, и почаще оглядывайся, смотри, что у
тебя за спиной, потому что я жду ребенка, который станет наследником
Мэндерли
.
Гнев — это горючее, мой дорогой, когда-нибудь поймешь на своем примере.
Чистый ацетилен, спирт или октан. И это топливо я тоже передаю тебе, но это
такая могучая энергия, из-за которой я иной раз начинаю дрожать от
нетерпения.
Я прогулялась с Джаспером в Керрит. На прошлой неделе Табб занялся моей
яхтой, я попросила его побыстрее привести ее в порядок. Он пообещал, что
через сутки я смогу отправиться на ней к своему домику на берегу. И
поскольку он, в отличие от большинства мужчин, всегда держит данное слово,
завтра я покатаю тебя. Помолюсь, чтобы погода выдалась удачной: это будет
твой первый выход в море. И я тебе покажу его красоту в лунном свете.
А тем временем все гости разъехались, Макс отправился в контору к Фрэнку
Кроули. Возвращаясь из Керрита, я проходила мимо, услышала их голоса и
подумала: интересно, что они сейчас обсуждают?
Должна тебе признаться: однажды та злая, испорченная Ребекка позволила себе
пофлиртовать с Фрэнком — я разозлилась на Макса из-за его отказа. Знай, что
злость толкает на дурные поступки. Проснувшись утром в одиночестве в своей
огромной кровати, я распахнула занавески и стала прислушиваться к шуму моря
и решила: я покажу им! И к тому же меня не оставляла мысль понять: кто такой
Фрэнк — святой или евнух?
Ни то и ни другое. Ничтожество с душой, застегнутой на все пуговицы. Как
она, несчастная, ухитряется дышать? Я не заходила с ним слишком далеко, все
было так невинно, как у школьников: вздохи, взгляды и пара записок. Но он
настолько серьезно отнесся к самому себе, что тотчас отправился к Максу,
признался в прегрешении и попросил отставку. Какое прегрешение? Что за
самомнение? Конечно, Макс не подписал бумагу, и Фрэнк остался. Но я высмеяла
его за то, что он слишком серьезно отнесся к легкому флирту, и он никогда не
простил мне этого.
Проходя мимо конторы, я вдруг подумала: а что, если они там обсуждают не
проценты от залогов, а строят заговор против меня? Что меня вовсе не удивило
бы. Подозрительность Макса в последний год возросла, стоило мне только
отлучиться в Лондон, как он впадал в депрессию. В его чувствах ко мне любовь
и ненависть настолько переплелись, что распутать их сможет только моя
смерть. Но все же он не из той породы людей, которые способны совершить
убийство. Ему нужен кто-то, кто бы поддержал его, кто смог бы направить его
руку, но вряд ли и Фрэнк отважится на такой решительный поступок. Он слишком
нерешителен. Только я сама могла подтолкнуть Макса на это. Мне проще всего
вынудить его совершить убийство. Не так давно я уже подводила его к роковой
черте. Ложе смерти привлекательнее ложа одинокой жены.
Но что, если они продумывали, как устроить несчастный случай? В таком случае
Максу понадобится Фрэнк, который помог бы ему спрятать концы в воду.
Поскольку мой друг Артур Джулиан — полицейский судья, и он проведет
тщательное расследование, он это так не оставит. Вот почему Максу нужен
человек, который прикроет его, утаит правду. Не исключено, что именно сейчас
они обсуждают подробности.
Придвинувшись ближе к окну, я замерла. Слов мне не удалось разобрать, но
меня вдруг потрясло, что я подслушиваю. Каким образом мы с Максом докатились
до этого? С чего все началось? Нельзя ли все изменить и начать сначала?
Я успела привыкнуть к ненависти, но сегодня мне стало не по себе. И хотя я
попыталась вернуть себе мужество и решительность, но иной раз мне не всегда
удается справиться со своими чувствами. Страшная боль внизу живота пронзила
меня, я была уверена, что сейчас у меня начнется кровотечение.
Забыв обо всем на свете, я с трудом добралась до своего домика, моя любовь,
на свой защищенный клочок земли. К счастью, оказалось, что крови нет. Боль
прошла, стало намного лучше, силы вновь вернулись ко мне. И меня уже ничуть
не трогала мысль об их заговоре. Стоит мне только сказать о том, что я
беременна, что я ношу ребенка, и у них уже не поднимется на меня рука. Они
не посмеют причинить мне вреда. Беременная женщина — святее всех святых.
Теперь я защищена волшебной силой. Какое это чудо природы — дитя!
Сегодня я решила описать тебе, что произошло семь лет назад, перед самой
войной. Такого жаркого лета никто не мог припомнить. Наша труппа переезжала
из города в город по всей Англии. Маккендрику присвоили рыцарское звание, но
оно не могло обеспечить нужного количества зрителей. Он постарел, многие
наши лучшие актеры покинули труппу, и наши постановки заметно поблекли.
Сборы были так малы, что мы все согласились на то, чтобы нам урезали плату.
К тому моменту, когда мы добрались до Плимута, шел уже первый месяц войны.
Многие считали, что к Рождеству она должна закончиться. Предварительная
продажа билетов и здесь показала, что выручка будет невысокой. Но Маккендрик
все еще верил в свою звезду. И решился дать
Генриха V
, поскольку надеялся,
что пьеса несет необходимый заряд патриотизма. Но даже эта постановка, в
которой англичане выступают победителями в войне, не дала сборов.
— Ну что ж, — объявил Маккендрик, — тогда мы поставим на
субботу
Отелло
. Трехсотое выступление в этой роли — вот увидишь, мы
поразим их, милочка...
Несмотря на всю свою непрактичность, Маккендрик понимал, что его толстая
стареющая жена не подходит для роли Джульетты или Розалинды. В
Генрихе V
моя мама играла французскую принцессу Екатерину, но это была отнюдь не
главная роль. Но даже и этот эпизод ей позволили играть по той причине, что
она великолепно говорила по-французски, даже миссис Маккендрик пришлось
признать, что лучше моей мамы никого не найти.
И вот глава нашей труппы решил, что в
Отелло
прелестную златоволосую
Дездемону должна сыграть моя мама. И ее имя появилось на афишах до того, как
он сообщил о своем решении жене. Когда я увидела выражение злости, ревности
и зависти в ее глазах в ту минуту, то поняла, что не миновать беды.
Заболела? — услышала я ее яростный шепот, когда она разговаривала с
нашей костюмершей. — У меня немного першит в горле, из-за чего я
охрипла, но это скоро пройдет. Нет, заболела не я, а ее высочество! Прошу
тебя, Клара, если ее милость будет выступать, достань то платье из зеленой
парчи
.
Летом с мамой происходило что-то непонятное. Она стала нервной и
вспыльчивой, потеряла аппетит, хотя вес ее продолжал увеличиваться. И
парчовое платье Кэтрин стало ей тесным. И почему-то она все время
раздражалась на нашего Орландо Стефенса, который играл Кассио. Со мной она
не делилась, я вошла в переходный возраст, и маму это тоже раздражало.
Одеваться она стала в другой комнате. И Клара, которая помогала мне
бинтовать грудь, когда я выступала в роли мальчиков, сказала:
Когда ты
выбросишь красный флаг, приходи ко мне, я объясню тебе, что надо делать. Это
скоро произойдет. Ты станешь взрослой
.
Я понятия не имела, что означает
выбросить красный флаг
, и мама тоже не
объяснила мне, но я знала, что красное — это что-то опасное. Меня сердило
то, что у меня появились груди. Если они станут больше, то мне придется
навсегда распрощаться с ролями принцев. Что мне тогда делать? Мне нравились
мои обреченные принцы: я училась у них умирать. Я часто умирала на сцене, и
умирала очень красиво, как уверяли меня все.
Когда мама узнала, что ей придется играть Дездемону, ее настроение
переменилось в одну секунду. Глаза снова сияли, брови больше не хмурились.
Она стала прежней — такой, какой я ее любила и восхищалась. И я тотчас
забыла и про свои бинты, и про свое беспокойство о завтрашнем дне. Мы вместе
с ней повторяли слова ее роли и пели
Песнь ивы
душным вечером в Плимуте.
У нее предчувствие, что она умрет, тебе так не кажется, мама? —
спросила я, мама нахмурилась, посмотрела на море и ответила. —
Возможно, Бекка. Может быть, моя дорогая
.
И я смотрела, как умирает моя мама: снова и снова. Откинувшись на спинку
шезлонга, мы вслух размышляли, как именно это мог сделать ревнивый муж:
задавить подушкой или задушить ее собственными руками? Шекспир не оставил
ремарки. И мама почему-то решила, что он должен набросить на Дездемону
подушку.
— Куда лучше ложиться головой, Бекка, в эту сторону или в ту?
Почему-то Дездемона должна произносить свой монолог после того, как публика
считала, что она уже умерла, что замолкла навеки. И этот монолог беспокоил
маму. Она считала, что сначала надо сделать какой-то выразительный жест,
затем резко подняться.
Это будет настоящей игрой! И моя Дездемона должна
закричать. Она не будет покорной. Ее всегда играли неправильно, Бекка. Ведь
эта молодая женщина пошла против воли отца и сбежала с мавром. Она сильна
духом, это не покорная овечка — и за это мавр полюбил ее. Поэтому перед
смертью она должна сопротивляться
.
Ее слова меня опечалили, поскольку я разделяла каждое сказанное ею слово, но
знала, что Маккендрик и слышать не захочет о такой трактовке роли. И он
сделал все, чтобы ее попытки настоять на своем не заметили зрители. Он встал
так, чтобы загородить ее от глаз публики, и держал наготове подушку, чтобы
закрыть ей рот во время монолога. Но и без того слабый — в отличие от
Маккендрика — голос мамы едва доходил до третьего ряда, о чем она не
подозревала.
Я смотрела, как она умирает, снова и снова, и сердце мое обливалось кровью.
Часы на камине в доме
Святая Агнесса
громко тикали, шли минуты — и судьба
ей оставила только пять месяцев жизни, о чем никто из нас не знал. Каминная
полка из черного мрамора и черная пасть камина. Но никакая репетиция не
сможет подготовить тебя к смерти наяву, мой дорогой. И когда мама закрыла за
собой дверь, уйдя в вечность, я была потрясена. Это произошло так быстро. Я
словно окаменела и даже думать не могла. Дэнни закрыла ей глаза и накрыла
простыней.
— Не делай этого, — попросила я. — А кто это там плачет? Я
слышала плач младенца.
И Дэнни ответила:
— Тс-с, никакого младенца нет, с чего ты взяла? Это ты сама плакала,
дорогая. Посиди рядом с ней, а потом мы с тобой поднимемся наверх, там тебя
кто-то ждет...
Это был Девлин — он вернулся с того света. Но я забегаю вперед. И еще
расскажу тебе обо всем подробно.
Представь мрачный туннель. И мы шли по нему пять месяцев. На одном его конце
— моя мама; на сцене все еще горят газовые рожки. А на другом его конце —
мой отец, и мы с ним в доме, который называется Гринвейз — он находится
далеко от моря. А вокруг идет война, которую надеялись выиграть к Рождеству.
Все наши женщины принялись вязать шарфы и перчатки для наших храбрых
мальчиков, сражающихся на фронте. Мужчин, способных держать в руках оружие,
уже призвали в армию.
Мама так закричала перед смертью — как она закричала во время первого
исполнения своей роли в
Отелло
, и мне кажется, Маккендрик никогда не мог
простить ей этого. Мы с Дэнни сидели рядом в зале, и глаза ее наполнились
слезами, когда Дездемона замолчала. За эти слезы я простила ей все, что
произошло потом.
Я стиснула ее руку, потому что боялась за маму. Все у меня внутри сжалось в
тугой комок, и мне вдруг стало плохо. А через какое-то время я поняла, что у
меня началось кровотечение. Вот это и называется
красным флагом
? Я стала
думать: как долго будет идти кровь и не умру ли я из-за этого? Кто умрет
раньше — Дездемона или я?
На следующей неделе мы ставили
Генриха IV
. Орландо Стефенс играл Хотспера
— ему от роду было написано играть Хотспера, на мой взгляд. Лихой, открытый
сердцем, пылкий дурачок. Каждую минуту его осеняла новая идея, и ни одну из
них нельзя было исполнить. Мы с мамой в тот раз смотрели спектакль, стоя за
кулисами рядом с костюмерной. И, еще не успев переодеться, Орландо объявил,
что хочет на прощание поужинать с нами сегодня вечером. Мама побелела как
мел и упала в обморок. Орландо дал ей выпить бренди, а я побежала за
нюхательной солью. Когда я вернулась, он обнимал ее, называл своей
милой
и
уверял, что будет писать ей каждый день. Ему удалось сдерживать обещание два
месяца: он стал добычей червей, храбрый Перси — погиб в первом же сражении в
ноябре от отравления ипритом.
Что же означала эта сцена, мой дорогой? Я была настолько невежественна в
этих вопросах и даже не представляла, когда должен родиться ребенок. Но,
сложив вместе кусочки загадочной картины, я все поняла. Но и тогда еще
продолжала видеть все как бы в несколько искаженном свете. Сейчас я ношу в
себе ребенка, как моя мать носила его в себе тогда, и спрашиваю себя: был ли
отец ребенка моложе ее на двадцать лет? И подозревала ли она о том, что с
ней творится?
Возможно. Но есть и другой вариант. Маккендрик всегда питал к маме глубокую
симпатию, с первой их встречи, и сразу стал помогать ей... Время от времени
появлялся еще один мужчина, который говорил, что обожает ее, и которому она,
кажется, отдавала предпочтение. Мама никогда не могла устоять против мужской
страсти, против натиска любви. Она никогда не думала о возможных
последствиях — шла туда, куда влекло ее собственное сердце.
И я любила ее за эту щедрость души. Но до чего же плохо она разбиралась в
характерах людей, и особенно мужчин. Моя дорогая мамочка безоговорочно
доверяла им. Она осталась невинной до самого дня смерти — намного более
невинной, чем я. Но я получила жестокий урок на песчаном берегу Бретани, и я
всегда знала, что мужчины — это враги.
И, как только Орландо уехал, силы мамы быстро истощились, она то и дело
теряла сознание. И я знала, что ни моя воля, ни доброта Маккендрика уже не
смогут защитить ее от злой, завистливой и ревнивой жены нашего директора.
Когда сезон подошел к концу и вся труппа собралась ехать в Бристоль,
наступил переломный момент. Смущенный Маккендрик объявил, что сборы принесли
очень мало дохода, что денег не хватает, что надо экономить и что мне теперь
уже трудно исполнять роли принцев, а маме тоже трудно выходить на сцену...
— Боюсь, что нам придется расстаться! — объявил он, пятясь к
выходу из гостиной
Святой Агнессы
. — Несмотря на все мои нежные
чувства к вам и моей милочке... — Он сунул руку в карман плаща.
— Я не позволю! — воскликнула мама, и на щеках ее вспыхнул
лихорадочный румянец. — Фрэнк, ты очень добрый человек, но я не могу!
Нас снова бросили. Поэтому я не стала проявлять такую же щепетильность, как
моя мама, ведь мы оставались без всяких средств к существованию, и вышла
следом за Маккендриком. Он наклонился ко мне, поцеловал в обе щеки, назвал
милочкой в последний раз, попросил не забывать его и писать почаще, после
чего вынул из кармана чек на десять гиней для нас с мамой. Чек этот банк
отказался оплатить, а сэр Маккендрик ни разу не ответил мне ни на одно
письмо, но я не держу на него зла. Он и мошенник, и одновременно герой —
таких на земле немного, они вроде единорогов.
А потом в доме поднялась суматоха, все бегали. Приходил доктор. Миллисент
выглядела потерянной, а мама плакала, сморкаясь в свой кружевной платочек.
Меня к ней не пускали. Я отправилась погулять по набережной, смотрела на
военные корабли и разговаривала с чайками за неимением лучшего собеседника.
Миллисент заявила, что я еще ребенок и не могу понять, что произошло, а мама
не хочет, чтобы я волновалась. Но я уже перестала быть ребенком, хотя еще не
стала женщиной.
И уже не могла быть страдающим принцем. Ощущение странной неопределенности
не покидало меня.
Но мне удалось выяснить, что Дэнни куда-то уехала, сама приняв решение, и,
кажется, наслаждалась тем, что спасала мою мать. Она всегда, как по
мановению волшебной палочки, появлялась именно тогда, когда требовалось какое-
то решительное действие. Вернувшись, она объявила, что мама серьезно больн
...Закладка в соц.сетях
