Жанр: Любовные романы
Тайна Ребекки
...дерсон еще не встала, что меня даже обрадовало: не хотелось
разговаривать с ней или с кем бы то ни было. Снова, как и вчера, я сам
сварил себе кофе и вышел с чашкой в садик за домом, сел под вишневым
деревом, которое посадили Джулия и Ник в день свадьбы. Все его ветви были
усыпаны цветами. Легкий ветерок разносил их вокруг, словно это было
свадебное конфетти.
И я сказал самому себе: решай — либо продолжать, либо бросить все. И
постарайся быть честным с самим собой, хватит делать вид, что это
объективное расследование. Я никогда не был беспристрастным. В глубине души
я все время чувствовал, что существует некая связь между мной и Ребеккой,
несмотря на всю шаткость имеющихся доказательств. Но тогда почему я вдруг
после вчерашнего разговора с Фейвелом пришел к заключению, что такая связь
определенно существует? Потому что увидел связующую нить, и она породила
гнетущее настроение.
Теперь мне уже никуда не скрыться и не спрятаться. Так что я сидел под
деревом Джулии и Ника — под свадебным деревом — и медленно проходил по
коридору своего прошлого, открывая все запертые двери, включая и ту, что
захлопнул много лет назад и запер ее на крепкую задвижку, где я прятал
мучивший меня вопрос о родителях. Я открыл дверь сиротского приюта, а затем
дверь, которая вела к моим приемным родителям, в дом в Пелинте.
То лето я провел вместе с Эдвином и Мэй Галбрайт. Мне исполнилось
одиннадцать лет, когда они усыновили меня. Первая неделя совместного отдыха.
Я вел себя как маленький дикий звереныш, которого мучили страхи. Крушил все,
что попадалось под руку, потому что знал: пройдет совсем немного времени, и
меня, как ненужную вещь, вышвырнут вон из этого уютного домика назад в
приют, где мне и положено находиться.
Поэтому я вел себя грубо, упрямился и пытался вывести родителей из себя. Что
они будут делать, если я ночью описаюсь в постели? Или начну скверно
ругаться? Или украду кошелек Мэй... И если Эдвин поймет, какой я глупый, или
Мэй узнает, что я лгун и обманщик, что они решат: отправят назад или
попытаются изменить меня? На этой неделе или на следующей? Как загнанная
собачонка, я огрызался, рычал, а потом начинал кусаться: я вытворял самые
невероятные вещи, чтобы спровоцировать их на то, чего больше всего
боялся, — в приюте нас сразу наказывали. Но наказание все же
предпочтительнее равнодушия.
Прежде мои приемы всегда срабатывали, но не в этот раз. Мне не удавалось
заставить Мэй повысить голос, а Эдвин не пытался замахнуться. А когда я
подставил лицо для так и не последовавшей пощечины, я впервые увидел,
насколько они потрясены.
Мэй и Эдвин научили меня слову
завтра
. Никогда прежде — пока они не взяли
меня в Пелинт — я не подозревал, что оно таит в себе столько прекрасных
возможностей и что его можно ждать с радостным нетерпением, и уже само по
себе ожидание дарит удовольствие. Даже больше, чем испытываешь в тот момент,
когда уже идешь по берегу, садишься в лодку и берешь с собой корзинку с едой
для пикника. Даже приятнее, чем читать, исследовать замок или старинную
церковь, собирать растения для гербария, слушать птиц и пытаться запомнить,
как они называются.
Эдвин и Мэй сумели отыскать щелочку, сквозь которую они могли добраться до
моей души: они выяснили, на что я откликаюсь. Хотя читал я отвратительно,
мне очень нравились разные исторические предания, места, где я ощущал веяние
прошлого, и они стали поддерживать мой интерес. Так им удалось приручить
меня, но на этом дело не закончилось. Я по-прежнему выжидал. И как-то утром
— теперь я могу открыть и эту заветную дверь — Мэй сказала, что она возьмет
меня с собой в церковь Мэндерли и покажет, как можно переводить надписи с
медных досок прямо на лист.
Предложение прозвучало неожиданно, и это отчего-то насторожило меня. Эдвин
не собирался присоединиться к нам, что тоже показалось мне подозрительным. А
нарочито бодрый голос Мэй дрожал от волнения. Глядя на ее улыбающееся лицо,
я всем существом ощутил какую-то непонятную угрозу и отказался идти, а когда
они оба начали настойчиво уговаривать, догадался, что они замыслили. Отвезут
меня назад в приют и обменяют на другого мальчика. Вот почему им хочется
заманить меня в какое-то странное место.
— Вы хотите оставить меня там? — прямо спросил я у Мэй, когда мы
поднялись на ее маленьком
Форде
на холм. — Собираетесь завести меня
туда, бросить, а потом уехать на машине.
— Том, как ты можешь так думать?! — воскликнула Мэй со
вздохом. — Конечно, нет. Как же мы сможем обойтись без тебя?
— Вы хотите сделать мне больно, хотите, чтобы я снова стал несчастным.
Хватит. Лучше сразу покончить с этим. Вы избавитесь от меня...
— Должна огорчить тебя, — ответила Мэй. — Тебе не удастся так
легко избавиться от нас.
— Скучная церковь. И глупые медные доски! — Я пнул тщательно
уложенный Мэй сверток, где лежали бумага и угольные карандаши. — Не
хочу идти туда! Не хочу идти с тобой. Старая грымза! Меня тошнит от вас.
— Давай попробуем, Том, — тихо ответила она. — Просто
попробуем.
Я посмотрел на Мэй, пораженный ее тоном, и увидел, что она плачет. И я
замолчал. Смотрел на дорогу перед собой и грыз ногти. Я вдруг ощутил свою
огромную власть и то, как неправильно ею пользовался. И я мог бы и дальше
злоупотреблять своей властью: заставить Мэй рыдать, заставить ее
страдать, — а мог и остановиться. Выбор оставался за мной. И я думал об
этом выборе всю оставшуюся дорогу. В моих силах было причинить кому-то
боль?! Никогда прежде я не мог этого сделать. И я испугался — вот почему еще
до того, как мы встретились с Подругой Мэй, я запомнил эту дорогу.
Когда мы подъехали к крохотной церквушке, она была пуста. Мы с Мэй прошли
мимо могильных плит. Солнце ярко светило над нашими головами. Я прочитал
несколько имен, вырезанных на плитах, уже покрывшихся лишайниками. Надписи
от любящих жен, посвящения любимой маме, мужу или отцу. И я шел, вчитываясь
в строки, открывавшие родственные отношения, которых меня по какой-то
причине лишили.
Мы прошли к реке. Ее течение было стремительным, и я, бросив ветку,
представил, как она будет плыть к морю и достигнет Атлантики. Если я могу
обидеть Мэй, это значит, что она неравнодушна ко мне? Значит, я ей дорог?
А потом Мэй показала мне внутреннее убранство церкви: там царил прохладный
полумрак. По своему невежеству я сначала отметил, какая она маленькая и
тесная. Меня бы, конечно, больше должны были поразить высокие готические
своды или огромные толстые колонны. Алтарь закрывала ткань, голубая с
золотом.
У нас под ногами находились плиты, под которыми покоились тела давно умерших
людей. Склонившись над медной плитой с изображенным на ней рыцарем, я
принялся разглядывать его. На нем были латы и забрало, так что я не мог
полностью рассмотреть его лицо. Руки в перчатках он скрестил на груди. У
ног, тоже закованных в броню, лежала маленькая собачка с хвостом,
закрученным колечком. Девиз на знамени у него над головой был написан
латинскими буквами. Я не знал латинский, поэтому Мэй прочитала сама. Она
сказала, что рыцаря звали Жиль де Уинтер, он умер, вернувшись из Крестового
похода в 1148 году. Его жена Маргарита, которая родила ему десять детей
(четверо из них выжили), покоилась рядом с ним.
Мэй показала мне, что надо делать. Как закрепить бумагу, чтобы она не
скользила по поверхности плиты, и как растирать угольный порошок. Я
буквально вырвал у нее из рук коробку с углями, и Мэй, вздохнув, сказала,
что она прогуляется по двору, и оставила меня. Я видел, как она посмотрела
на часы, и опять догадался, что она что-то замыслила. Вот сейчас она сядет в
машину и уедет.
Пусть не думает, что меня это волнует
, — подумал я и начал водить
углем по бумаге, но на самом деле я прислушивался, как скрипнула дубовая
дверь. Сердце забилось, как барабан, и дурнота подкатила к горлу. Я ждал,
когда же услышу звук мотора. Прошла минута, другая. И тогда у меня в голове
промелькнула мысль: быть может, она не обманывала меня? Больше всего на
свете мне хотелось выскочить на церковный двор и убедиться, что она еще там,
но гордость удерживала меня на месте. И я готов был скорее умереть, чем
показать, как мне страшно остаться одному.
А руки продолжать водить углем по бумаге. И вдруг проявились ноги, затем
туловище... Я смотрел и не верил своим глазам. Он все время был здесь, под
бумагой. Я знал это. Но у меня было такое ощущение, словно это я сотворил
его. Вот шлем и руки в перчатках, а вот и маленькая собачка с закрученным
хвостом. И если прислушаться, то можно услышать сквозь столетия, как она
лает.
Меня полностью захватило это занятие, и я даже забыл про Мэй.
Когда я услышал скрип церковной двери, то решил, что это вернулась она. Но
потом раздались шаги — слишком легкие и быстрые для Мэй.
Я обернулся. В церковь вошла незнакомая мне женщина — тоненькая и высокая.
Обхватив рукой дубовый подлокотник, она смотрела на меня сверху вниз.
— Тебя зовут Том? Так ведь? Как ты быстро успел закончить! —
сказала она. — Осталось совсем немного. И как хорошо получилось. Я
только что встретила Мэй во дворе церкви, и она мне сказала, что ты здесь.
Это моя подруга. — Незнакомка придвинулась поближе и протянула руку: —
Меня зовут Ребекка.
Я настороженно смотрел на нее, а потом неожиданно для себя взял ее руку. Я
был очень подозрительным — особенно к незнакомым людям. Женщина внимательно
рассматривала меня, а я рассматривал ее. Ее волосы, свободно падавшие на
плечи, были такие же темные, как и мои. И у нее были самые удивительные
глаза, какие я когда-либо видел. В полумраке церкви я не мог понять, какого
они цвета: то ли синие, то ли зеленые. А потом решил, что они цвета моря.
На ней был свободный свитер и белые брюки. Я ощущал прохладу ее рук, ее
пожатие было сильным и крепким, но я также ощутил дрожь в пальцах и подумал:
как странно, что она волнуется не меньше, чем я.
Ребекка села прямо на пол рядом со мной, и после короткой паузы я продолжил
свое занятие. Склонившись над плитой, я старался не смотреть на нее. И
догадывался: пройдет минута, после чего женщина, как все взрослые люди,
начнет задавать вопросы. Растирая уголь, я ощущал под пальцами каждую
трещинку и выпуклость. Она не произнесла ни единого слова.
Через некоторое время ее неподвижность и молчание начали беспокоить меня, и
я удивленно взглянул на нее. Она просто смотрела на меня своими бездонными,
как море, глазами. Может быть, она ворожила? Может быть, это какая-то речная
нимфа. Эдвин и Мэй показывали мне книгу с картинками про богов и богинь,
читали мне истории о созданиях, которые могут выпрыгивать из воды, которые
прячутся в деревьях и бегают наперегонки с ветром. У них были странные
имена, которые мне было трудно прочесть, но я запомнил, как они называются.
Зефир. Нереиды. Дриады. И я закрыл глаза, чтобы проверить, не исчезнет ли
она. А когда снова открыл их, то уже знал ответы на вопросы, которые Ребекка
не успела задать мне.
— Сейчас я живу в Шотландии. И мы приехали сюда на каникулы, —
проговорил я, продолжая тереть бумагу и искоса глядя на нее. — А до
того я жил в приюте. Меня усыновили.
— Я знаю, — ответила она и добавила: — Мэй рассказала мне.
— Мне одиннадцать лет. Обычно в таком возрасте не усыновляют. Почти все
хотят усыновить малышей.
— Знаю.
— У меня два имени. Одно, которое дали в приюте. И новое. И снова
украдкой посмотрел на нее, чтобы проверить ее реакцию. Мэй говорила, что я
должен этим гордиться. Это означает, что меня выбрали, потому что полюбили
меня, но я не очень-то верил ее словам.
— Прекрасно, — сказала женщина, слегка запнувшись. — Всем
надо время от времени менять имена, как ты считаешь? Имя должно подходить
тебе. И когда ты найдешь такое, то можешь оставить его навсегда. Тебе
нравится имя Том?
Я задумался. До сих пор мне не приходило в голову примерять имя, словно
перчатку или шапку.
— Может быть, — медленно проговорил я.
— Мне кажется, что оно подходит тебе. Как праздничный костюм, так и имя
Томас.
Я повертел эту фразу в уме так и эдак. И, наверное, улыбнулся, потому что
она тоже улыбнулась. Лицо ее сразу озарилось каким-то особым светом.
Протянув руку, она прикоснулась к моей щеке пальцем. Ребекка словно
околдовала меня: я перестал смущаться и не отворачивался, пока она смотрела
на меня.
— Ты живешь здесь? — спросил я, когда она наконец отодвинулась.
Ребекка засмеялась:
— Здесь. В церкви? Нет, пока еще нет.
Ее взгляд упал на мои руки. Я постоянно грыз ногти, и по краям остались
следы от заусениц. Покраснев как рак, я сжал руки в кулаки, чтобы она не
заметила моей слабости.
— Я очень часто грызла ногти, — сказала она доверительно. — И
у меня были ужасные руки. Мама говорила, что я похожа на каннибала. Она
пошла в аптеку и купила какое-то лекарство. Надеялась, что оно будет таким
горьким, что я брошу дурную привычку. Но это не помогло. Я так разозлилась,
что стала грызть их еще сильнее...
Теперь я, в свою очередь, посмотрел на ее пальцы. Они были тонкие и длинные,
с красиво очерченными ногтями, но коротко остриженными. На левой руке у нее
было два кольца. И одно из них сверкало, как солнечные зайчики на воде.
— Могу поделиться с тобой своим опытом, — продолжала Ребекка,
словно ей было столько же лет, сколько и мне, и мы знали друг друга целую
вечность. — Если тебе хочется грызть их, то грызи! И пусть все идут к
черту. Но если тебе хочется остановиться, тогда приложи усилие. Если что-то
очень сильно хочется, то можно сдвинуть с места горы. Ты способен сделать
все, что угодно...
На меня произвело очень сильное впечатление ее
к черту
, особенно потому,
что она произнесла это в церкви. До сих пор никто не говорил мне о том, что
я могу свершить все, что угодно. В приюте только вера могла двигать горы, и
поэтому так важна была молитва. Сколько времени я провел в молитвах? Я
молился, чтобы меня усыновили, последние семь лет. Но, может быть, я не
молился, а просто очень сильно захотел, чтобы это случилось.
— Все, что угодно? — недоверчиво спросил я.
— Все-все на свете, — ответила она. — Например, в детстве я
была очень маленькой, и мне казалось, что я никогда не вырасту. А мне очень
хотелось стать высокой, и тогда я очень сильно захотела. И выросла за
полгода. Как растут растения в горшках. Это очень легко и просто.
— А ты можешь, например, заставить себя читать лучше, если захочешь?
— Проще не бывает. Щелкни пальцами — и у тебя получится.
Я нахмурился. Ее слова вызывали воодушевление, но мне казалось, что мы что-
то упустили. Быть может, забыли про господа бога? Я искоса посмотрел на
алтарь в синем и золотом, потом взглянул на нее и увидел, что она не так уж
уверена в том, что говорит. Может быть, она просто не очень верила в это
сейчас. Где-то в глубине души таилось сомнение — печаль поднималась, как
прилив.
Я недоверчиво поморщился и указал рукой на надгробие Жиля де Уинтера:
— А как же он? Спорим, ты не сможешь его вернуть. Он ведь умер.
— Нет, ты не прав. — Ребекка вздохнула, не обратив внимания на мой
грубый тон. — Ты можешь заставить вернуться и мертвых. Но тут надо быть
очень осторожным, Том. Иногда они проявляют себя совсем не так, как ты
ждешь. Иной раз лучше оставить их в покое... Что они будут делать тут?
Она говорила очень серьезно, ее выразительные глаза цвета бездонного моря
пристально смотрели на меня. И я вдруг ощутил какой-то могильный холод в
церкви и вздохнул, подумав про тех мертвецов, что лежали под плитами. Мне
кажется, она тоже подумала о них и слегка нахмурилась. И тут вдруг ударили
церковные часы. С последним ударом подруга Мэй выпрямилась и протянула мне
руку.
— Была рада познакомиться с тобой, Том, — сказала она. —
Попроси Мэй как-нибудь привезти тебя ко мне. Я живу в Мэндерли. Мэй знает,
где это. Недалеко отсюда. Мы можем поплавать на моей яхте. Она очень
надежная и быстроходная. Тебе хотелось бы выйти в море?
Мне очень хотелось оказаться на яхте, и я тотчас обратился с этой просьбой к
Мэй. Она явно была рада, что наша встреча с ее подругой прошла хорошо, но к
моей просьбе отнеслась как-то рассеянно. Мы стояли на залитом солнцем дворе
и смотрели, как скрылась из виду машина.
Я взял руку Мэй в свою, решив, что не стану обижать ее. И еще я решил, что
будет лучше, если я заставлю ее полюбить меня, — и, похоже, мое желание
сработало. Она вспыхнула от радости и крепко обняла меня.
— Когда мы сможем пойти в гости к твоей подруге и покататься на
яхте? — спросил я по дороге домой, а потом неоднократно повторял тот же
вопрос.
— Как-нибудь на днях, — неопределенно отвечала Мэй, бросая
короткий взгляд на мужа, но потом, похоже, забывала про свое обещание, хотя
я продолжал напоминать о нем.
Почему-то всегда оказывалось, что нам не хватает времени, мы все время чем-
то были заняты. Но я догадывался, что это уловки. И мне удалось выяснить,
что эта женщина вышла замуж за человека, которого звали Максим де
Уинтер, — потомка того самого Жиля, фигуру которого я копировал на
плите. А еще — что Мэй познакомилась с Ребеккой, когда той было пятнадцать,
а Мэй двадцать. И что они жили по соседству в Беркшире. Но больше мне ничего
не удалось вытянуть из моей приемной матери.
Как-то раз Эдвин отвел меня в сторону и объяснил, что мои вопросы огорчают
Мэй. У нее создается впечатление, что я отдал предпочтение ее подруге.
— Дай ей время, Том, — попросил он. — Мы узнаем друг друга
получше. Мэй очень хочет, чтобы ты был счастлив.
Мне не хотелось огорчать Мэй, поэтому я стал обходить неприятную для нее
тему. Вскоре наш отдых подошел к концу, мы вернулись к себе домой в
Шотландию.
Больше мы никогда не приезжали в Пелинт и даже в Керрит, и я больше никогда
не встречался и ничего не слышал о Ребекке. Но наша встреча надолго
запомнилась мне, она была такой необычной и завораживающей. Странная подруга
Мэй оказалась права: я стал читать намного лучше и уже не казался таким
глупым.
Но однажды мне стало ясно, что люди становятся игрушками судьбы. Прямо на
первой полосе газеты я увидел портрет Ребекки. Яхта оказалась не такой
надежной, как ей казалось, и их обеих поглотило море.
Прошло время, ее тело обнаружили на борту затонувшей яхты. И снова я прочел
в газете отчет о проведенном следствии. И вердикт: самоубийство. Последний
акт воли, который может совершить человек. Тогда я подумал, что теперь
никогда не узнаю, кем она приходилась мне и почему захотела встретиться в
тот день. Сомнений нет — это она настояла на встрече. И вынудила Мэй дать
согласие.
Задвинутый в дальний угол памяти эпизод очень редко всплывал на свет божий.
Но история все же не завершилась, и моя причастность к ней тоже осталась
непроясненной. Эдвин Галбрайт — добрейшей души человек — умер, когда я еще
учился в школе. Мэй, к которой я привязался всем сердцем, последовала за
мужем через два года после обширного инфаркта. И когда дом в Шотландии
наконец продали в прошлом году, я перебирал ее личные вещи и обнаружил
письмо, которое Мэй, наверное, сожгла бы или порвала на кусочки, если бы
смерть не настигла ее так внезапно.
Я до сих пор ношу листок при себе. Сидя под свадебным деревом, я снова
развернул и перечитал его. Обратный адрес: Тайт-стрит, Лондон. Дата — 1926
год. Это письмо Ребекка написала вскоре после свадьбы, за несколько месяцев
до нашей встречи с ней.
Дорогая Мэй!
Хорошо, что мы увидимся завтра, потому что меня так опечалило твое
сообщение: для женщины непереносима мысль, что ей не суждено родить ребенка.
Но ведь это не означает, что ты должна лишить себя радости материнства? Ведь
ты можешь усыновить ребенка, чтобы заботиться о нем и любить его. Уверена,
что Эдвин не станет возражать, если ты решишься на это.
Так получилось, что я узнала про мальчика, который мечтает о том, чтобы его
усыновили. Он сейчас живет в приюте недалеко от Лондона — место ужасное. Его
подкинули в младенческом возрасте, мальчика там и окрестили. Он оказался в
числе тех, кого крестили на букву Т, — и его назвали Теренс. А фамилию
в приютах часто дают по цвету: Блэк, Брайн, Уайт. Его фамилией стала — Грей,
но мне кажется, ему больше подходит фамилия Галбрайт.
Уверена, что ты приедешь в приют и попытаешься взять его к себе. С
удовольствием сделала бы это сама, но Максиму не понравилась эта идея. Вы
будете более заботливыми и внимательными родителями, чем я.
Я знала его мать — бедная женщина сейчас уже умерла. И только совсем недавно
выяснилось, что ее сын жив. Она благословит тебя и я тоже, если ты
позаботишься о нем. Ты станешь ему хорошей матерью, а Эдвин — прекрасным
отцом.
Позвони мне, как только получишь мое письмо, и я скажу тебе, где его найти.
Ребекка.
Каждый раз, перечитывая это письмо, я начинал по-новому истолковывать каждую
строчку. Когда я прочел в первый раз, у меня возникло ощущение, что я наконец-
то отыскал свою мать. А потом решил, что я нашел подругу моей матери, но что
толку: ведь она тоже умерла. Чуть позже я осознал, какие противоречивые
желания меня обуревают. Что я готов одновременно поверить и тому, что моя
мать — Ребекка, и тому, что она всего лишь ее подруга. Я фантазировал, что
она запуталась и не смогла вырваться из силков, а через секунду не мог
понять, каким образом такое предположение вообще могло возникнуть у меня.
Мне захотелось найти один-единственный ответ, узнать правду.
Но сегодня, сидя под деревом, с которого медленно падали лепестки на
страницу, я снова перечитал письмо и увидел еще одно лицо, которое
выглядывало из-за плеча моей матери. Черты лица его были расплывчатыми, но я
понял, что это мой отец. Я родился в 1915 году, и у меня сохранилось
свидетельство о рождении, подписанное приютскими чиновниками. Ошибка могла
составить не больше нескольких недель. Но если я — сын Ребекки, значит, она
родила меня в четырнадцать лет, когда жила в Гринвейзе с любящим отцом и со
своим кузеном, который вызвал у меня отвращение при встрече.
Итак, хочу я продолжать свои розыски? Хочу ли я этого?
Сложив письмо, я сунул его в карман. И вдруг — впервые за утро — услышал
движение машин на улице. Да, я хотел добраться до сути. Сердце подсказывало
этот выбор, хотя разум выдвигал множество возражений. Это ящик Пандоры,
твердил он, и лучше бы его оставить закрытым. Но как бросить все как раз в
тот момент, когда я подобрался так близко к разгадке?
19
Решение созрело окончательно, цель определилась, и, вернувшись в дом, я
набросал план того, что мне предстояло сделать в Лондоне за оставшееся
время. А потом проверил расписание вечерних поездов, чтобы добраться до
Лэньона где-нибудь в полночь. Таким образом, весь день я мог посвятить
поискам. Первым делом я позвонил Фейвелу, но никто не поднял трубку,
наверное, он все еще не пришел в себя после похмелья.
Я устроился в кабинете сэра Арчи, на время заняв его стол, откуда открывался
вид на Риджент-парк. После ухода на пенсию сэр Арчи уже не работал за этим
столом, но, следуя заведенному порядку, навел на нем полный порядок. Только
любимая фотография осталась стоять на прежнем месте — свадебная фотография
Ника и Джулии. Рядом с женихом — в роли шафера — стоял я и смотрел мимо
камеры. Мне не хотелось, чтобы глаза выдали мое восхищение красотой Джулии и
всех тех чувств, которые я испытывал в тот момент. Я повернул фотографию
другой стороной, раскрыл журнал, записную книжку и вырезки из газеты.
Сейчас мне больше всего могла бы помочь миссис Дэнверс — ее воспоминания
простирались намного дальше, чем воспоминания Фейвела; эта женщина
оставалась рядом с Ребеккой и во время ее замужества. Я пытался прощупать
Фейвела, знает ли он что-нибудь о местонахождении миссис Дэнверс. Судя по
всему, он и впрямь не мог указать даже на сомнительный след, но попытаться
все же стоило. Если она когда-то была домоправительницей, значит, и
впоследствии могла пойти к кому-то в услужение, стать компаньонкой, поэтому
я обзвонил все агентства по найму домашней прислуги, вплоть до самых
маленьких. Я давно уже опросил всех бывших служанок в Мэндерли — вдруг кто-
то что-то слышал о ней, но и то и друг
...Закладка в соц.сетях
