Жанр: Любовные романы
Тайна Ребекки
... прочел
молитву. Я стоял, опустив голову, но в какой-то момент почувствовал движение
Максима, стоявшего рядом, и повернулся в его сторону.
На очень краткий миг, как раз тогда, когда свет снова вспыхнул, я встретился
с ним взглядом. Он был бледным как мел, и, несмотря на холод, пот выступил у
него на лице. И, как я понял, он смотрел куда-то сквозь меня. И что бы это
ни было — увиденное потрясло его и буквально приковало к месту. Никогда не
забуду выражения, застывшего на лице Максима, и муку, которую прочел в его
глазах. В моих словах нет преувеличения, потому что я был на войне и знаю, о
чем говорю.
Увиденное поразило меня — и тогда я догадался, хотя уже давно мучился
подозрениями. Но тут с шипением и треском свет погас и только через какое-то
время вспыхнул вновь. И еще до того, как священник произнес заключительную
фразу:
Пусть она покоится с миром
, Максим попытался выйти из усыпальницы.
Я положил руку ему на плечо, чтобы удержать, и почувствовал, как он дрожит.
Он не смотрел мне в глаза: он боялся выдать себя.
Я тогда отчетливо осознал: Ребекка не покончила жизнь самоубийством. И
догадался, что каким-то образом Максим причастен к ее смерти. Но я счел, что
дикая мысль, пришедшая мне в голову, — следствие пережитого шока, что
мой разум отказал мне.
В склепе я почти явственно увидел, как все могло произойти. Спор, перешедший
в скандал. Вспышка ярости. Быть может, Максим ударил или толкнул Ребекку, и
она упала. Поверить, что Максим способен на предумышленное убийство, я не
мог. Мой друг — человек чести... Тогда я еще верил в такие понятия, как
честь.
До сегодняшнего дня я продолжаю думать, что, если бы в ту минуту я отвел
Максима в сторону и спросил его, что произошло на самом деле, он бы
признался мне. Он выглядел таким потерянным и потрясенным. Притворяться у
него уже не было сил.
Несколько минут мы стояли молча. Теперь-то я отчетливо понимаю, что оказался
на распутье и сделал окончательный моральный выбор. Я принял решение,
которое и по сей день продолжает терзать меня. И сомнение в том, правильно
ли я поступил, продолжает мучить меня. Если бы Фейвел держал язык за зубами,
быть может, все обернулось бы иначе. Наверное. Впрочем, я не уверен.
Но Фейвел не стал молчать. Это было не в его правилах. Пытаясь сохранить
объективность, я все же обязан отдать ему должное — видимо, и его тоже
потрясло случившееся... Он по-своему был очень привязан к Ребекке. И тоже
искал ответа. Однажды он задал вопрос, вызвавший у меня отвращение. Он
спросил: считается ли заболевание, которое обнаружили у Ребекки, заразным?
Вопрос, который мог задать только такой человек, как он. Ему казалось, что
заключение врача обрадовало меня, поскольку тем самым снимались всяческие
подозрения с Максима. И делал все возможное, чтобы никто не заподозрил его
самого.
Сопоставив все имеющиеся у меня факты, я вынужден был сказать себе, что
теперь мы выяснили мотивы поступка Ребекки. А поскольку свидетелей
случившегося нет и какие-то другие доказательства тоже отсутствуют, не
остается ничего другого, как признать эту версию. Нельзя привлекать человека
к суду только на основании своих личных впечатлений, па основании того, что
ты увидел чувство вины в его глазах. Тогда я решил оставить все так, как
есть, постарался сделать все возможное, чтобы заключение врача стало
известно как можно большему кругу людей, и подвел черту под расследованием.
Все репортеры, собирая сплетни в округе, в один голос обвиняли меня в том,
что я старался покрыть своего друга де Уинтера. Они не сомневались, что я
стоял на страже его интересов, а потому и не могли увидеть правду: я стоял
на страже интересов Ребекки, а не ее мужа.
Поскольку я ясно представил себе, что произойдет, если расследование
продолжится. Пострадает ее репутация. На Ребекку обрушатся голословные
обвинения в том, что она заводила грязные любовные интрижки. И первым, кто
не пощадил бы ее, кто стал бы обливать ее имя грязью, — Джек Фейвел.
Ведь, если ее убил Максим, значит, у него должен быть мотив. И таким мотивом
могла послужить только неверность Ребекки. Не будь какого-то очень
серьезного повода, Максим никогда не причинил бы жене вреда.
Когда суд вынес решение, слухи постепенно затихли. Что бы там ни утверждали
журналисты, но сплетни о
любовниках
и
тайных свиданиях
рассеялись сами
собой. Во всяком случае, до меня они перестали доходить. Я был бесконечно
рад, что наконец-то Ребекка действительно может
покоиться с миром
. И
всячески поддерживал версию о том, что Ребекка сама сделала выбор: вместо
долгой, мучительной смерти она предпочла быструю. Мне хотелось, чтобы она
осталась в памяти людей такой, какой всегда восхищала меня. Я хотел, чтобы
тот образ, который я взлелеял, навсегда остался нерушимым.
Ее представления о добродетелях не совпадали с моими представлениями. Она
была намного практичнее, чем я. Она знала: чем сильнее пытаешься что-то
скрыть, тем больше об этом будут чесать языки. Джек Фейвел успел позвонить
своим друзьям, с которыми он обычно выпивал, еще до того, как я вернулся из
Лондона. И я понял, насколько трудно преодолеть человеческую потребность
вывернуть все наизнанку и насколько сложно остановить толки. Это все равно
что пытаться удержать прилив или отлив.
Нет закона, нет адвокатов и нет присяжных, которые могли бы оградить Ребекку
от порочащих ее имя сплетен. Она не могла сама замолвить за себя слово,
выступить в свою защиту, чтобы опровергнуть грязные домыслы, рассказать все,
как есть, объяснить, что произошло на самом деле. Теперь, состарившись, я
понял это с особой ясностью. Люди могут копаться в твоей могиле, а ты
вынужден лежать и молчать. И ничего не сможешь сказать им в ответ... До тех
пор, пока кто-то не осмелится взять слово от твоего имени. Пока какой-нибудь
мудрый человек не возьмет на себя труд изложить случившееся и сказать о тебе
всю правду.
Должен ли именно я оказать такую услугу Ребекке? Прошлой ночью, при лунном
свете, я счел, что да. Я решил, что обязан признать свою ошибку. Но сейчас
сомнения вновь одолевали меня. Семидесятидвухлетний неудачник с больным
сердцем. Неуверенный в себе и не уверенный в своей правоте. Имею ли я право
писать о Ребекке? Не лучше ли оставить ее в покое? Разве я похож на рыцаря
Ланселота в сверкающих доспехах?
Размышлять о том, насколько преступным было мое решение закрыть дело,
мучительная боль при воспоминании о прошлом — разве так я хотел начать
сегодняшний день? На глаза наворачиваются слезы, сердце щемит и ноет, и
давление наверняка повысилось. Баркер заскулил, поднялся и положил морду мне
на колени. Чтобы успокоиться, я снова просмотрел свой список
свидетелей
и
разорвал его на мелкие клочки. Если я собираюсь очистить от наветов имя
Ребекки, то должен следовать не таким рутинным путем.
Забыв и про звонок Теренсу Грею, и про пакет, полученный утром, я поднялся и
подошел к окну. Пасмурный апрельский день — еще одна годовщина смерти
Ребекки.
Я распахнул застекленные двери, спустился в сад и двинулся по дорожке. Мой
четвероногий друг как тень тотчас последовал за мной. Я миновал заросли
жимолости, розарий и, оказавшись на площадке в самом дальнем конце, присел
на полуразрушенную каменную кладку ограды. Передо мной простиралось море. За
ним — сосны, скрывавшие Мэндерли, а по другую сторону залива когда-то стоял
дом, где я провел свои детские годы.
Вытри слезы, Артур
, — услышал я негромкий голос дедушки. И меня
ничуть не удивило то, что я его слышу, хотя он умер полвека тому назад.
Мертвые довольно часто теперь разговаривали со мной — одна из особенностей
моего возраста. И, еще не успев осознать, что произошло, я позволил событиям
прошлого увлечь меня туда, куда им хотелось увести меня, — в Мэндерли,
который я узнал мальчиком.
И там очевидцы, которых я занес в свой список, уже поджидали меня, чтобы
ответить на мои вопросы. Ребекка еще не приехала, она еще не появилась на
сцене жизни. Но мне показалось, что, если я внимательнее присмотрюсь к тому,
что происходило в доме де Уинтеров, мне это поможет кое-что выяснить. Я
осознавал, что не смогу разобраться в том, что произошло с Ребеккой, пока не
пойму семью, в которую она вошла. И если уж искать ключ к ее судьбе, то его
надо искать в первую очередь в Мэндерли.
4
В
Соснах
, которые стали моим домом, я оказался в возрасте семи лет. Я
приехал с матерью и своей няней Тилли. Это произошло в середине 1880-х
годов. Мы намеревались остановиться у нашего дедушки-вдовца в его доме на
берегу моря, в удаленной части Англии — страны, о которой я составил какие-
то самые фантастические представления, поскольку еще ни разу не бывал в ней.
Тогда я не понимал, почему мы уехали из Индии, почему отец остался там. Я
только знал, что он не имеет права покинуть Индию еще какое-то время, а моей
матери необходимо срочно сменить климат. Теперь-то я знаю, но тогда не
догадывался об этом, такие вещи дети не замечают, что моя мать была
беременна и должна была родить второго ребенка — мою младшую сестру Розу.
Сначала я страшно скучал по Индии, по ручному мангусту, по моей айе и все
время вспоминал колыбельные, которые она мне напевала, я их помню и по сей
день. Дом деда после нашего бунгало казался очень странным. Мне все время
было холодно. Проснувшись от крика чаек, я дрожал от озноба и смотрел из
окна комнаты на залив, по другую сторону которого находился Мэндерли.
Ничего, скоро он привыкнет, — уверенно говорил мой дед, — здесь
вырос его отец, и здесь выросло целое поколение Джулианов. Здесь много
семей, которые имеют давние корни
, — объяснял он, потому что это было
место, удаленное от центра, где, как в котле, все кипит и перемешивается. В
этой части Англии дома переходят от деда к отцу, а от него к внукам и так
далее. Здесь издавна жили Гренвилы и Ральфы, но семейство де Уинтер
считалось самым древним, их родословная насчитывала не менее восьмисот лет.
А разве не все могут сказать то же самое о своих предках?
— спрашивал я
деда.
Нет, — отвечал он, — потому что семья непременно должна
иметь наследников-сыновей. В противном случае она исчезает
.
Тогда я не знал, что он преподал мне первый урок по генеалогии. Мы
относились к младшей ветви Джулианов, объяснял он, но я должен гордиться
своими предками, в моих венах струится их кровь. Он показал мне
генеалогическое древо, которое нарисовал сам, и я принялся с интересом
рассматривать многочисленные ответвления: вот кто-то из нашей семьи женился
на представительнице рода Гренвилов в 1642 году; вот заключен брачный союз с
сестрой де Уинтеров в 1820 году. И вот все эти люди: владельцы земель,
судьи, воины, священники — завершаются тоненькой веточкой — мною.
Мой дед — Генри Лукас Джулиан — был приходским священником в Керрите и
Мэндерли. Мы с ним подружились с первого же дня моего приезда. Он был одним
из самых замечательных людей, которых я знал в жизни, — добросердечный
и вместе с тем знающий, умный и проницательный. Прежде чем принять сан
священника, он получил классическое образование в Кембридже, где встретил
Дарвина, который стал его другом. Генри Лукас жил скромно, питался очень
просто, совершал долгие прогулки, писал, читал и терпеть не мог выставляться
или хвастаться. Он отличался немногословием. И я, судя по всему, пошел в
него: такой же молчаливый, непрактичный и старомодный.
Любитель-ботаник, он привил мне любовь к систематизации, к описанию
признаков того или иного вида растений еще до того, как закончилось недолгое
лето. Я успел составить небольшую коллекцию окаменелостей и увлечься
бабочками — дед научил меня безболезненно усыплять их хлороформом. Красный
адмирал
,
махаон
,
парусник
— вся эта коллекция сохранилась у меня в
целости и сохранности. Особые ящички по-прежнему занимают немало места в
кабинете, но, как недавно выяснилось, я не могу заставить себя снова
рассматривать их.
Дедушка брал меня с собой в долгие походы вдоль берега, мы исследовали
отмели, бухточки, вересковые заросли и рощи, где водились бабочки. И в
особенности много их было в лесах поблизости от Мэндерли.
Дедушка поведал мне, что де Уинтеры поселились в этих местах со времен
Конкисты, хотя замок перестраивался и много раз ремонтировался с тех пор.
Необычность их фамилии объяснялась тем, что состояла из франко-норманнских
корней и в переводе выглядела весьма неблагозвучно, что-то вроде
желудка
или
утробы
. С Лайонелом де Уинтером, нынешним главой семейства, мой отец
дружил в школе, они были ровесниками и одноклассниками, но со временем их
товарищеские отношения сошли на нет, потому что мой отец уехал в Индию.
В первое же лето я побывал в Мэндерли, видел Лайонела и его жену Вирджинию —
одну из трех известных своей красотой сестер Гренвил, которых называли
Три
грации
. Это тоже рассказал мой дед. Старшая, Евангелина, вышла замуж за
сэра Джошуа Бриггса — судостроительного магната. Младшая, Изольда,
оставалась еще незамужней, и, встречаясь с нею, я всякий раз поражался ее
красоте и обаянию. Средняя, Вирджиния, которая больше всех нравилась
дедушке, вышла замуж за Лайонела. Крепким здоровьем Вирджиния не отличалась,
но зато была очень добрая и нежная.
Бедная Вирджиния
— почему-то моя мать всегда называла ее только так —
разговаривала едва слышным голосом, словно тяжело больной человек, и
проводила большую часть времени в постели. Я не знал, почему. И всегда,
когда бы я ни встречался с Вирджинией, мне казалось, будто она всего лишь
гостья в Мэндерли. И меня не покидало ощущение, что вот-вот кто-нибудь
скажет, что она собрала свои вещи и уехала.
Вирджиния никогда не вникала в домашние дела. Все решения принимала свекровь
— миссис де Уинтер, урожденная Ральф, — ужасная особа. Когда меня
представили ей, она тотчас окинула меня критическим взглядом и заявила, что
у меня слишком длинные волосы и из-за этого я похож на девочку, что я
непременно должен пойти в парикмахерскую. Тем не менее меня снова пригласили
в Мэндерли, чтобы я поиграл с единственным ребенком Лайонела и Вирджинии, их
дочерью Беатрис — пухленькой девочкой, у которой была одна-единственная
страсть — лошади. Мы с ней питали друг к другу взаимную симпатию, но у нас
было очень мало общего.
Со временем меня стали приглашать все чаще и чаще, но я до сих пор не могу
сказать, нравилось мне бывать в Мэндерли или нет. Наибольшее удовольствие
мне доставляли прогулки в лесу с дедушкой, а вот особняк производил гнетущее
впечатление. Слишком большой, слишком темный и очень старый. Со всех сторон
его окружали высокие деревья, отчего в комнатах стоял полумрак. В
заставленных старинной мебелью комнатах невозможно было свободно
передвигаться.
Порой мне с трудом удавалось преодолеть страх и заставить себя пройти мимо
маленького столика, я боялся ненароком задеть и уронить какую-нибудь
вычурную фарфоровую безделушку. В Мэндерли везде подстерегали опасности
такого рода, и портреты предков, висевшие на стенах, пристально следили за
тобой, чтобы ты ничего не задел и не разбил. За гобеленами тоже мог кто-то
спрятаться, и, по рассказам Беатрис, в доме водилось одно привидение — кто-
то из предков бродил по запутанным лабиринтам коридоров и мог незаметно
подкрасться к тебе. Но тому, кто осмелился бы посмотреть на него, грозила
немедленная слепота.
Особняк в Мэндерли казался мне отвратительным, безобразным, я там задыхался,
все там подавляло меня. Мать и другие жены британских офицеров в Индии,
беспрерывно обсуждавшие
дурной воздух
или
хороший
, невольно сделали меня
знатоком в этой области, и мы всей семьей очень часто в самое пекло выезжали
на север, где было значительно прохладнее, чтобы избежать изнуряющей
лихорадки и болезней, которые следовали за жарой.
И поэтому, когда Тилли, подмигивая мне, сообщала, что ее зовут в особняк де
Уинтеров, мне казалось, что я понимаю, почему они нуждаются в ее услугах. По
моим понятиям, им надо было что-то сделать с
воздухом
. Несмотря на
огромного размера окна и на то, что особняк стоял на берегу моря, там было
нечем дышать. Неудивительно, что бедная Вирджиния постоянно недомогала. Мне
казалось, что она тоже задыхается из-за спертого воздуха, напоенного тайнами
столетий. Любой на ее месте тоже заболел бы, оказавшись там. Из-за духоты я,
всякий раз оказавшись у них, звал Беатрис к морю, на берег.
В самом деле, особняк надо было
проветрить
, как повторяла Тилли. И мне
казалось, что им надо непременно впустить к себе зефир — западный
ветер, — каким я видел его на картинках дедушки. И, стоя в громадной
душной гостиной, я невольно представлял, как сюда врывается стремительный
прозрачный зефир и вырывает меня из рук грубоватого, пугавшего меня
Лайонела, которому нравилось теребить мои волосы, но еще хуже, если меня
начинала допрашивать его мать — Мегера, как называла ее Тилли.
На мое счастье, Лайонел редко оказывался дома, чаще всего он находился в
отъезде. В Мэндерли у него портилось настроение, он начинал скучать и
однажды при мне высказался, насколько его тяготит жизнь в родном доме.
Замшелые нравы, будто в болоте гниешь, — буркнул он, — делать
совершенно нечего, все время идут дожди. Нет, на следующей неделе я
собираюсь снова в Лондон — там есть с кем поиграть в карты, каждый день
получаешь приглашения на вечеринки, где подают отличную еду и вино. Советую
тебе, парнишка, избегать женских сетей, не держаться за фартук... Надеюсь,
ты когда-нибудь поймешь, что я имел в виду, верно, парень?
В таких случаях он даже подмигивал или похлопывал меня по плечу, как мужчина
мужчину. Я отвечал:
Да, сэр
, не имея понятия, о чем он говорит: какие
сети, какой фартук? Кого он имел в виду: Вирджинию или свою мать? Ни та, ни
другая не носила фартука. И я думал, что красномордый щеголь и фат Лайонел
на самом деле какой-то придурок. Мне не нравился тон, которым он
разговаривал со своей женой, — всегда грубо и презрительно, как
начальник с подчиненным. Никогда и ни при каких обстоятельствах мой отец не
позволил бы себе заговорить с моей матерью таким образом. Лайонела волновало
только собственное благополучие, и ничье больше.
Мегера была в тысячу раз умнее сына — я это сразу уловил со свойственным
детям чутьем. Она все держала в своих руках и не собиралась отходить от дел,
как сказала Тилли, всей душой сочувствовавшая несчастной миссис Лайонел из-
за того, что муж и свекровь обращались с ней подобным образом. И она бы ни
за что не хотела оказаться на месте этой бедняжки, ни за какие чайные
плантации.
Высоченного роста и громогласная, Мегера вызывала у всех трепет. Разве
только сын служил исключением, но, как известно, исключения только
подтверждают правило. У меня создавалось впечатление, что она умеет либо
резко отдавать приказания, либо обрушивается на тебя с вопросами:
Сколько
тебе лет? Почему твоя мать не подстригает тебе волосы? Ты умеешь кататься
верхом? Ты читаешь книги? Лайонел умирал от скуки, когда брал в руки книгу.
Что с тобой? Тебе надо побольше бегать. Расскажи мне про Индию — ты скучаешь
по ней? Почему? Когда вернется твой отец? Он что, болен? Все в Индии
заболевают рано или поздно. Он еще не болеет? Значит, ему пока повезло...
После чего следовала обличительная речь в адрес Индии, и, как мне казалось,
только по одной причине: эта страна находилась вне пределов ее досягаемости,
и она не имела возможности оказать какое-либо влияние на нее. Мегера не
терпела того, что не давалось ей в руки, — любую
заграницу
.
Как-то сестры Вирджинии приехали к ней в гости и пили чай в саду. Евангелина
заговорила о том, какая чудесная страна Франция, прелестная Изольда
вздохнула и сказала, что она обожает путешествовать. Мегера тотчас обозвала
их дурочками и, обведя рукой лужайку и залив, твердо проговорила:
Вы
никогда не увидите ничего красивее, чем эти места, как бы далеко ни заехали.
Так что лучше оставаться здесь
.
Евангелина, приподняв брови, окинула ее ледяным взглядом, бедная Вирджиния
вздохнула, а прелестная Изольда, отвернувшись, слегка поморщилась. Когда
старшую миссис де Уинтер позвали по каким-то делам в особняк и она ушла, все
трое рассмеялись.
— Чудовище! Как только ты выносишь ее? — спросила Изольда, тряхнув
своими кудрями.
— Моя дорогая, ты хоть осознаешь, что она настоящий монстр? —
прямо спросила Евангелина.
— Не будем об этом, — пробормотала бедная Вирджиния, посмотрев в
сторону Беатрис, рядом с которой стоял я, и добавила по-французски: — У
детей есть уши, не стоит говорить такое при них...
Я был всецело согласен с Изольдой. Мегера — настоящий монстр. Меня
раздражало, как она отзывалась об Индии. И мне кажется, она чувствовала мое
несогласие с ней и потому намеренно заводила разговор на эту тему: о том,
какая в Индии грязь, какие там болезни и нечистоплотность. Более всего она
делала упор на болезни и смотрела на меня так, словно на моей одежде
остались заразные микробы, которые я привез оттуда. Она смотрела на меня с
высоты своего роста бледно-голубыми, холодными, как лед, глазами, и мои
дивные воспоминания о сказочной Индии застывали, словно замерзали, и даже
покрывались изморозью под ее пристальным взглядом.
Тогда я начинал молиться, обращаясь к моему стремительному Зефиру, после
чего мне удавалось опустить глаза, чтобы она не могла заглянуть в их глубину
и прикоснуться к самому дорогому, что у меня имелось. Мой Зефир обладал
поразительным сходством с Изольдой, потому что, как я сейчас понимаю, я без
памяти влюбился в нее и хранил это чувство с семи до девяти лет. Более всего
меня пленяли ее длинные волнистые волосы. Войдя в дом, она первым делом
распахивала окна, двери и раздвигала тяжелые занавеси, впуская свежий
воздух, который вытеснял застоявшийся пыльный запах ковров и гобеленов.
Зефир обладал властью развеивать чары Мегеры.
Мой дедушка пытался убедить меня, что миссис де Уинтер, в сущности, неплохая
женщина и пытается сделать все как лучше, но он был святой и, как все святые
люди, видел только хорошее и не замечал плохого. В отличие от Тилли, которая
пребывала в уверенности, что старшая миссис де Уинтер — исчадие ада и
настоящий тиран и что яблоко падает недалеко от яблони, поэтому ее сынок как
кот рыскает повсюду. И я пытался представить ее сына в виде черного кота,
вынюхивающего добычу.
— Мне про него такое рассказывали, — говорила Тилли, округлив
глаза, нашей домоправительнице, миссис Тревели, которая сама служила
источником многих слухов о мистере Лайонеле, ведь она была уроженкой этих
мест.
Я придумывал самые разные предлоги, только чтобы остаться и послушать эти
россказни, и они все больше и больше занимали мое воображение. Почему-то в
этих таинственных похождениях черного кота присутствовало шерстяное одеяло.
Что кот мог делать с ним? И чем плохо это одеяло?
Что касается Мегеры, то ее допросы, независимо от моих ответов, повторялись
с завидным постоянством. Завидев меня в очередной раз, она начинала задавать
тс же самые вопросы, как бы обстоятельно я ни ответил на них в предыдущий
раз. Своего рода наказание, которое Мегера накладывала даже на меня — еще
ребенка. И ей было интересно, как долго я буду терпеть его, когда же наконец
решусь взбунтоваться.
Но мятежник из меня не получился. Вежливость и боязнь проявить неуважение к
старшим настолько глубоко въелись в мою душу, что, даже когда она доводила
меня до слез, я проливал их втайне от своих близких. Мегера мучила меня по
привычке, она со всеми разговаривала таким тоном, а еще потому, что ей все
равно удавалось что-то выуживать из моих ответов, она собирала сведения по
крохам, чтобы использовать их в нужный момент. Со мной она без труда
добивалась своей цели.
Однажды — правда, это случилось много позже, в Первую мировую войну, в 1915
году, и я до сих пор вспоминаю об этом не без стыда... Но к этой истории я
вернусь позже.
Таким образом, она оказалась намного осведомленнее обо всем, чем мне
казалось и в чем я имел возможность убедиться. Мой отец действительно
заболел, что от меня тщательно скрывали. Он подхватил лихорадку в Кашмире,
выздоровел, оказавшись в военном госпитале в Дели, но потом снова —
несколько недель спустя — занемог и умер за месяц до того, как родилась
Роза.
Целую неделю никто ничего не говорил мне о его кончине. Я чувствовал: что-то
не так, что-то произошло. И атмосфера, воцарившаяся в доме моего дедушки,
чем-то напоминала мне обстановку в Мэндерли: все переше
...Закладка в соц.сетях
