Жанр: Любовные романы
Тайна Ребекки
...конечно же, не мог не знать
о происшествии. Таинственная история наверняка осела у него в памяти, и со
временем у него появилось желание дать свой ответ. Преступление и наказание
виновных — тема, которая волнует многих.
В конце концов однажды я прямо спросил его об этом, изложив свою версию. Но
он стал отрицать все. Да, сказал он, в детстве Мэндерли притягивал его
внимание, да и как было устоять, когда в каждом, даже самом захудалом,
магазинчике округи продавались открытки с видами. Они с тетушкой жили в
отдалении, обычно снимали домик на берегу реки недалеко от старинной
церквушки в Пелинте. Несколько раз Грей подумывал о том, чтобы срисовать
старинные надписи на гробах в усыпальнице де Уинтеров, но удобного случая
так и не представилось. А поскольку они с тетушкой не относились к высшему
свету, то ничего не слышали о происшествии с Ребеккой и Максимом. Вполне
возможно, что он читал статьи, связанные с трагическими событиями в семье де
Уинтер, но они не оставили особого следа в его памяти. К тому времени ему
уже исполнилось семнадцать, и они перестали бывать в этих местах.
Грей помолчал, считая, что набросанный быстрыми мазками рисунок сиротского
детства не стоит обременять подробностями, и перевел разговор на другую
тему. Из всего рассказа я поверил только в одно: что ему хотелось
перерисовать рисунки и надписи на могильных плитах в усыпальнице. Он пронес
свое увлечение и до нынешнего времени. В любую непогоду Грей готов был
отправиться в какую-нибудь старую гробницу, чтобы расшифровать надписи. И
это детское увлечение шло рука об руку с его любовью к старым книгам и
документам. Целые дни он проводил в архивах, листал старые газеты и
наведывался в букинистические лавки.
Этот человек любил всякого рода свидетельства, ему нравилось воссоздавать
прошлое из отдельных фрагментов: церковно-приходских книг, записей о
рождении детей, свадьбах и похоронах, завещаний, из пыльных, забытых всеми
писем, дневников и записных книжек. И на мой взгляд, такого человека
непременно должен был заинтересовать Мэндерли. Почему? Да потому, что в его
истории существовал провал, пробел, который любой историк тут же загорелся
бы желанием восполнить.
Во время пожара сгорело все, что имело отношение к Мэндерли. Огонь вспыхнул
через тридцать шесть часов после окончания следствия. Пожар начался ночью и
быстро охватил все здание. Дотла сгорела изящная мебель, собранная Ребеккой,
все фамильные портреты, так пугавшие меня в детстве, и все документы.
Но имущественные договоры сохранились, потому что в тот момент хранились у
управляющего — Фрэнка Кроули. И они все были переданы в библиотеку, в
которой работал Грей. И надо сказать, что он не замедлил сразу же
ознакомиться с ними. Его интерес к этим покрытым пылью бумагам сначала
изумил меня. Мне казалось, что молодой человек не способен с таким
энтузиазмом изучать, какие суммы получали владельцы поместья от сдачи в
аренду того или иного участка земли от фермеров, какие средства находились в
обороте, а какие нет, и так далее.
Мой интерес к прошлому носил скорее романтический оттенок: кто в кого тогда
влюблялся, кто убежал из дома, чтобы тайком жениться или выйти замуж, кто с
кем враждовал и почему. По недомыслию я покровительственно относился к
исследованиям Грея: они казались такими скучными и нудными.
Я думаю, этим самым он подготавливал меня к главному. А может быть, просто
отвлекал внимание. Он незаметно начал расспросы о де Уинтерах и Карминов —
их я помнил очень хорошо еще с детства и сам собирал сведения: история этой
семьи печальна — три сына погибли во время Первой мировой войны, с их
прелестной овдовевшей матерью остались младшие дети. Один из них — Бен — был
идиотом от рождения.
Грей разузнал, что Бен облюбовал бухту неподалеку от Мэндерли и часто
проводил там время, а также то, что он умер в приюте для умалишенных. Именно
тогда он начал более подробно расспрашивать меня о людях, которые знали что-
либо о семье де Уинтер. И я объяснил этот его интерес тем, что ему надоело
листать пыльные документы и захотелось как-то освежить их рассказами
очевидцев о бедной Вирджинии, Лайонеле и Мегере, о том, каким был в детстве
Максим, как он дружил с моей сестрой Розой и как все считали, что они
непременно поженятся.
— Как раз перед Первой мировой войной? — переспрашивал он меня.
— Видимо, да, — отвечал я, задумавшись. — Но, как известно,
люди очень любят строить предположения, кто на ком женится. Так что это
чистая фантазия. Но как бы то ни было, одно время они были большими
друзьями, что меня, признаться, удивляло.
— Почему?
— Потому что Роза обожала читать, а Максима совсем не интересовали
книги. Почти все представители рода де Уинтеров были обывателями, и Максим в
этом не отличался от них. Ему нравились долгие пешие прогулки. Он любил
плавать в море, кататься верхом. Он был смелым, отважным, решительным. И в
то же время на нем лежала какая-то печать меланхолии. Наверное, это и
вызывало у Розы интерес к нему.
— К тому же Максим был очень богат. И рано или поздно должен был
унаследовать Мэндерли.
Тут я возмутился и горячо возразил:
— Чушь! Розу это вряд ли могло привлечь к нему. Потому что она была
необыкновенной девушкой. Больше всего на свете Роза мечтала поступить в
Кембридж и писать научные статьи, чего и добилась в конце концов. Теперь она
доктор Джулиан и вскоре может стать профессором. Она настоящая феминистка и
всегда смущала все семейство своими эксцентричными выходками.
— Я вижу, что вы любите ее, — заметил Грей с улыбкой. — Был
бы рад познакомиться с вашей сестрой. Интересно, согласится ли она
встретиться со мной?
Его простой вопрос заставил меня смешаться, и я поспешно ответил:
— Вряд ли. Во-первых, потому, что она переехала в колледж Гиртон и по
сию пору живет там. Во-вторых, Роза чрезвычайно рассеянна и с головой
погружена в науку. А в-третьих, она живет настоящей затворницей..
— Затворницей? В самом деле? Со слов Элли у меня создалось другое
впечатление...
— Она почти ни с кем не общается, — торопливо перебил я
его, — так что оставьте эту затею, Грей. Итак, на чем же мы с вами
остановились? Напомните мне..
— Мы говорили о Ребекке, после чего перешли к ее мужу и к тому, какой
тип женщин привлекал его... Так что мы не настолько уж далеко отошли от
темы. Но, как всегда, это кое-что прояснило.
Я внимательно посмотрел на него, но лицо Грея оставалось невозмутимым.
Сцепив пальцы, он заметил:
— Загадочная жизнь и такая же загадочная смерть. Одно бы мне хотелось
понять, полковник Джулиан...
Я указал на часы:
— Мне пора вздремнуть. Продолжим наш разговор в следующий раз. Лежать,
Баркер, лежать! Грей собирается уходить.
Мы продолжили беседу на следующий день и встречались впоследствии еще не
один раз. И постепенно я разговорился. Привычка молчать и все копить в себе
вырабатывалась в течение двадцати лет, и отказаться от нее было не так-то
легко. Порой мне казалось, что я вообще никогда не смогу говорить с кем-либо
на эту тему. Тем более что меня раздражали местные обывательницы своими
домыслами, которыми они, наверное, делились с Греем: о том, где и когда
впервые встретились Ребекка и Максимилиан де Уинтер, хотя только я знал об
этом, и больше никто. В промежутках между игрой в бридж они красочно
описывали версию, которую первым изложил репортер Эванс: что у Ребекки
имелся любовник, но кто он, осталось тайной, и что она для встречи с ним
обустроила себе домик на берегу залива, в отдалении от Мэндерли. И что ее,
несомненно, убили — либо ее пылкий любовник, либо муж, заставший ее на месте
преступления. Что тело нашли в каюте ее яхты с символическим названием
Я
вернусь
и что судно убийца вывел в залив и утопил. После чего скрылся.
Грей пересказал мне версию, изложенную Марджори Лейн — она была самой
неумной фантазеркой из всех местных кумушек. Марджори считала, что виновник
смерти Ребекки ее муж, и Макс убил ее потому, что Ребекка догадалась о том,
что он гомосексуалист и находился в связи со своим управляющим Фрэнком
Кроули. И когда она потребовала развода, муж убил ее, боясь скандала. В ее
рассказе никак не состыковывались детали, например, тот факт, что Максим и
его вторая жена спали вместе, о чем свидетельствовала горничная, которая
заправляла постели.
Рассказ просто ошеломил меня. Никогда не мог представить, что женщины
способны сочинять такие грубые и непристойные истории. И Марджори не
постеснялась говорить о таких вещах при Грее. Мне бы она никогда не посмела
даже намекнуть.
— Поговорите об этом с сестрами Бриггс, — ответил я ему. —
Они все расставят по своим местам, так как хорошо знали Максима.
Сестры Бриггс, как я и ожидал, изложили Теренсу Грею мою авторизованную
версию. Они обожали Ребекку и тут же бросились на ее защиту. Бедная женщина
узнала, что у нее неизлечимая болезнь, и, чтобы избежать мучительной смерти,
в ту же ночь одна вышла на яхте в море. Она всегда была храброй и решила
умереть быстро, а не гнить заживо. Так что следствие пришло к выводу, что
она покончила с собой и это не подлежит сомнению.
Конечно же, этот вариант сложился в их головах отчасти и без моего влияния.
Но, к сожалению, сестры Бриггс не умели подавать факты как следовало. И
многое путали, например, они считали, что диагноз подтвердил суд, хотя его
установил врач.
Я не надеялся, что более проницательный Грей примет целиком эту трактовку. И
не ошибся.
— Как странно, что Ребекка решила покончить с собой таким
образом, — заметил он. — Пробить дырку в яхте и ждать, когда она
затонет. Это уж слишком. Гораздо проще перерезать себе вены в теплой ванне
или прыгнуть со скалы. Здесь так много подходящих утесов. Неужели присяжные
ни разу не задались такими вопросами? Насколько я в курсе, они даже не знали
о том, что Ребекка была у врача и что она неизлечимо больна. Так ведь?
— Да. Вы правы.
— В таком случае вердикт, который они вынесли, выглядит неубедительно.
Не кажется ли вам вся эта история слишком странной?
— Отчасти да. Следователь пытался найти очевидцев ее смерти, но таковых
не оказалось. К тому же у Ребекки не было врагов, которые могли желать ее
смерти. И на теле не обнаружили никаких признаков насилия...
— Но тело пробыло в воде больше года, — вполне резонно возразил
Грей. — Оно успело разложиться. И кое-кто требовал дополнительного
расследования, насколько мне известно. Ведь вы в тот момент, когда
обнаружили ее тело, находились на яхте..
— Да, как местный судья, я обязан был проводить и... послушайте, Грей,
мне бы не хотелось обсуждать этот вопрос. Он до сих пор причиняет мне боль,
даже сейчас.
— Понимаю вас, — негромко проговорил Грей, но не прекратил своих
расспросов. — Вы были другом Ребекки и другом ее мужа. Но, простите
меня, я что-то не могу разобраться. Диагноз лондонского врача в какой-то
степени объяснил причины самоубийства Ребекки, но ведь множество других
вопросов остались нерешенными. Она не оставила посмертной записки. Все в ее
жизни покрыто завесой тайны. Никто ничего не знает даже об обстоятельствах
ее замужества, но у всех имеется готовое суждение. Одни настаивают, что
Ребекка — святая и убила себя. Другие, что ее убили, потому что она
грешница. Где же правда?
— Мне не хочется обсуждать это. Мы с вами говорим о женщине, которой я
всегда бесконечно восхищался.
— В таком случае просто напомню о том, что она имеет право очистить
свое имя. А это можно сделать, только если довести расследование до конца.
— Расследование уже было проведено.
— При всем моем уважении к вам, полковник Джулиан, позвольте не
согласиться с вами. Если Ребекку де Уинтер убили, убийца вышел сухим из
воды. На нее пала тень — самоубийство. Ее обвиняют в том, что она оказалась
неверной женой.
— Все это произошло двадцать лет назад, — ответил я после очень
долгой паузы. — Мне очень жаль, что с именем Ребекки связано столько
домыслов, но не в моей власти остановить эти слухи. Сейчас уже ничего нельзя
доказать. Ребекка мертва. Максима де Уинтера тоже нет на свете. Да и мне
самому уже немного осталось. Все в этом мире течет, все изменяется. Вы
молоды, Грей. Вы ничего не знаете об этих людях. И я не могу понять, почему
вас это интересует.
— Потому что мне хочется узнать правду, — ответил он
упрямо. — Меня это волнует, и мне кажется, что это должно волновать и
вас тоже.
— Уходите. Вы упрямы как мул и вывели меня из себя. Я сыт по горло всем
этим. Вы мне напомнили... — Я замолчал.
Боже мой, я едва не проговорился, но вовремя прикусил язык, Грей иной раз
напоминал мне Джонатана. Он задавал такие вопросы, которые стал бы задавать
мой сын, если бы остался жив. И в тот момент я заметил странное сходство
между ними, вызывавшее у меня подспудную тревогу. Видимо, поэтому я не сразу
смог принять Грея.
Прошла неделя после той встречи, и постепенно я вынужден был признаться, что
его слова подействовали на меня. Его вопрос оказался решающим: имеет ли для
меня значение правда? Да, конечно, имеет, если вы хотите жить в мире с самим
собой. А в моем случае — когда жить осталось не так уж много — это тем более
важно.
Во время ленча, приглядываясь к гостю, я пытался оценить его. И выставил ему
девять баллов из десяти за манеру вести себя за столом (достаточно высокая
оценка, которую, наверное, заслужили тетушка Мэй и средняя школа), семь из
десяти за манеру одеваться (рубашка выглажена, но не отутюжена как
полагается, и галстук выбран наугад), пять из десяти за умение вести беседу
(как и большинство шотландцев, он предпочитал хранить молчание) и десять из
десяти за терпение — мы уже добрались до пудинга, когда он впервые упомянул
о Мэндерли.
Я надеялся, что, пока буду выставлять ему оценки, мне попутно удастся
выяснить еще что-нибудь, но этого не произошло. Манера выставлять баллы,
которой я пользовался всю свою жизнь, смущала и меня самого. Самые обычные
пункты, ничего, что по-настоящему говорило бы о человеке. И сейчас эти
оценки не дали никаких дополнительных сведений. Они оказались бесполезными.
Погрузившись в раздумья, я не заметил, с чем был пудинг: с яблоками или с
кактусами. Меня настолько занимал вопрос — могу ли я довериться этому
молодому человеку, станет ли он моим Ватсоном или нет и займет ли он какое-
то иное место в моем доме в будущем... А потом вдруг меня осенило. Теренс
Грей — это мое сознание. Воплощенное сознание, которое сидит напротив в
костюме, купленном в магазине готовой одежды, и ест яблочный пудинг с
кремом.
Это открытие тем более поразило меня, что оно пришло в тот момент, когда
Элли и Грей обсуждали маскарад, устроенный Ребеккой в Мэндерли. Еще до того,
как Элли упомянула про костюм Каролины де Уинтер, который Ребекка
скопировала со старинного портрета.
И тут я получил возможность вмешаться:
— Такие балы становились тяжким бременем для прислуги. И больше всего о
них мог бы рассказать Фриц. Кстати, Грей, что он вам рассказал во время
вчерашней встречи?
— Фриц? Просил передать, что он очень уважает вас. Он очень просил меня
не забыть передать вам его слова.
— Уважает? — Я пристально посмотрел на Грея. — И это все, что
он просил передать мне? Больше ничего?
— Нет, — удивился Грей. — А что он мог еще передать? Может быть, я чего-то не понял.
— Нет, нет. Это не имеет значения. Ну а сейчас настала пора
прогуляться. — Я поднялся. — Элли, ради бога, оставь эти тарелки
на месте. Ими найдется кому заняться. Мы перейдем в другую комнату, чтобы
выпить кофе. Баркер! Где ты! Куда запропастилась эта чертова собака?!
И когда я уже стоял в прихожей, полностью одетый: в шляпе, шарфе, пальто и
перчатках и держал Баркера за поводок, пока Элли выводила машину из гаража,
я все же решился спросить:
— Скажите, Грей, это не вы прислали мне конверт? Этим утром? Довольно
большой, коричневого цвета?
— Нет. — Грей нахмурился. — Если бы я захотел вам что-то
послать, я бы принес конверт сам. И приложил записку...
— Ну, конечно, просто я подумал, что, быть может, вы забыли вложить
записку. Впрочем, это неважно. Забудьте об этом...
Он помог мне сойти с крыльца и добраться до автомобиля. Это была последняя
проверка: как он будет вести себя в Мэндерли. Но его ответная реакция на
вопрос удивила меня.
Когда я сообщил ему, что мне надо что-то спросить, он напрягся. Но когда я
задал вопрос, я увидел, что он ответил честно. И испытал явное облегчение.
Почему? Наверное, не любил, когда его расспрашивают. Подумал, что я хочу
задать вопрос о чем-то другом... И это его встревожило. В первый раз я
увидел, что он занервничал.
8
Элли вывела наш старенький
Моррис Оксфорд
к воротам, и я устроился в
машине с помощью Грея. Из-за моего ревматизма и слабости это выглядело как
небольшой цирковой номер, но в конце концов все закончилось довольно
благополучно. Грей сел на заднее сиденье за спиной Элли, а Баркер устроился
позади меня. Время от времени он лизал мне ухо и тяжело дышал.
День выдался хороший, и настроение мое вполне соответствовало погоде. Элли —
прекрасный водитель — вела машину легко и плавно. Мы преодолели пару холмов,
откуда открывался прекрасный вид на окрестности: на раскрашенные в разные
цвета коттеджи, дамбу, за которой расположились домики деревенских жителей и
где мог останавливаться в детстве Грей.
А по другую сторону залива, сверкающего в лучах солнца, напротив города,
раскинулись земли Мэндерли. Элли умело вписывалась в повороты,
пользовавшиеся дурной славой. Однажды Максим, вскоре после женитьбы на
Ребекке, чуть не разбился на одном из них на своем автомобиле, но, к
счастью, тогда все для него обошлось благополучно. После этого начался
довольно крутой подъем, дорога петляла вдоль излучины реки, пока не
показалась дубовая роща, затем заросли бука и, наконец, сосны, откуда
начиналась граница владений Мэндерли.
Грей всю дорогу молчал. Все внимание Элли было сосредоточено на переключении
скоростей, а я по своей привычке снова погрузился в воспоминания о прошлом.
В три пятнадцать мы достигли перекрестка, где когда-то, как я докладывал на
заседании исторического общества, стояла виселица и где собиралась публика,
привлеченная бесплатным представлением. Мы припарковались возле сторожки у
ворот Мэндерли. И я начал отыскивать — еще одно небольшое представление —
ключи, которые могли храниться в одном из моих многочисленных карманов и
которые, конечно же, оказывались в самом последнем и самом труднодоступном.
Никто не знал, что у меня хранятся ключи от ворот, и Грей дал слово, что
сохранит это в тайне. Ключи передал мне дед, который получил их от Мегеры,
наверное, для того, чтобы он имел возможность в любое время беспрепятственно
бродить в поисках бабочек по здешним лесам. Мы очень редко пользовались ими.
Обычно в домике оказывался сторож, который сам открывал нам ворота.
Несколько раз и я пускал их в ход: Ребекка, зная мою любовь к этим лесам,
предложила мне приходить, когда только вздумается. После того как пожар
уничтожил особняк, я думал, что замки на воротах сменят, но никому это не
пришло в голову, поэтому я по-прежнему мог войти внутрь, когда мне или Элли
хотелось прогуляться с Баркером в уединенном месте. В последнее время Керрит
наводняли отдыхающие, и приходилось искать места, где можно побыть в
одиночестве, к чему я привык с детства.
Но где же этот чертов ключ? В брюках? Нет. Элли вздохнула. Грей всматривался
в густую чащу леса, который стоял за воротами... Карманы пиджака тоже
пусты...
Грей подошел к покосившейся табличке, что болталась на воротах все эти
двадцать лет, ее повесил нанятый Максимом смотритель. После того как Максим
отправился в добровольное изгнание за границу, он отчитывался перед ним.
После смерти Максима, поскольку обе жены его оказались бездетными,
смотритель писал отчеты наследникам из боковых ветвей рода де Уинтеров. Кто
они? Владельцы обширных полей в Йоркшире, уютных холмов во Франции или
собственных замков в горах Шотландии, но к Мэндерли они не проявляли ни
малейшего интереса, и ни разу нога никого из них не ступала на эти земли.
Судя по всему, их вполне удовлетворяла арендная плата фермеров, которые
успешно вели свое хозяйство. А руины бывшего замка Мэндерли новых владельцев
не волновали. Агенты по продаже недвижимости, побывав здесь, поняли, что не
смогут извлечь для себя никакой выгоды. Скорее всего, они ограничивались
тем, что наведывались сюда раз или два в году, но не обращали никакого
внимания на леса и рощи, не пытались восстановить удивительной красоты сад
или сохранить остатки дома. Последний кусок сохранившейся кровли мог рухнуть
в любой момент.
Табличка, которую рассматривал Грей, сильно пострадала от времени и
непогоды, но все же еще можно было прочесть на ней:
Частная собственность.
Вход воспрещен
.
Эти слова я никогда не относил к себе лично. Как старого друга семьи, меня
радушно принимали в доме. Максим всегда зазывал в гости, Ребекку тоже
радовали мои визиты. И тут я наконец нащупал искомый ключ, который зарылся
на самое дно кармана моего пальто, которое я накинул на плечи. Издав
торжествующий возглас, я шагнул к воротам, но Грей опередил меня. Он подошел
к воротам, с усилием толкнул их, и створки со стоном и скрипом отворились.
Похоже, Грей не слишком удивился этому, но я был поражен до глубины души.
— Что за напасть? Неужто я совершил промашку? Элли, разве я...
— Нет, конечно. Мы приезжали неделю назад, я хорошо помню, потому что в
этот день мистер Грей уезжал в Лондон. И, уходя, мы закрыли ворота. Разве ты
не помнишь, папа? Ключ поворачивался с трудом, и мне пришлось помочь тебе...
Не закончив фразу, она повернулась к воротам, вглядываясь в извилистую
дорогу, и в ее взгляде проскользнуло беспокойство. Признаться, и меня
охватило какое-то дурное предчувствие. Сначала я решил, что приехал
смотритель, и если так, то мне не из-за чего волноваться. Я чувствовал себя
вправе появляться здесь, когда мне вздумается, и не собирался давать отчет
какому-нибудь хлыщу, который годится мне во внуки. Но ведь он мог не знать,
кто я такой и какое имею право ходить сюда, и в таком случае мне придется
растолковывать ему. Я замешкался, и меня начали одолевать сомнения: стоит ли
нам продолжать намеченную прогулку.
Облака закрыли солнце, и все вокруг как-то сразу померкло. И меня снова
охватил суеверный страх, который я пережил на рассвете, когда из маленького
гробика послышался тоненький настойчивый голос:
Выпусти меня. Подними
крышку — мне надо поговорить с тобой
.
Я вздрогнул, пес, застывший рядом со мной, заскулил, шерсть на его загривке
вздыбилась. Сегодня очередная годовщина смерти Ребекки, и мне стало не по
себе. А что, если сюда заявился не смотритель, который не представлял
никакой опасности, а кто-то незваный и нежеланный.
И, глядя на туннель, который образовали густые ветви над дорогой, и заросшую
травой колею, я заколебался. Но сегодня темные тени под деревьями словно бы
таили скрытую угрозу.
Я уже было собирался предложить своим спутникам отложить наш поход, но Грей
распахнул ворота пошире и подошел к нам.
— Кто-то опередил нас, и совсем недавно, — сказал он. —
Посмотрите — даже отсюда можно увидеть на дороге отпечатки колес.
Он указал на следы от протекторов в нескольких ярдах от ворот. Элли
двинулась следом за ним, чтобы убедиться в правильности его слов.
— Значит, там кто-то сейчас есть, — сказала она, немного
помедлив. — Может быть, нам лучше приехать в другой раз? Это очень
странно. До сих пор мы никогда не встречали здесь ни души...
Она вопросительно взглянула на меня, но я промолчал в ответ.
— К чему нарываться на скандал? — Элли понизила голос, словно кто-
то мог услышать ее слова. — В сущности, мы вторгаемся в частное
владение. И если нам кто-то встретится... — она повернулась к
Грею, — ...папа выйдет из себя. И без того он становится капризным и
раздражительным, когда мы приезжаем сюда. Но мне не удается отговорить его
от поездок. Ему необходимо бывать здесь. Он всегда приезжает в день смерти
Ребекки. Его и так огорчает, что вы приеха
...Закладка в соц.сетях
