Жанр: Любовные романы
Тайна Ребекки
...ечи. А миссис Дэнверс хранила все вещи Ребекки после ее
смерти, убирала ее комнату, проветривала и снова вешала в шкаф ее одежду.
Она все оставила, как было. Беатрис, насколько мне помнится, рассказывала об
этом моей матери. Но, в сущности, в том не было ничего странного, миссис
Дэнверс преклонялась перед Ребеккой, как перед божеством, и, насколько мне
помнится, знала ее с детства. Уверена, что отец успел вам рассказать о том.
— Как-то упоминал, — кивнул я. — Но все же еженедельник, ее
личные записи — это уже чересчур. Впрочем, это неважно. Продолжайте, Элли.
— И, просмотрев расписание на этот день, они обнаружили запись на прием
к доктору. Отец настоял на том, чтобы поговорили с врачом... Это был врач-
гинеколог...
История, которую я до сих пор слышал только из десятых рук, наконец-то
предстала передо мной в своем первозданном виде. И я обнаружил то, чего не
замечал прежде: что телескоп был перевернут. И надо смотреть с другого
конца: проследить их последовательность! Сначала обнаружено тело, а затем
открывается, что она назначала встречу у гинеколога.
— Ребекка и Максим прожили вместе пять лет, — продолжала
Элли, — но детей у них не было. Отсутствие наследника вызывало толки у
местных жителей. Так что, когда отец обнаружил запись на прием к врачу — и
не местному специалисту, а лондонскому, — представляете, что он подумал
в первую очередь?
— Что Ребекка ждала ребенка?
— Да. Тогда прежнее расследование выглядело бы полной нелепостью. И
поскольку выяснилось, что яхта не перевернулась, а была затоплена,
оставалось одно: ее убили. И по дороге в Лондон, думаю, мой отец не мог
избавиться от зрелища Максима, висящего в петле. — Она
помолчала. — Но это еще не все... Вы ведь понимаете, возникали
подозрения о причастности...
— Понимаю.
Я поднялся, прошелся до конца площадки и посмотрел на стоявшие на якоре
яхты. По дороге в Лондон полковник Джулиан думал о том, что на Максима
сейчас может лечь обвинение не только в убийстве жены, но и в убийстве
ребенка. Одним словом, не мог ли он убить ее, узнав, что она беременна?
Кошмарное подозрение, но оно само просилось на ум. И где тогда это
произошло? На берегу? Нет. И не на яхте. Скорее всего, в домике, где я
сегодня побывал. Я пришел к этому выводу каким-то неизъяснимым образом.
Эта сцена вдруг словно всплыла в моей памяти, словно я сам был ей
свидетелем. И мое отношение к Максиму тотчас изменилось. Я попытался убедить
себя в том, что у меня нет никаких доказательств и что это чистой воды
вымысел. Но картина продолжала стоять у меня перед глазами.
Знала ли Ребекка, чем она больна, и догадывалась ли о серьезности своего
состояния? Или новость обрушилась на нее внезапно?
— Ту ночь отец провел в Лондоне, — продолжала Элли, и я понял, что
почти не слышал ее последних слов. — Он выглядел опустошенным и
потерянным. Целый день пытался собраться с мыслями и отправился к Розе. Мне
кажется, ему хотелось поговорить с сестрой обо всем случившемся.
Темные очки повернулись в мою сторону.
— У Розы в Лондоне был дом. И до сих пор остался. Она сейчас там,
работает над очередной книгой. По воскресеньям у нее нет лекций в Кембридже.
Отец говорил вам?
Мне с огромным трудом удалось заставить себя вернуться к реальности.
— Нет. Почему-то полковнику не хотелось, чтобы я встречался с Розой. Он
уверял меня, что она ведет очень замкнутый образ жизни, чуть ли не
монашеский. Но я представляю, что такое академическая научная работа, и про
вашу тетю многие знают. Она известная личность. — Я замолчал.
— Ах да, — подхватила Элли прежним суховатым тоном, — вы ведь
тоже учились в Кембридже. Как я могла позабыть?
Я не сомневался, что она ни на секунду не забывала об этом. И злился на
себя, что допустил такую промашку. Мне не хотелось распространяться насчет
моего прошлого в Кембридже и тем более настоящего. Пришлось перевести
разговор на другие темы, мы снова заговорили о том, в каком положении
оказался отец и как ему пришлось принять решение: поставить точку в
расследовании.
— Если бы расследование проводилось в Шотландии, то и следователь, и
судья имели бы возможность прийти к заключению:
Нет доказательств
, но этот
пункт отсутствует в английском законодательстве.
— Правда? Неужели шотландские законы так сильно отличаются от
английских? — удивилась Элли. — Как бы мне хотелось узнать
Шотландию получше — я никогда не бывала там. Как и мой отец. Так что мы
совершенные невежды относительно ее обычаев. И до тех пор, пока я не
посмотрела на карту, я не понимала разницы между Пертом и Пиблом.
Она говорила с невинным видом. Пыталась поймать на удочку или просто
поддразнивала меня? И тогда, и сейчас я не могу ответить на это со всей
определенностью.
Я посмотрел на часы: пунктуальный мистер Грей не имел права опаздывать на
ленч сестер Бриггс.
Мы вернулись в дом, и я вдруг понял, что мне не хочется уходить. Мне так не
хотелось пить чай в обществе престарелых дам, хотя они мне и нравились.
Сколько людей мне пришлось опросить за это время — и все они были по крайней
мере вдвое, а то и втрое старше меня. И я начал забывать, каково это —
говорить с человеком твоего поколения. А еще я понял, что мне следовало бы
поговорить с Элли обо всем значительно раньше. Вот кого мне следовало
расспросить про Ребекку. Элли была очень внимательна и наблюдательна, и за
время разговора с ней мне не приходилось проделывать нудную работу — счищать
с правды шелуху домыслов и предубежденности.
— Сколько лет вам исполнилось, когда вы вернулись в этот дом? —
спросил я, когда мы огибали его с другой стороны по дорожке, что вела к
воротам.
— В шесть лет я впервые оказалась в Англии. — Элли сорвала
травинку и начала растирать ее между пальцев. — Я росла сначала в
Малайе, затем в Сингапуре... — Она искоса посмотрела на меня. — Но
это вряд ли вам интересно. Так что, возвращаясь к вашему вопросу, скажу, что
мне исполнилось шесть лет, когда я впервые увидела Ребекку. Она умерла,
когда мне было одиннадцать. Не смею утверждать, что я хорошо знала ее, но я
привыкла наблюдать за ней все это время. Она приходила сюда, и мы часто
бывали в Мэндерли на всех этих многочисленных приемах. Чаще всего я
приходила, когда устраивались празднества в саду. А остальные, на которые
приглашались только взрослые, мне со всеми подробностями описывала мама.
Множество людей прибывало из Лондона — большинство из них представители
богемы. Маму такие многолюдные сборища пугали, она была человеком
стеснительным, не умела себя вести с ними, но это не имеет отношения к делу.
Главное, что я видела Ребекку довольно часто. А я была наблюдательной
девочкой. И не сводила с нее глаз. Она завораживала меня.
— Почему?
— Во-первых, потому, что она была красавица. Все говорят об этом, я
знаю, что она поражала людей красотой, умом и обаянием. Но все это пустые
слова. Понять, что стоит за ними, трудно. Благодаря им возникает впечатление
легковесности. Телесная красота и светское поведение — нет, это далеко не
все. — Элли сделала нетерпеливый жест. — Словно Ребекка не думала
больше ни о чем другом, как о развлечениях и вечеринках. Но это ошибочное
впечатление. Насколько я помню, наиболее счастливой она была, когда
оказывалась на яхте или бродила по лесу со своими собаками. И что еще более
необычно — в полном одиночестве. Я помню ее именно одну. — Элли
помолчала. — Но я никого не видела красивее ни до, ни после. Забыть ее
глаза просто невозможно. Она буквально околдовывала людей, очаровывала и
захватывала в плен. Я была тогда еще девочкой, но сейчас могу представить,
какое впечатление она производила на мужчин. Они смотрели и смотрели — и
Ребекка ничего не могла с этим поделать. Мне кажется, что они даже не
слушали, что она говорит. Это сердило ее. И вызывало скуку.
— Ей не нравилось, что ею восхищались? — усомнился я. —
Большинство женщин только и мечтают об этом.
— Правда? — За темными стеклами я не видел выражения ее
глаз. — В таком случае должна сказать, что Ребекка не походила на
остальных женщин, — проговорила Элли таким тоном, словно делала мне
выговор.
Я немного растерялся. Как я уже успел заметить, Элли умела вводить людей в
смущение.
— Что вы хотите этим сказать? — решился уточнить я.
— Я хотела сказать, что ее красота могла ослепить любого. Сначала я
видела только ее обаяние. — Элли нахмурилась. — Я тоже была
очарована ею. И пыталась понять почему еще и из-за того, что мой отец
бесконечно восхищался Ребеккой. Из детского упрямства я не хотела
поддаваться ее чарам, но не смогла устоять. У нее была необычная манера
говорить.
Люди обычно не говорят того, что у них на уме, а Ребекка не умела ничего
таить. И говорила, что думает, не заботясь о том, какое это производит
впечатление. С другой стороны, она не была безразличной к тому, что
говорится, к теме разговора. Она умела шутить, была остроумной — и
достаточно жесткой, если имела дело с притворщиками. И еще мне казалось, что
она была печальной. Это состояние нельзя путать со словом
несчастной
. Это
разные вещи, ведь так?
— Это не одно и то же, — подтвердил я. — Печаль — более
продолжительное состояние, более протяженное во времени. А несчастье —
временное.
Элли не отозвалась на мою фразу, но мне показалось, что она оценила
сказанное. Мы помолчали. Легкий бриз поднял пыль на дороге.
— А вы догадывались, что ее печалило? — спросил я и тут же пожалел
о заданном вопросе. Наверное, мне не стоило так настойчиво расспрашивать про
Ребекку. Но это произошло потому, что я привык относиться к разговору с
людьми исключительно с точки зрения сбора сведений. Иной раз у них это
вызывало негодование или возмущение. У меня создалось впечатление, что я
упустил какую-то благоприятную возможность при разговоре с Элли.
— Нет. — Девушка посмотрела на часы. — Я ведь говорила, что
была еще маленькой девочкой. Лили знала ее намного лучше, чем я. Но Лили
жила в Лондоне, она там училась, мечтала стать художником, хотя мне кажется,
что самое главное заключалось в том, что ей просто хотелось уехать из
Керрита. Там были гольф-клубы, теннисные площадки, парусные гонки. Она
искала повод, чтобы вырваться отсюда. Лили снимала комнату в Челси, на Тайт-
стрит, возле реки, недалеко от лондонской квартиры Ребекки. У них даже
имелись общие друзья — художники, писатели, актеры. Но Лили уже нет на
свете...
Мы снова замолчали, а у меня как раз появилось множество вопросов, которые
хотелось задать Элли. И далеко не все из них имели отношение к теме моих
изысканий.
— Еще один вопрос, перед тем как я уйду. Показал ли вам отец ту тетрадь, которую ему прислали?
—
История Ребекки
? Да, показал. — Элли закрыла ворота и заперла
их. Ее тон изменился, и она быстро проговорила: — Прошу прощения, но мне уже
пора возвращаться домой.
— Только скажите, вы помните открытку с видом Мэндерли? Мне бы хотелось
кое-что разузнать про нее. И я знаю, кто мог бы мне помочь в этом в Лондоне.
Мне кажется, что эта открытка...
— Возможно, — холодно кивнула она, — но я не могу ничего
сказать про нее. Эту открытку мог вложить в тетрадь кто угодно. В том числе
и тот, кто отправил тетрадь отцу.
— У меня сложилось другое впечатление, — возразил я. —
Штемпель на открытке очень старый. Скажите, Элли, у вас не возникало
впечатления, что Ребекка имела какое-то отношение к Мэндерли? Быть может,
она бывала ребенком в этих краях?
— Как и вы? — Темные очки повернулись в мою сторону. — Нет, я
об этом не думала.
Сейчас я не сомневался, что каким-то образом обидел ее. Но, несмотря на это,
продолжал настаивать:
— Но, быть может, вы слышали предположения, откуда она приехала? Ведь
кто-то мог обсуждать это, а вдруг вы случайно запомнили, откуда она родом?
Кто ее родители?
— Я никогда не слышала. И вам нет смысла допытываться. Ребекка терпеть
не могла, когда расспрашивали о ее жизни. А сейчас мне действительно надо
идти. Заходите вечером, если надумаете повидаться с отцом. Я знаю, что он
будет рад поговорить с вами.
Она повернулась и быстро пошла к дому. Чем-то я невольно огорчил ее. Только
сейчас я осознал, что ничего не рассказал ей о том, как ходил к домику на
берегу, где увидел венок, и пожалел, что умолчал об этом. Элли описала мне
Ребекку так, как никто еще до сих пор не описывал. И я мог бы заранее
догадаться о том, что может задеть Элли.
По дороге к коттеджу сестер Бриггс я продолжал думать о том, кто мог
положить у порога домика венок из азалий. Бывший любовник или тот, кто мог
бы им стать? А потом переключился на Элли, на книгу, которую она читала, и
обнаружил, что прошел целую милю, ничего не замечая вокруг, и что я уже стою
перед дверьми. Сестры Бриггс встретили меня радостными возгласами:
— Дорогой мистер Грей! Как мы рады вас видеть, проходите! Вы сейчас от
полковника? Как Артур? И как наша дорогая Элли?
— Мы только что вернулись из церкви. Какая была чудесная служба! И
пастор пришел к нам на ленч. Дорогой пастор, это мистер Грей, о котором мы
вам рассказывали... Да, это наш новый сосед, наш местный историк! А сейчас,
если вы позволите, я ненадолго удалюсь на кухню. Джоселин, дорогая, побудь с
гостями.
— Конечно! Мистер Грей, позвольте угостить вас нашей настойкой...
Пастор, к моему удивлению, сказал, что с удовольствием отведает напиток. И я
понял, что не имею права отказываться, и, взяв бокал, мысленно накинул на
плечи моего Теренса Грея ученую мантию.
13
Сестры Бриггс были в восторге от службы и еще больше от проповеди и чуть ли
не хором процитировали мне ее главную мысль:
Отпускай хлеб твой по водам,
потому что по прошествии многих дней опять найдешь его
. Она представлялась
им очень значительной и глубокой. Проповедь на эту тему я очень хорошо
помнил с детства. По субботам нас водили в церковь три раза, и тема
добывания хлеба насущного звучала довольно часто. Но вечно голодные сироты
воспринимали слова из Библии превратно. Мы думали не о переносном, а о
реальном значении слова. Поэтому я промолчал. Пастор не стал допытываться,
почему я пропустил службу, наверное, сестры успели предупредить его, что я
пресвитерианец, и ближайшая от нас церковь находилась милях в трех отсюда.
Пастор, только недавно получивший сюда назначение, выглядел дружелюбным. Он
сказал, что слышал про мой интерес к старине и готов, будь на то мое
желание, свозить меня в Мэндерли и показать средневековую церковь, где есть
очень интересные надгробия и откуда с колокольни открывается прекрасный вид
на город. И тамошняя усыпальница, конечно, заслуживает внимания
исследователя: она очень интересна с точки зрения архитектуры и намного
старее главного церковного здания. Теренс Грей вежливо ответил, что будет
рад побывать там.
С кухни в этот момент чем-то сильно запахло, и сестры Бриггс покинули нас.
Пастор посмотрел на меня поверх бокала.
— Что это? — спросил он.
Я объяснил, что, наверное, сестры приобрели эту наливку на черном рынке.
— Дорогой полковник купил ее и для нас тоже, — объяснила Элинор,
успевшая к тому моменту вернуться и захватившая только конец фразы. — У
Роберта Лейна. Когда-то, в молодости, Роберт служил ливрейным лакеем в
Мэндерли, а сейчас он и его жена открыли несколько сомнительных заведений в
Трегарроне. Его жена — в девичестве Манак. Это семейство с незапамятных
времен занималось контрабандой. Мы сомневались: ведь это незаконно, но
полковник убедил нас. И теперь у нас есть выпивка. Позвольте добавить вам
еще немного...
В устах полковника эта версия выглядела несколько иначе.
Наконец сестры Бриггс закончили все хлопоты и провели нас в столовую. Все
комнаты в их домике были обставлены с большим вкусом, а из окон открывался
красивый вид на гавань. Сестры переехали в этот дом лет двадцать пять тому
назад, но выросли они в другом доме, который сейчас отдали под дом
престарелых — тот самый, где сейчас находился Фриц и куда я намеревался
зайти после обеда.
Их отец, сэр Джошуа Бриггс, слыл судостроительным магнатом и был родом не из
этих мест, в отличие от их матери — Евангелины, известной своей красотой,
урожденной Грен-вил. Их тетушка Вирджиния была матерью Максима де Уинтера.
После смерти отца обнаружились крупные долги, и все наследство ушло на их
покрытие. Сестры неожиданно для себя оказались в весьма стесненных
обстоятельствах.
Этот коттедж по настоянию Ребекки им сдали внаем владельцы Мэндерли в самый
критический момент их жизни. Маленький коттедж был не в состоянии вместить
все, что досталось сестрам из отчего дома. И в результате в столовой
размером всего лишь десять на восемь футов помещались стол и кресла красного
дерева Георгианской эпохи, буфет того же времени и шкаф для вина, похожий на
саркофаг. На стенах висели картины, включая портрет юной Евангелины Гренвил
в полный рост, написанный маслом, две небольшие пастели ее сестер Вирджинии
и Изольды, несколько громадных картин — морских видов, — которые к
нынешнему времени потемнели и корабли на них стали почти неразличимы.
Мне очень нравились и сестры Бриггс, и их дом, но там все время надо было
соблюдать осторожность, вытягивая ноги под столом, чтобы не удариться об
очередную завитушку. А кроме того, надо было постоянно делать вид, как и в
доме полковника, что на кухне есть невидимый повар и невидимые служанки,
которые накрывают стол к приходу гостей.
Ни одна из сестер готовить, конечно же, не умела. Их не учили этому, их
готовили к благополучному замужеству. Старшая из них — Элинор, повыше ростом
и более проницательная, — в юности имела какие-то виды на полковника
Джулиана... А жених Джоселин — более пухленькой и более наивной — погиб в
окопах. Обе сестры всю свою нерастраченную любовь вкладывали в садик —
действительно ухоженный и изысканный. А теперь обратили свой пыл на меня.
Но, к сожалению, их воспоминания о Мэндерли, уходившие в те же годы, что и
воспоминания Джулиана, были слишком ненадежными.
За едой — либо переваренной, либо недожаренной — мы разговаривали на
отвлеченные темы. За пудингом, промазанным неровным слоем джема, мне удалось
незаметно повернуть разговор к Мэндерли. Сестры заговорили о костюмах, в
которых появлялась Ребекка на своих балах-маскарадах и тех, в какие
предпочитали наряжаться гости. Как выяснилось, Максим всегда отказывался
надевать маскарадные костюмы, он выходил в обычном смокинге. Полковник
Джулиан, боявшийся выглядеть глупо, каждый год надевал один и тот же костюм:
Оливера Кромвеля — лорда-защитника, тем самым выказывая преданность Ребекке,
и я не мог не отметить этот факт. Сестры несколько лет подряд надевали
костюмы Клеопатры и королевы Шебы, но на последнем — за год до смерти
Ребекки — они выбрали другие. Джоселин — костюм Медузы, а Элинор появилась в
оранжевом платье Нелл Гвин.
— А в чем выходила Ребекка? — словно бы невзначай спросил я.
И сестры принялись распутывать бесконечную нить воспоминаний.
— Ах да, — спохватилась вдруг Джоселин, — четыре бала-
маскарада шли один за другим. На первом она появилась в наряде французской
аристократки, готовой взойти на гильотину, — всех поразил ее выбор. На
следующий год она выбрала наряд пажа времен Елизаветы — очень милый. Она
выглядела, как прелестный молодой человек того времени. И я сказала Ребекке,
что, окажись здесь Шекспир, он бы непременно посвятил ей сонет... А что она
сшила для третьего?
— Нет, ты все перепутала, — возразила Элинор. — Она
нарядилась в костюм героини из
Двенадцатой ночи
или принцессы из
Ричарда
III
. Забыла, что именно, но это был явно Шекспир. На другом балу она
остановилась на греческом. Медея? Нет! Ифигения? Не помню точно, но на ней
была тога...
— Тогу носили римлянки, а на ней был хитон.
— Ладно, хитон. И венок из свежих цветов на голове. Я не выдержал:
— Венок? Из каких цветов? Вы не помните?
— У нее были такие дивные волосы — до того, как она их остригла. Розы!
Потому что бал проходил в июне. На ней было белое платье, а ее темные волосы
украшал венок из винно-красных роз с таким сильным ароматом...
— А затем, на последнем маскараде, перед ее смертью, — перебила
сестру Джоселин, — Ребекка нарядилась Каролиной де Уинтер. Все
говорили, что она никогда не была более привлекательной, чем тогда, только
слишком худенькой. Мы ведь не знали, что она уже была тяжело больна, и никто
не знал о том. Все гадали, какой диетой ей удается добиться такой талии...
— Это ты гадала, дорогая. Тогда ты сильно располнела. Но Ребекка и в
самом деле выглядела тоненькой, как прутик. Впрочем, она всегда отличалась
хрупкостью.
— Ни жиринки. Я всегда ей завидовала.
— И мы обе заметили, какая она изможденная. Но костюм имел грандиозный
успех. Но вот что странно! Ребекка скопировала его с портрета знаменитого
художника из галереи Мэндерли, который висел перед главным входом на
парадную лестницу. Каждая деталь костюма была тщательно продумана — все
совпадало до мельчайших подробностей. К сожалению, она не предупредила, кем
собирается нарядиться... Максим остался недоволен ее выбором. Мне кажется...
— Элинор, ты выбираешь не те выражения! Да он просто пришел в ярость. И
когда я сказала ему, как сегодня чудесно выглядела Ребекка, он едва сумел
сдержать себя. Боюсь, что он был не в настроении...
— Ну, конечно, Каролина считалась несравненной красавицей, к тому же
она прямая родственница Максима, так что вроде бы оснований для недовольства
не могло быть. Но на самом деле это дерзкий выбор. Максим счел его
вызовом...
— Дерзкий? — переспросил пастор.
Я не переспрашивал, поскольку знал историю Каролины де Уинтер. И
догадывался, почему сестры Бриггс сочли костюм вызывающим.
— К сожалению, Каролина, как и ее брат Ральф, пользовалась дурной
славой, — ответила Джоселин и искоса посмотрела на свою младшую
сестру. — У нее был жених — видный политик из вигов, не так ли, Элинор?
Но перед замужеством Каролины разразился ужасный скандал, нечто из ряда вон
выходящее...
— Мы, разумеется, не собираемся обсуждать это происшествие, —
добавила Элинор. — Я не помню всех подробностей, как и Джоселин.
Наверное, только Артур знает — у него поразительная память...
Конечно, полковник знал и еще в первые дни нашего знакомства пересказал
скандальную историю. Портрет Каролины был написан по заказу ее брата —
известного распутника. И белое платье незамужней Каролины, в котором
запечатлел ее художник, подчеркивало расплывшуюся фигуру. Как утверждала
молва, вина за то лежала на ее брате, к которому юная Каролина испытывала
отнюдь не сестринские чувства. Впрочем, она испытывала влечение ко всем
привлекательным мужчинам в округе Мэндерли. По одним преданиям, когда
художник спросил Ральфа:
В каком виде я должен запечатлеть вашу сестру?
—
тот ответил:
Потаскухой, какой она и является. Это же настоящая кобыла
. По
другой, более привлекательной версии — торжественно произнес:
Как мою самую
великую любовь и мое величайшее проклятие
.
Странный выбор костюма для бала-маскарада. Как я заметил — это было
свойственно полковнику, — он рассказал мне, так сказать, предысторию,
но упустил то, что касалось современности. Я смотрел на сестер Бриггс и
думал, как они будут выкручиваться, поскольку говорить подобные вещи у них
за столом было неприлично. Джоселин, как мне казалось, скорее была готова
поведать миру о давнем прошлом, чем ее сестра.
— Все это пустые россказни, — бросила Элинор.
— Напрасно ты не веришь, — настаивала на своем ее сестра. &
...Закладка в соц.сетях
