Жанр: Любовные романы
Дестини
...а она подглядывала за мальчиками Тэннеров у
бочажка.
А это было странно. Потому что майор Калверт, хотя и был мужчиной, выглядел
очень красивым и очень чистым. Так почему же она почувствовала себя совсем
так же, как когда глядела на грязные мешочки, про которые ей было запрещено
упоминать?
Она быстро поднялась со ступеньки. Об этом не надо думать. Это гадко, и мама
может заметить, что она вела себя плохо. Она замахала руками, охваченная
внезапной радостью, что у нее есть тайна, и радуясь, что вернулась мама.
— Посмотри, — сказала она. — Я сделала тебе английский сад.
Самое лучшее время было после ужина. Элен очень его любила. Свет становился
мягче, воздух прохладнее, ситцевые занавески на открытом окне колыхались от
ветерка, а снаружи цвиркали цикады. И мама принадлежала ей одной, и они
занимались особыми уроками, которые были совсем не похожи на обычные уроки,
а казались игрой, в которую она умела играть очень-очень хорошо.
А этот вечер оказался еще и особенным. Потому что мама вернулась с сюрпризом
— пакетом в оберточной бумаге, который сразу спрятала в спальне, но Элен
увидела по ее глазам, что ей весело. И мама сказала, что позволит ей
посмотреть потом. Если она будет стараться, когда они займутся уроками.
Но сначала был
детский ужин
, как говорила мама. Она в этом была очень
строга: дневная еда называлась
второй завтрак
, а вовсе не
обед
, как
говорили дети Тэннеров, потому что были маленькими невеждами. Потом чай в
пять часов, который никогда не сервируют за обеденным столом, а только в
гостиной, если она у вас есть. У них гостиной не было, и они только делали
вид. Потом был ужин, а когда она вырастет, вместо него будет обед, который
подают в восемь.
Поужинали они крутыми яйцами и намазанными маслом тонкими-претонкими
ломтиками белого хлеба с обрезанной корочкой. Ничего жареного они никогда не
ели. Мама говорила, что жареная еда — вульгарна и от нее портится цвет лица.
А в заключение кусочек сыра и фрукты. Но с фруктами было трудно, потому что
есть их полагалось с помощью ножа и вилки, а чистить апельсины надо было
одним способом, а яблоки совсем другим, так что иногда Элен путала, а мама
хмурилась.
После ужина мама включила радио, и они слушали последние известия, очень
скучные, думала Элен. Только войне во всяких местах, про которые она никогда
прежде, кроме Кореи, и не слышала. А потом, когда посуда была вымыта, потом
начиналось самое интересное. Уроки.
На этот раз ей было задано поставить прибор на покрытом клеенкой столе,
правильно положив ножи, вилки и ложки. Получилось не очень красиво, но мама
не сердилась, потому что все они были одной величины, а не разные, как
полагается, но раскладывать их следовало по правилам.
Кончив, Элен взобралась на стул с подушкой и чинно ждала. Спина прямая,
локти прижаты к бокам, потому что на банкете или званом обеде ратопыривать
локти нельзя — слишком мало места. Мама улыбнулась.
— Хорошо. Ну, сегодня ты съешь немного супа — пожалуй, бульона.
Консоме, помнишь? Затем рыба — филе трески или чуть-чуть тюрбо. Затем жаркое
— цыпленок, или мясо, или дичь. Естественно, к нему будут поданы овощи,
которыми обедающих обносят. С какой стороны от тебя остановится слуга?
— Слева, мама.
— Хорошо. Теперь ножи и вилки — в каком порядке ты будешь их брать?
— От внешних к внутренним, мама.
— Хорошо. Ну а булочки, вообще хлеб?
— Отламывать по кусочку, мама. Пальцами. Ножом не резать, он для масла.
— Отлично. Ну а рюмки?
Элен посмотрела на три выстроенных в ряд граненых стакана.
— Как с ножами и вилками. От внешней к внутренней. Даже если рюмку
наполнят еще раз, никогда не пить больше трех, и прихлебывать понемножку и
не торопясь... Пальцы, — она улыбнулась до ушей, — держать все на
ножке, не оттопыривать!
— Хорошо. — Ее мать вздохнула. — Три рюмки это не правило, ты
понимаешь... Но предусмотрительность не мешает. Ну-у... Что могут подать
после жаркого?
— Пудинг, мама.
— Пудинг, совершенно верно. На десерт. Этим словом обозначаются фрукты
и орехи, которые подаются в заключение. И ни в коем случае не
сладкое
. Ну
а теперь... — Она указала на стеклянные перечницу и солонку в центре
клеенки, покрывавшей дощатый стол. — Что это?
— Соль и перец, мама. А иногда еще и горчица. — Она подняла
голову, гордясь своими познаниями. — Мы не говорим
судок
, но, если
кто-то скажет так, мы все равно передадим и не улыбнемся.
— Отлично. Ну а это? — Она указала на квадрат, отрезанный от
бумажного полотенца, который лежал возле тарелки Элен.
— Это салфетка.
— А так как мы дошли до пудинга, где ей следовало находиться уже
довольно давно? Элен прижала ладошку к губам.
— Ой! Я забыла. У меня на коленях, мама.
— Как и твои руки, если не ошибаюсь.
Упрек был очень мягким. Руки Элен тотчас нырнули под стол.
— Очень хорошо. И последнее. Ты съела свой апельсин — естественно, как
полагается, не уронив кожуру под стол, но пока забудем про это. Что
произойдет дальше?
— Ну... — Элен нерешительно помолчала. — Мы немножко поговорим, и
я должна обращаться к соседу и справа, и слева, а не позволять, чтобы меня
мо... мопо...
— Монополизировали. Очень хорошо. Продолжай.
— И я должна следить, когда хозяйка дома подаст знак. Она может
перехватить мой взгляд или положить салфетку, но я должна быть уже готова.
Тут она встанет, и все остальные женщины встанут, и мы следом за ней выйдем
из столовой. А мужчины останутся и будут пить портвейн. И рассказывать
смешные истории...
— Да-да. — Ее мать встала. — Что делают они, тебя не
касается. И в любом случае... — Она помолчала с некоторой
растерянностью. — Возможно, этот обычай уже не соблюдается строго. Я
точно не знаю. После войны, видишь ли... Теперь все не так официально, ну, и
я уехала так давно... — Ее голос замер. — Тем не менее знать его не
помешает.
— Да, мама. — Элен поколебалась, поглядывая на ее лицо. — Как
я отвечала? Хорошо?
— Очень хорошо, моя радость. Можешь выйти из-за стола.
Элен соскользнула с подушки и подбежала к матери.
Та сидела в их единственном кресле. Элен думала, что оно очень безобразное —
желтые деревянные ножки, засаленная красная обивка. Но мама задрапировала
его красивой старинной шалью, которую привезла из Англии. Когда Элен
забралась к ней на колени и прижалась головой к ее плечу, мама откинулась на
шаль и закрыла глаза. Элен подняла лицо и внимательно ее оглядела.
Мама очень красивая, думала она. Очень худая, но ведь у них часто мало еды,
особенно когда Касси Уайет долго не платит ей, как иногда случается. От нее
всегда пахнет чистотой и цветами, и она всегда следит за своим лицом, а
волосы на ночь накручивает. Никто тут не выглядит, как мама. У нее были
мягкие каштановые волосы, которые она стригла сама, и они красиво вились.
Она была бледной и никогда не сидела на солнце, чтобы оно не обожгло ей
кожу. Брови она выщипывала, оставляя два тонких полумесяца, а глаза у нее
были большие и широко расставленные, как у самой Элен. Они были фиалковые,
чем и объясняется ее имя Вайолет, что значит фиалка. И полностью ее зовут
Вайолет Дженнифер Фортескью. То есть звали, когда она в Англии играла на
сцене. А тут она Крейг, миссис Крейг, потому что это фамилия папы. И Элен
тоже Элен Крейг. Фамилия Крейг не очень нравилась Элен. Быть Элен Фортескью
было бы гораздо приятнее, и, когда она вырастет, так и будет. Она станет
играть на сцене, как мама, и выберет фамилию, какую захочет. А может, и в
кино — в кинофильмах, как говорит мама. В Селме было кино, и мама иногда
брала ее туда, если она вела себя хорошо. Фильмы Элен очень нравились, и в
кино она сидела тихо, как мышка. Она думала, что мама похожа на Кэрол
Ломбард, но только Кэрол Ломбард красилась под пепельную блондинку, а у мамы
волосы были настоящего цвета.
У мамы была сестра Элизабет, и мама каждое Рождество посылала ей открытку, и
иногда Элизабет тоже присылала открытку. Их папа и мама умерли, вот почему
им сложно вернуться в Англию. Где они будут там жить? — А не могли бы
мы жить с Элизабет? Ну, сначала? — спросила Элен.
Но мама покачала головой. Они с Элизабет не очень ладили, сказала она.
Элизабет была старше и всегда злилась на нее, потому что она была любимицей
их папы. Один раз он взял Вайолет в Париж, только ее одну, и они чудесно
провели время, потому что Париж самый прекрасный город в мире, даже
прекраснее Лондона. Когда они вернулись, Элизабет злилась и дулась просто
ужасно. Она все еще живет в доме в Девоншире, где они выросли, хотя она не
вышла замуж, и живет совсем одна, и дом для нее слишком велик. А они туда
вернуться не могут, говорила мама, — Элизабет не хочет, а кроме того,
маме там будет слишком грустно из-за воспоминаний.
— Элизабет мне завидует, — сказала мама. — Я вышла замуж, а
она так и осталась на полке.
Элен вздохнула. Она знала, что означало это выражение. Оно означало, что
Элизабет осталась старой девой, а это ужасная судьба, самая ужасная, какая
только может постигнуть женщину. Это значит, что ты не нравишься мужчинам;
это значит, что ты некрасивая и неинтересная и должна доживать жизнь в углу
полки, точно банка из-под джема. От таких мыслей Элен иногда очень пугалась:
а что, если так будет и с ней?
Но ведь замужество тоже выглядело не таким уж хорошим. Миссис Калверт
замужем, а кажется сердитой и несчастной. Миссис Тэннер замужем, а ее муж
пьет и избивает ее. Мама вышла замуж и говорит об этом очень редко, а когда
говорит, то плачет.
Элен очень хотелось узнать, была ли мама влюблена в папу, — ведь так
полагалось, уж это-то она знала. Сначала ты влюбляешься, а потом мужчина
просит тебя выйти за него замуж, и тогда он тебя любит и всегда тебя лелеет.
Только иногда так не получается, и ей хотелось узнать почему. Мама ничего не
объясняла. Сказала только, что была война, а она была совсем молоденькой,
что это был военный брак. А потом сразу заговорила о другом. Замуж она вышла
без белого наряда и без фаты — это Элен все-таки выяснила. Опять из-за
войны, сказала мама. А Элен подумала, что, наверное, из-за этого все и пошло
не так: мама женилась не как полагается — не в подвенечном платье, а в
костюме, и не в церкви, а в какой-то регистратуре. Начало очень плохое,
думала Элен. Когда она будет жениться, то не наделает таких ошибок.
Она часто хотела расспросить маму поподробней о том, как женятся, и о папе
тоже, потому что он ее очень интересовал. Но мама сердилась, когда она
задавала эти вопросы, а сегодня вид у нее был усталый и немножко тревожный,
словно ее что-то волновало. А потому Элен, свернувшись клубочком у нее на
коленях, задавала только такие вопросы, какие маме нравились. Про то, как
мама жила, когда была маленькой, про ее дом, про платья и про то, как она
ездила в гости, — и про то, как она, когда ей исполнилось девятнадцать
лет, убежала из дома, чтобы стать актрисой. Элен уже сто раз слышала все
ответы, но все равно ей нравилось их слушать. Мама говорила сначала
медленно, и надо было ее упрашивать, а потом мало-помалу ее фиалковые глаза
все больше блестели на щеках появлялись два ярких пятна, и она уже говорила
очень быстро, так что слова перемешивались.
Белый атлас и лисьи боа, шампанское на завтрак и место, которое называлось
кафе
Ройал
, в которое чуть было не угодила бомба в тот вечер, когда мама
танцевала там. Вечеринки, которые начинались в театральных уборных и
продолжались до утра. Мужчины в смокингах, а иногда и во фраках. Очень умный
мужчина, который носил шелковый халат и играл на рояле, и пел остроумные
куплеты. Косметика Лейкнера и Макса Фактора в маленьких жирных тюбиках с
номерами — у мамы еще сохранилось их несколько. Цветы. Когда мама ужинала в
гостях, она всегда прикалывала к платью розу. У нее было много поклонников,
а ее любимое платье, которого у нее больше нет, было из сиреневого шелка и
оттеняло цвет ее глаз. Автомобили —
Даймлеры
с кожаными сиденьями. И песни
— много-много песен. Мама иногда пела их ей, стоя посреди комнатки, —
глаза у нее блестели, щеки горели, лампочка озаряла ее волосы. Любимая ее
песня была про сирень.
И она пела ее очень красиво высоким серебристым голосом, а когда кончала,
Элен хлопала в ладоши, а мама делала реверанс и смеялась. Один раз Элен
спросила:
Мама, а что такое сирень?
И мама ответила, что это цветы — белые
или лиловые, и пахнут они весной и Англией, и садовник майора Калверта
выращивает их в большом доме.
Тут мама вдруг замолчала и заплакала. А потом сказала, что жизнь актрисы
бывает очень трудной. Люди не относятся к тебе серьезно.
В этот вечер мама не пела и отвечала на вопросы Элен очень быстро, словно
из-за чего-то тревожилась. Может быть, из-за денег.
А потому Элен помолчала, потом сжала мамину руку и напомнила про сюрприз.
— Ах, да! Сюрприз...
Мама медленно встала, взяла Элен за руку и отвела в спальню. На маминой
кровати стояла коричневая картонка.
Мама очень осторожно развязала веревочку и подняла крышку. Элен от волнения
сжала кулачки, глядя во все глаза.
Очень осторожно, поглаживая материю, расправляя складки, мама вынула из
картонки платье. Она на минуту приложила его к себе и вздохнула. Потом
бережно расстелила на кровати. Элен уставилась на платье — она уловила
счастье в глазах матери и боялась сказать хоть что-нибудь.
Платье было из какой-то шелковистой материи. Серое с белым, словно
смазанным, узором, который Элен не понравился. У платья был широкий
воротник, подкладные плечики и поясок из такой же материи, застегивающийся
на талии. На краю воротника чернело круглое пятнышко.
Некоторое время обе молча смотрели на платье, а потом ее мать внезапно
наклонилась и потрогала материю. Разгладила воротник.
— Видишь, Элен? Да посмотри же! Бергдорф Гудман. Вот тут, на ярлычке.
Это чудесный магазин, Элен. На Пятой авеню. Для избранных. Ужасно дорогой.
Чистый шелк. Погляди! Потрогай! Чудесно, правда? — На мгновение она
спрятала лицо в складках юбки. — Чистый шелк. Я не прикасалась к
шелковому платью, не надевала шелка вот уже... — Она замолчала и нервно
усмехнулась. — Очень долгое время.
Элен уставилась на платье. И судорожно сглотнула.
— На нем пятно, мамочка, посмотри. Вот тут — на воротнике. Оно грязное!
Не новое!
Ее мать резко обернулась, фиалковые глаза сверкнули:
— Конечно, не новое. По-твоему, я могу купить себе такое платье? Да его
не купить и за... за все, что Касси Уайет мне заплатит за год... — Она
повысила голос, но что-то вдруг заставило ее изменить тон. Она встретила
взгляд Элен, и ее глаза опустились, а потом вновь поднялись, полные мольбы.
— Оно же красивое, Элен, разве ты не видишь? Я знаю, знаю, оно очень
простое, но по-настоящему красивые вещи часто такие, запомни это. Ну, и
конечно, его носили. Вот пятнышко, но пустячное. Я его выведу, ты увидишь. И
оно мне велико — вот посмотри. Миссис Калверт выше меня, и мне придется его
ушить. И она шире в бедрах — видишь? Вот тут я немножко уберу, самую
чуточку, но и от нижнего края останется немножко материи — два-три кусочка.
И я подумала, что мы сможем сшить Кукле новое платье. Настоящее, для гостей,
и...
— Это платье миссис Калверт? — Элен смотрела на мать и увидела,
как краска залила бледные щеки. — Она дала его тебе? Как бедной? Как
Тэннерам?
— Вовсе не как Тэннерам! — Губы ее матери сжались в жесткую линию,
она выпрямилась. У нее тряслись руки.
— Это платье, только и всего. Красивое платье. И совсем не ношенное.
Миссис Калверт решила его выбросить и...
— Тебе его дала миссис Калверт?
Что-то заставило ее повторить вопрос: она не могла удержаться. Сердце у нее
вдруг сжалось в болезненный комочек, и она уже знала, каким-то образом знала
еще до того, как ее мать опустила глаза, до того, как она отвернулась, до
того, как ответила.
— Нет. — Она нагнулась и начала складывать платье. — Не она.
А майор Калверт. Платье собирались выбросить с еще многими вещами. Но он его
увидел и спас. Для меня. Потому что подумал, что оно мне понравится. Потому
что подумал, что оно будет мне к лицу. Так и есть! — Она с силой
опустила крышку. — Ты не понимаешь. Ты же никогда не видела хороших
платьев. Погоди, вот я его надену, и тогда ты увидишь...
Мама сердилась, Элен это чувствовала. Сердилась и огорчалась. Словно по
комнате носился гадкий сквозняк и закружил маму — она рассовывала вещи,
гремела ящиками комода, говорила, чтобы Элен поторопилась, побыстрее
принесла воду и ложилась спать. Она же маленькая, еще и семи нет, и ей давно
пора в постель...
Элен молча умылась, разделась и забралась на свою узкую кровать. Тогда мама
подошла, и села рядом, и взяла ее за руку, и Элен поняла, что она просит
прощения, и они ни о чем не говорили.
Наконец мама встала и немного попятилась. Элен подумала, что она сейчас
выйдет и закроет за собой дверь, но она осталась стоять там.
— Элен... — сказала она потом. — Ты не спишь? Ты знаешь, что
завтра воскресенье?
Элен зевнула и забралась поглубже под тонкое шершавое одеяло. Конечно,
завтра воскресенье, она это знала. По воскресеньям мама стирала, а потом они
шли вместе гулять по берегу ручья.
— Я... мне нужно будет уйти, Элен. Ненадолго. Совсем на немножко. Днем.
— Но мы же днем ходим гулять! — Элен села на постели.
Мама вздохнула.
— Я знаю, деточка. Но завтра не пойдем, хорошо? Маме надо уйти. Ей...
ей надо повидать одну знакомую.
У Элен округлились глаза.
— Знакомую? А мне можно с тобой? Какую знакомую? А я ее знаю?
— Нет, нет! — Ее мать ласково заворковала. — И завтра тебе
нельзя пойти со мной. Может, как-нибудь в другой раз. Если ты будешь
умницей. А гулять мы пойдем. Как только мама вернется — пойдем, как всегда.
Элен заплакала. Она не знала почему и не могла остановиться. Знала она
только одно: вдруг все стало плохо. Сначала сюрприз, и вовсе не приятный, а
очень гадкий. А теперь — это. Слезы текли по ее лицу и капали на одеяло.
— Ах, Элен... — Ее мать подбежала к ней и крепко ее обняла. Слишком
крепко. Лицо Элен прижималось к худенькому плечу матери, и она чувствовала,
что мама внутри вся натянута — жесткая, проволочная, словно сама вот-вот
заплачет.
— Деточка моя, не плачь! Ну, не будь глупенькой. Ты устала, вот и все.
И ты еще очень маленькая, и... — Мама замолчала и вдруг рывком отодвинулась.
И голос ее стал таким странным — не тихим и ласковым, как всегда, а тонким и
прерывистым.
— Мне тридцать один, Элен. Тридцать один год. Это немного. Это еще
молодость. Я еще молода. И... Маме нужны друзья, деточка. Они всем нужны. Ты
же не хочешь, чтобы мама была одинокой... не имела друзей... ведь не хочешь?
Элен внимательно на нее посмотрела. Ее слезы перестали капать так же
внезапно, как хлынули. Но мама не увидела — она отвернулась.
— Нет, — сказала наконец Элен, и мама вздохнула.
Она нагнулась, поцеловала Элен в лоб и снова уложила под одеяло. Потом
погасила лампочку и пошла к двери.
— Мамочка?
— Что, детка?
— А ты наденешь к этой знакомой свое новое платье? Наступила тишина, а
потом ее мать тихо засмеялась.
— Может быть, — сказала она. — Очень может быть! Голос у нее
стал почти веселым. Потом она закрыла дверь.
И она надела новое платье. Наверное, она почти до утра перешивала его,
чистила и гладила, потому что, когда она его надела, оно было ей совсем
впору, а пятно исчезло. Она надела его и долго смотрела на себя в треснутое
старое зеркало в спальне. Потом засмеялась, захлопала в ладоши и
закружилась.
— Видишь, радость моя? Красивое, правда? Как мама и сказала?
Элен выпятила губу и молча на нее смотрела. Мама успела вымыть и волосы —
они блестели в солнечном свете; лицо она подкрасила тоже очень тщательно.
Брови у нее стали чуть заметнее обычного, а губы казались алым бантиком. Она
перестала кружиться, подошла к ней и крепко обняла.
— Ну, не дуйся, деточка, — не надо. От этого ты становишься такой
некрасивой! Мамочка скоро вернется, она же тебе сказала. И знаешь что?
Почему бы и тебе не нарядиться? В твое особое платье. И дай мамочка тебя
причешет. И тогда мы обе будем красивыми леди, а когда мамочка вернется,
пойдем гулять, хорошо? По берегу ручья в наших красивых платьях, и будем
держаться за руки, и споем, и будем играть, будто мы в Лондоне, в Риджент-
парке, и идем слушать оркестр. Ну, так как же? Договорились?
Элен ничего не сказала, но мама даже не заметила. Она была вся какая-то
взволнованная и суетливая. Она засовывала и впихивала Элен в ее праздничное
платье. Оно было хорошенькое и обычно нравилось Элен. Его сшила мама,
спереди собрала складочки и сделала кружевной воротничок из старой нижней
юбки. Элен надевала его, когда они ходили в Селму в кино. Но сегодня оно
показалось ей неудобным — тесным и кусачим под мышками. Она чувствовала, что
вся вспотела, а в трейлере было душно, словно собиралась гроза. У мамы на
лбу и на верхней губе выступили бисеринки пота.
Мама расчесывала щеткой длинные светлые волосы Элен, пока они тоже не
заблестели, а потом достала щипцы для завивки, нагрела их и завила длинные
волнистые пряди в светлые кудряшки. Элен видела, что она старается сделать
ей приятное, и чем больше мама старалась, тем жарче и душнее ей становилось.
Наконец мама посмотрела на свои часики и сказала:
— А теперь — самое особое. И тебе тоже — один разочек можно.
Она подошла и выдвинула ящик желтого безобразного комода у ее кровати,
порылась в глубине и достала коробочку. Особую коробочку.
Она была совсем белая с золотой надписью, а внутри, в углублении, выстланном
пожелтевшим белым атласом, была бутылочка со стеклянной пробкой. Совсем
маленькая бутылочка, а на самом донышке в ней была капелька оранжево-
коричневой маслянистой жидкости. Очень-очень осторожно мама наклонила
бутылочку так, что часть жидкости попала на конец стеклянной пробки, и тогда
она вытащила пробку. Потерла ею за ушами и по голубым жилкам с нижней
стороны запястья, а потом помазала и Элен.
Элен сморщила нос.
— Пахнет непонятно...
— Это самые дорогие духи в мире! — Ее мать смотрела на
бутылочку. — Ты помнишь? Я же тебе рассказывала. Они называются
Радость
и пахнут весной. — Внезапно ее лицо омрачилось. — Этот
флакон я берегла семь лет. И теперь ничего не осталось.
Элен подумала, что раз так, она выбросит бутылочку, но мама ее не выбросила,
а воткнула стеклянную пробку на место, положила бутылочку в углубление и
убрала коробочку в ящик. Потом вздохнула.
— Никогда не оставляй духи стоять на свету, Элен. Они улетучиваются.
Запомни. А теперь... — Она посмотрела на часики и ахнула. — Мне пора. Я
задержалась. Ты будешь умницей, правда? Оставайся возле прицепа, как всегда.
И помни про наклейки на часах. Когда стрелки подойдут к наклейкам, мамочка
будет дома.
Она поцеловала Элен, обняла ее очень крепко и ушла. Элен смотрела ей вслед.
Мама спустилась со ступенек и пошла через двор, а когда вышла за штакетник,
то побежала.
Элен пошла на кухню, встала перед холодильником и посмотрела на часы. Она
нахмурилась. Наклейки передвинулись. Одна была у двенадцати, как всегда.
Вторая была у шести.
Она растерянно смотрела на часы. Что это означает? Мама вернется раньше или
позже? Она попробовала догадаться, но в трейлере было жарко и душно, а
потому она отвернулась от часов и вышла наружу. Осмотрела английский сад. Он
выглядел гадко-прегадко. Все цветы завяли на солнце, а камушки были не там,
где следовало. Она ткнула в них носком туфли. Камушки, а не галька! Может,
если набрать воды из колонки и полить цветы, они оживут? С некоторым
сомнением она взяла бутылку, налила ее дополна и, увлекшись своей задачей,
опустилась на колени и начала осторожно лить воду. Это оказалось трудно.
Вода разбегалась по пыли и не всасывалась там, где нужно. Мох сдвинулся,
засохшие одуванчики попадали.
— Чего ты их поливаешь? Они ж
...Закладка в соц.сетях
