Жанр: Любовные романы
Дестини
..., чтобы она не знала.
Я... я думал, что о таком не говорят. Что это наша с тобой тайна.
— Но так оно и есть. Так и есть. Ну, будет! Смотри веселее! — Жан
улыбнулся. — У меня для тебя хорошие новости. Я все устроил.
— Устроил? Правда?
Жан вытащил из кармана мундира картонную карточку и всунул ее в руку брата.
— Завтра днем в три. Мама уедет на весь день. Я проверил. Глендиннинг
по субботам занимается с тобой только утром, так? Значит, у тебя будет
достаточно времени добраться туда. Адрес на карточке. — Он
помолчал. — Она совершенство, Эдуард. Совершенство во всех отношениях.
Не слишком молода, не слишком стара. Очень опытна. Восхитительная женщина.
Француженка... Я решил, что так тебе будет проще. Не проститутка, ничего
подобного. Она... ну, содержанка, ты понимаешь? Однако джентльмен уже в
годах, часто в отъезде, а ей нравятся мужчины помоложе. — Он пожал
плечами. — Отличная подстилка, Эдуард. Могу рекомендовать по личному
опыту.
— По личному?
— Ну, естественно. Неужели ты думаешь, что я запущу моего братика, не
проверив прежде, что его ожидает? — Жан улыбнулся. — Я ее
испробовал вчера днем.
— Вчера? Но ты же теперь помолвлен, Жан! Жан-Поль ухмыльнулся.
Посмотрел на дверь, потом снова на Эдуарда.
— Братик, мой братик! — сказал он медленно. — Неужто ты
серьезно думал, будто это что-то изменит? Ну, признайся!
Селестина Бьяншон приехала в Англию еще в 1910 году шестнадцатилетней
девочкой петь и танцевать в
Альгамбре-Фоли
Генри Пелиссьера. Она была
очень миловидной и полненькой ровно в той степени, какая в ту эпоху
считалась непременным условием красоты. Танцевала она грациозно, и, хотя
пению не училась, у нее было приятное, звонкое, от природы поставленное
сопрано. Она быстро приобрела свою долю поклонников в толпе у артистического
входа, которые посылали ей за кулисы букеты и корзины цветов, яростно
соперничая за право накормить и напоить ее после спектакля в кафе
Европа
на Лестер-сквер. До трех утра они ели и пили шампанское среди писателей,
актрис, молодых отпрысков титулованных семей и прочих, кто составлял этот
полусвет, а затем Селестина на извозчике возвращалась в куда менее
фешенебельные окрестности Финсбери-парка — иногда одна, чаще нет. Она все
еще вспоминала эти годы, продлившиеся до начала Первой мировой войны, как
лучшее время своей жизни.
Но Селестина, дочь французских крестьян, была реалисткой. В отличие от
некоторых своих подруг в
Альгамбре
она принимала букеты и подарки, но не
ожидала предложений руки и сердца. Бесспорно, подобное иногда случалось — но
крайне редко. Селестину вполне устраивали сменявшие друг друга покровители.
Возвращаться во Францию ей не хотелось. Шли годы, цвет ее юности увядал, и
покровители становились менее аристократичными и менее молодыми, но
Селестина принимала это как должное. Это было естественно, неизбежно и не
действовало на нее удручающе. Теперь, в 1940 году, ей было сорок шесть лет и
она находилась на содержании у удалившегося на покой дельца, который жил в
Хове. Весь свой скудный капитал он вложил в многоквартирные дома в Лондоне и
окрестных графствах. Селестину это устраивало — посещал он ее не чаще одного-
двух раз в неделю. К тому же он редко интересовался, как она проводит
остальное время. Ему было шестьдесят четыре года, и Селестина искренне к
нему привязалась. Он заметно поугас, но был гораздо ласковее многих прежних
ее любовников, оплачивал ее квартиру на Мейда-Вейл, назначил ей небольшое
содержание, из которого она каждую неделю умудрялась кое-что откладывать на
черный день, и не гнушался разговаривать с ней, что она очень ценила.
Селестине в голову не приходило, что она его обманывает. Часы, проведенные с
другими джентльменами, просто никакого отношения к их договору не имели и
никакого вреда принести не могли, поскольку оставались необнаруженными.
Селестина очень рано поняла, что чем меньше знают мужчины, тем лучше. Они
приходили к ней ради одного, и она обслуживала их во всю меру своих немалых
способностей. Ей очень повезло, что война забросила в Лондон столько
французов: несколько часов, проведенных с французским офицером, обеспечили
ей неиссякаемый поток довольных клиентов в военной форме.
Ее картонные карточки хранились теперь в бумажниках многих членов штаба
генерала де Голля, и Селестину это радовало — небольшой дополнительный
доход, дух патриотизма, да и вообще после стольких лет было приятно снова
болтать в будуаре по-французски. Проходя мимо штаб-квартиры Свободной
Франции, Селестина непременно посылала зданию воздушный поцелуй и молча
желала молодым людям в его стенах bonne chance.
Она приняла как большую честь возможность услужить блестящему молодому
наследнику барона де Шавиньи и была очень польщена, когда в заключение
довольно бурных совокуплений он объяснил ей, как способен объяснить только
француз, злосчастные терзания своего младшего брата. Выступать в такой роли
ей уже доводилось, и она сразу же дала согласие. Ей любопытно было
познакомиться с юным Эдуардом, и, улыбаясь про себя, она подумала, что с ее
помощью он, возможно, станет куда более искусным любовником, чем его
энергичный, но прямолинейный брат.
К встрече с ним она готовилась очень тщательно, по опыту зная, что костюм во
вкусе клиентов постарше — черный кружевной корсет, стягивающий талию и
выпячивающий, не закрывая, ее полные груди, пышные подвязки, тончайшие чулки
и прозрачный пеньюар — скорее всего перепугает мальчика. Когда она кончила
одеваться для него, то осталась довольна: эротично, но не вызывающе, вместо
черного — белое, милые ленточки, кружева — и все скрыто халатом из голубого
крепдешина. Она тщательно причесалась и всунула миниатюрные красивые ножки в
голубые туфли на высоком каблуке, украшенные перьями марабу.
Жан-Поль предусмотрительно снабдил ее бутылкой шампанского, которую она уже
поставила на лед. Как и чайник на огонь — некоторые молодые люди в первый
раз предпочитали чай.
Закончив приготовления, она села ждать его.
Эдуард отправился в незнакомый район Мейда-Вейл на такси. Приехал он в
четверть третьего и сорок пять минут расхаживал по улицам в нервном
волнении. Несколько раз он уже готов был подозвать проезжающее такси и
вернуться домой, но это было бы трусостью. Как он посмотрит в глаза Жан-
Полю? И в конце концов ровно в три он подошел к двери и нажал кнопку звонка.
Жан-Поль сказал — пять фунтов. Эдуарду это показалось не просто скаредным,
но плебейским. Поэтому он забрал из запасов Итон-сквер большую коробку
французских шоколадных конфет — в Лондоне теперь ничего подобного купить
было невозможно, — положил внутрь десятифунтовую купюру и тщательно
вернул на место ленту и обертку. Кроме того, он купил у цветочницы букетик
роз и теперь, ожидая у двери, перекладывал розы и конфеты из руки в руку.
Никогда еще он не чувствовал себя таким растерянным, таким никчемным и
никогда еще не испытывал столь полного отсутствия хоть какого-то интереса к
женщинам. Но все переменилось, едва Селестина открыла дверь, вспорхнула
впереди него по лестнице, стуча туфельками с перьями, и пригласила войти в
гостиную. Она весело болтала по-французски, и его смущение тут же
рассеялось. Она налила ему шампанского, и он осушил бокал одним глотком, а
потом, к величайшему его облегчению, она просто села и завела разговор,
словно они были старыми друзьями.
Эдуард смотрел на нее и думал, что она, возможно, не так уж юна, но зато
обворожительна. Она напомнила ему картины Ренуара в отцовской коллекции —
отливающие червонным золотом, высоко зачесанные волосы, пряди, вьющиеся у
глаз, ложащиеся на нежную шею. Глаза у нее были прозрачно-голубые, а
крохотные морщинки в уголках только придавали ласковость ее улыбке. Она не
нуждалась в косметике и почти ею не пользовалась — ее лицо все еще хранило
свежесть и мягкие тона молодости.
Он зачарованно глядел, как она качнула стройной ногой и повернула лодыжку,
словно любуясь голубой туфелькой. Когда она наклонилась вперед, чтобы
предложить ему еще бокал шампанского, а он вежливо отказался, ее халат
приоткрылся и он увидел манящий изгиб пышных грудей. Этого оказалось
достаточно: он с восторгом почувствовал, что его тело как будто отозвалось.
И Селестина словно бы поняла, потому что встала и ласково повела его к себе
в спальню, где, к его все возрастающему восторгу, сначала раздела его, а
потом позволила ему снять с себя халат. С внезапной отчаянной
самоуверенностью он опрокинул ее на белоснежные простыни и принялся страстно
целовать. А менее чем через пять минут, к своему мучительному, унизительному
стыду, вдруг разрыдался.
Селестина полулежала на подушках, крепко обнимая мальчика. Он сердито
всхлипывал, уткнувшись ей в грудь, а она нежно, по-матерински гладила его
волосы, пока первый пароксизм злости и горя не миновал и он не затих в ее
объятиях. Она смотрела на темный затылок, и ее отзывчивое сердце
преисполнялось состраданием. Если бы он только знал — этот красивый юный
мальчик, — что первый раз почти всегда бывает именно так; что он не
первый и не последний мужчина, оплакивающий злыми слезами то, что ему
представляется непростительным фиаско, которое довелось потерпеть только
ему. Очень ласково, все время поглаживая его густые волосы, она заговорила:
— Vas-y, mon petit. Не нужно плакать. В первый раз всегда так, поверь
мне. Ты взволнован, тебе не терпится, но это только естественно. Не
тревожься. Ну, ты кончил быстро — слишком быстро, как тебе кажется. И, может
быть, ты вообразил, будто я обиделась. Да ничего подобного! Я принимаю это
как комплимент, mon cherie, как комплимент. Ты слышишь? В моем возрасте
приятно убедиться, что ты еще можешь так сильно понравиться молодому
человеку. А кроме того, у нас еще много времени — столько, сколько ты
захочешь. И ты убедишься, cherie, что в твоем возрасте подобное — пустяк,
который тут же забывается. Следующий раз — а их предстоит так много! —
будет гораздо лучше. А потом все лучше, все лучше, пока наконец ты не
начнешь учить меня; ты будешь решать, ты будешь... как это говорится?.. Ты
будешь заказывать музыку.
Она улыбнулась, все так же ласково поглаживая его по голове.
— Неужели ты думаешь, cherie, что умение заниматься любовью мы получаем
от рождения? Что мы, мужчины и женщины, в самый первый раз уже знаем, что
делать, а также самый лучший, самый приятный способ, как это cherie. Мало-
помалу. Ну, как в школе. Только эти уроки приятны. И доставляют всем
наслаждение...
Она улыбнулась в его волосы, почувствовав, как расслабляется его сильное
юное тело. Скоро, подумала она, через минуту и гораздо раньше, чем он отдает
себе отчет, у него снова встанет и он будет готов заняться любовью во второй
раз. Но пока не следует его торопить. Он — как олененок, подумала она,
маленький, робкий олененок. Что-то неожиданное, что-то грубое, и она
вспугнет его, внушит ему страх. Нет, надо быть нежной и неторопливой...
медлить... медлить... А он красив. Как красив! Она уже почти забыла, каким
красивым может быть юношеское тело — гладкая, как у девушки, кожа, гибкость
мышц, плотные округлости ягодиц, плоский живот, сильные бедра. Она ощутила
медленно поднимающуюся блаженную волну желания. Что за глаза — такая
изумительная синева, и эти черные-черные волосы... Она погладила широкие
плечи. Напряжение, сковавшее его тело, прошло.
Она осторожно приподняла его и тоже села. А теперь что-нибудь простое,
телесное, подумала она. Да, пожалуй, так лучше всего.
— cherie... — Она подняла его руки, придавая своей просьбе вид самой
обычной услуги. — По-моему, так не совсем честно. Ты выглядишь таким
красивым, тебе удобно, а я... а на мне все еще эта глупая вещь. А кроме
того... — она дразняще перехватила его взгляд, — она же теперь чуть-
чуть мокрая, правда? Ты не поможешь мне расстегнуть ее? Да-да, на спине. Все
эти крючочки и петельки, До них так трудно дотянуться. И чулки! Ну для чего
мне чулки...
Сначала он снял чулки. Затем дрожащими пальцами расстегнул белый кружевной
корсет. Селестина осталась нагой. Она улыбалась ему, а Эдуард смотрел
завороженным взглядом. Конечно, он видел такие картинки — Жан-Поль ему
показывал... Но живую нагую женщину он видел впервые. Он даже вообразить не
мог такое роскошество плоти, такую прелесть. У Селестины были полные тяжелые
груди с розовыми сосками. Пышные бедра контрастировали с еще тонкой талией,
а между ногами темнел треугольник рыжевато-золотистых волос, курчавых,
пружинящих на ощупь, таких заметных на фоне кремовой кожи! Почти машинально
он потрогал ее там, слегка нажав на завитки волос, и, к его удивлению и
радости, Селестина чуть-чуть застонала от его прикосновения.
Он растерянно посмотрел на нее, и ее губы сморщились в улыбке, голубые глаза
заблестели.
— Но, да... ты удивлен? Почему? Мне очень приятно, когда ты трогаешь
меня там. И мне будет приятно, я думаю, если ты меня поцелуешь. Один
маленький поцелуйчик.
Эдуард неуклюже обхватил ее руками и, наклонившись! к ее лицу, целомудренно
поцеловал ее сомкнутые губы — очень нежно, и Селестина испустила глубокой
вздох.
— Ах, как хорошо! Мне нравится, как ты целуешь. Еще, прошу тебя...
На этот раз, когда он прикоснулся к ее теплым мягким губам, она приоткрыла
их. Эдуард чуть-чуть тронул их языком, а она снова вздохнула и прильнула к
нему.
— Comme зa, cherie. Oh oui, comme зa... Она с нежной настойчивостью
забрала его язык в рот, обнимая его так, чтобы он не прижимался к ней
слишком сильно, чтобы совокуплялись только их рты. Эдуард ощутил
экстатическую дрожь. Селестина принялась ласкать его шею, плечи, спину, и
тут же он ощутил, как подпрыгнул и отвердел его член, губы Селестины
вздернулись в торжествующей улыбке. Она воркующе засмеялась и чуть
отодвинулась, глядя вниз.
— А! Вот видишь, что произошло? И так быстро! Одна минута — и ты снова
такой большой. Большой, твердый, сильный. Ты настоящий мужчина, cherie, ты
знаешь это? Этим ты можешь доставить женщине такое наслаждение, cherie,
такое наслаждение...
Она тщательно избегала прикосновения к нему, а когда он попытался снова
опрокинуть ее на подушки, мягко его остановила и с упреком покачала головой.
С радостью она увидела в его глазах дразнящий огонек. Его позабавило...
Отлично! Значит, он становится уверенным в себе.
— Подождать? — Он улыбнулся. — Не слишком торопиться?
Селестина взяла его руку.
— Ради меня, — сказала она нежно. — Ты знаешь, для женщины
заниматься любовью — это чудо. И она хочет, чтобы оно длилось, не обрывалось
вдруг. Она не всегда способна возбуждаться так же быстро, как мужчина, и он
должен помочь ей.
Она подняла его ладонь и прижала ее к соску.
— Коснись меня тут, cherie. Ах, как я хочу, чтобы ты гладил меня. Вот
здесь, видишь? Вот так. Да, вот так...
Эдуард подсунул ладони под ее груди и ощутил их вес. Затем, сам не зная как,
он сделал то, что жаждал сделать, о чем мечтал. Он пригнул лицо, целуя
упругую плоть. Потом уткнулся лицом в ложбинку между ее грудями, приподнимал
их, гладил, по очереди зажимал губами мягкие розовые соски. Он щекотал их
языком и почувствовал, как они твердеют. По его телу пробежала судорога, и
Селестина удержала его.
— Doucement, doucement, mon cherie. Pas trop vite... doucement...
Он сдержался, помедлил, почувствовал, что напряжение проходит, и посмотрел
на нее.
— Coome зa? Comme зa tu aimes? — Он снова взял сосок в губы и принялся
сосать. На этот раз судорога пробежала по телу Селестины.
— Mais oui. Tu sais bien. Comme зa, Edouard, comma зa...
Селестина чувствовала, что ее собственное тело отзывается, кровь билась в
жилах, словно невидимая цепь нервов соединяла ее груди и лоно, и каждый этот
нерв пел от наслаждения. Она почувствовала, что увлажняется, и ей уже было
трудно сохранять неподвижность. Ей хотелось раздвинуть ноги, позволить ему
прикоснуться к ней там. Он учится быстро, мелькнуло у нее в голове, очень
быстро...
Он оторвался от ее груди и поцеловал в губы.
— Mais, que tu es belle, si belle... — бормотал он ей в рот, его
дыхание учащалось, и Селестина боролась с собственными инстинктами,
боролась, чтобы поцелуй был медленным и нежным. Не чересчур страстным, не
чересчур глубоким, не чересчур долгим — пока еще... пока еще... Его член
упирался ей в живот, и она осторожно, бережно отодвинулась, чтобы
высвободить его, опасаясь, что от давления он тут же кончит...
— Doucement, Edouard. — Она позволила своим ладоням погладить его
прекрасные плотные ягодицы и слегка подвинулась, так что теперь они лежали
рядом. Когда она решила, что он опять чуть-чуть успокоился, то взяла его
руку и поднесла к губам.
— Ты такой чудесный. Такое чудесное чувство, когда ты прикасаешься ко
мне. Ты это знаешь? По-моему, ты чувствуешь, как мне это нравится, да? Ты
видишь, какими твердыми становятся мои соски, когда ты прикасаешься ко мне,
когда целуешь меня там. Это первый признак, Эдуард. Но есть и другие... —
Очень медленно она потянула его руку вниз к треугольнику золотых волос. Она
задержала ее там, потом раздвинула ноги.
— Чувствуешь? Тайное место женщины, что в ней, то известно только ее
любовнику. Чувствуешь, cherie, как мягко, как влажно? Это потому, что ты
сделал так, что я хочу тебя, Эдуард, очень хочу...
Эдуард позволил, чтобы его руку увлекли в мягкое, влажное. Он раздвинул две
мягкие губы и среди складок и складочек нащупал тайну — нащупал бугорок. Он
осторожно прикоснулся к ней указательным пальцем и изумился: Селестина
вскрикнула, выгнулась. Он наклонился и поцеловал ее долгим, медленным,
блаженным поцелуем, а его рука осторожно поглаживала, осторожно исследовала.
Селестина пошевелилась под ним. Она приподняла колени и раздвинула ноги шире
— Эдуарду она казалась невыразимо мягкой, невыразимо упругой, невыразимо и
волшебно распахнутой. Он отнял руку, но Селестина взяла ее, поцеловала, и
впервые в жизни Эдуард ощутил медовое благоухание женщины, готовой для
любовного действа, пряное, чуть солоноватое, точно запах обитателей морских
вод.
Он снова опустил руку, Селестина сделала движение навстречу, и его пальцы
легко, нежно погрузились в нее. Он застонал, и Селестина поняла, что ей надо
поторопиться.
С ловкостью, рожденной опытом, она повернулась так, что он оказался между ее
бедер. Ласково отодвинув его руку, она направила набухшую головку его члена
в мягкое влагалище. Ее губы чуть приподнялись, и он погрузился в нее. И тут
она замерла, хотя его красота и нежность действовали на нее возбуждающе и
больше всего ей хотелось приподняться, втянуть его глубже, глубже. Но она не
шевелилась, предоставляя все ему. На пятом движении он с судорожным криком
кончил внутри ее, и Селестина нежно и бережно обвила его руками.
Не прошло и часа, как он снова испытал эрекцию, но уже без смущения и
страха, явно гордясь собой. Селестина тоже испытывала гордость. И он очень
ей нравится, думала она, с нежностью поглядывая, как он сосет ее полные
груди. Ей нравилось, что в нем нет хвастливости нравилась инстинктивная
ласковость и деликатность его прикосновений. О, из него, из этого юноши,
получится великолепный любовник, возможно, даже великий, редкостный, а таких
очень мало. Он не уподобится многим и многим из них: жадные скоты, такие
грубые, такие торопливые, а после думающие только, как бы скорее сбежать.
Нет, он будет щедрым, даря наслаждение, а не только его получая, —
открытым, отзывчивым...
— Tu seras... exceptionel, tu sais, — прошептала она, и мальчик
поднял голову. Комплимент его обрадовал, но и немного насмешил, и это ей
тоже понравилось. Ей нравился его быстрый ум, его веселость. В конце-то
концов, серьезность в постели совсем не обязательна, все становится таким
скучным! Страсть — да, женщинам она нужна, но и немножко любовной игры тоже.
— Покажи мне... научи меня... — Он замялся. — Я хочу доставить наслаждение тебе в ответ...
Селестина вздохнула и погладила его по голове. многим женщинам ее толка, ей
было трудно достичь оргазма с мужчиной. Она давно примирилась с этим.
Процесс доставлял ей удовольствие, и отсутствие финала никогда ее особенно
не огорчало. Она находила достаточно удовлетворения в объятиях и ласках, а
если их оказывалось мало, то было нетрудно снять телесное напряжений когда
мужчина уходил. Ее наслаждением было доставлять наслаждение. В молодости, с
первым ее ком, и со вторым, все было иначе. Они легко умели доводить ее до
экстаза. Но они с ней расстались, и дальше стало труднее. У нее складывалось
убеждение, что ей мешает собственное сознание, которое противилось тому,
чтобы она отдавала все мужчинам, чаще и чаще совсем чужим и незнакомым.
Но ее умилила просьба мальчика, и она улыбнулась ему.
— Хорошо... Дай я покажу тебе.
Она осторожно положила руку себе между ног, всунула палец между губами и
подвигала рукой.
— Видишь? Где ты ко мне уже прикоснулся, cherie. Если ты тронешь меня
там, только не грубо, а легонько и не торопясь...
Она вынула заблестевшие пальцы. Эдуард тронул ее так, как она только что
себя трогала, почувствовал бугорок клитора между мягкими губами и,
подчинившись неожиданному порыву, опустился на колени и поцеловал ее. Вновь
этот пьянящий, влажный, солоноватый запах! Он чуть-чуть прикоснулся языком к
набухшему бугорку — эффект был мгновенным. Вновь она выгнулась, ее руки
опустились на его голову, и он, не отнимая языка, сжал руками ее груди, и
Селестина застонала.
— Вот так? — Он остановился, и она торопливо пригнула его назад.
— Да, Эдуард, да. Там. Вот так...
Селестина вся дрожала. Нет, он был достаточно неловок, но более опытный
мужчина оставил бы ее холодной. А вот он сумел, осознала она с удивлением,
пока внутри ее нарастали и нарастали жаркие волны. Что-то в нем, какая-то
магия, то, что он захотел доставить ей наслаждение, то, как он смотрел на ее
тело — конечно, со сладострастием, но и нежно, застенчиво. Ей вспомнилось
прошлое, и стало хорошо, так хорошо... И да! Вопреки всему она поняла, что
это произойдет. Ее тело напряглось в ожидании взрыва. И тут мягкие ритмичные
движения его языка остановились, давление его губ исчезло, и она вскрикнула
от муки внезапной неутоленной потребности. Но он снова прикоснулся к ней
влажным ртом, его руки сжимали ее бедра, притягивали ее к нему, и она
закричала, потому что горячий вал подхватил и понес ее. Эдуард почувствовал
под губами внезапное яростное биение. Он приподнялся, толчком вошел в нее и
с огромной радостью ощутил, как сжались ее мышцы вокруг его плоти и
разжались.
Теперь четырьмя-пятью фрикциями дело не ограничилось. Он победоносно
обнаружил, как прекрасно, как замечательно, как возбуждающе почти
выскальзывать из ее тела, а потом погружаться глубоко-глубоко, чувствуя
прикосновение к шейке ее матки; а потом переменить ритм с медленного на
быстрый, а потом опять на медленный. Он открыл для себя, как меняются
ощущения, когда Селестина тоже начала двигаться, сначала медленно, а потом
все быстрее, поворачиваясь, когда он выскальзывал из нее, снова
поворачиваясь, когда он погружался. Со внезапной пронзительной сладостью он
кончил. А потом она лежала в изгибе его локтя, и, сплетясь телами, они оба
ненадолго уснули.
Когда он проснулся, Селестина взяла его за подбородок и с сочувственным
смешком посмотрела ему в глаза.
— Ты быстро учишься. Так быстро! Скоро мне уже нечему будет учить
тебя...
Эдуард засмеялся и обнял ее. Он был покрыт шелковистой пленкой пота, тело налилось тяжелой истомой.
— Я хочу снова увидеться с тобой. Скоро. И потом еще, еще и еще.
Селестина. Селестина...
— Я буду очень рада, — ответила она просто.
Вечером Эдуард обедал дома с матерью и Жан-Полем. Единственной гостьей за
столом была Изобел. Такие семейные обеды редко проходили удачно. Жан-Поль
изнывал и думал только о том, как вырваться в ночной клуб. Луиза, то ли
чувствуя это, то ли просто скучая по более блестящему обществу, бывала
раздражительной. Обычно Эдуард отчаянно старался развеселить их обоих, хотя
бы отчасти восстановить атмосферу легкости и непринужденности таких обедов
во Франции, когда за столом председательствовал его отец.
Но в этот вечер, сидя в вечерне
...Закладка в соц.сетях
