Жанр: Любовные романы
Дестини
..., доставили в окружную больницу Монтгомери, где
установили его смерть от ножевых ранений в сердце.
Были задержаны трое парней, все чернокожие; в ожидании суда их поместили в
камеру предварительного заключения. Задержали двух белых ребят, допросили и
отпустили. На улице разбили две магазинные витрины подожгли автомобиль.
Гражданских свидетелей не оказалось.
Элен спала беспокойным сном в своей узкой постели. Около часа ночи ее
разбудили вопли сирен. Мать повернула голову, пошевелилась, но не
проснулась. Сирены все выли и выли во мраке. В конце концов Элен встала,
вышла и села на ступеньки.
Воздух загустел от жары. Деревья неподвижно стояли, погруженные в ночь.
Бородатый мох отливал в скудном лунном свете, и казалось, будто серебристые
змеи обвиваются вокруг стволов. Белые ночные бабочки, жирные и мохнатые,
тупо вылетали на свет и шарахались назад в темноту. Красной точкой
промелькнул и скрылся светляк.
По всему парку автоприцепов слышались голоса, хлопали двери; а дальше, на
шоссе, небо вспарывали автомобильные фары и завывали, уносясь во тьму,
сирены. Она просидела так с час или немногим больше, не зная что случилось,
но примерно догадываясь, потому что такое бывало и раньше; она понимала, что
означают сирены — ненависть и смерть.
В третьем часу сирены замолкли, фары перестали высвечивать небо. Соседи
угомонились, двери позакрывались. Она услыхала, как вдали, за хлопковыми
полями бежит товарняк; в неподвижном воздухе колеса мерно выстукивали:
ненависть — смерть, ненависть — смерть, ненависть — смерть... Паровоз
протяжно взревел на оранджбергском переезде, наступила тишина.
Она сидела не шевелясь, глаза ее привыкли к темноте, и тут она увидела под
деревьями движение какой-то смутной тени. Элен встала, тень снова дернулась.
Элен скатилась по ступенькам, пересекла дворик и выбежала через деревянную
калитку.
— Билли?
Он стоял под деревьями, в лунном свете его лицо выглядело белым как мел.
Даже на расстоянии она заметила, что он побывал в переделке: пятна крови
спереди на рубашке, длинный извилистый кровавый порез на щеке.
— Билли! Тебя ранили. Тебе плохо? Что они с тобой сделали? Что
случилось?
Она протянула к нему руки, он взял ее ладони в свои и слабо пожал.
— Лерой умер. У него на той неделе должна была быть свадьба. Я ходил в
больницу. Я знал, что он умер, но все-таки надеялся. Мало ли что. Фараонов
там было тьма-тьмушая, и в вестибюле, и в коридоре. Меня не пустили. Даже не
сказали, жив он или нет. В конце концов я выяснил от сестры. Тем временем
прибежала его невеста, узнала и начала голосить. — Он прижал ладони к
ушам. — До сих пор ее слышу. Она не верила — все случилось так быстро.
Я был с ними и все видел. Все-все. Лерой ничего не сделал —
ничего, и сказать ничего не успел. Когда нож вошел, он
даже не крикнул. Просто согнулся, словно ему дали под дых. Потом у него
закатились глаза и он дернул ногой, слабо-слабо. Тут я понял. Он был мне
другом. Мы три года рядом работали. Я обещал ему, что приду на свадьбу.
У Билли вдруг подломились ноги, он весь сжался и опустился на землю,
обхватив себя руками, уронив голову. Элен на мгновение застыла, не сводя с
него глаз, потом опустилась рядом и обняла его. Ее пробрал ледяной холод,
внезапный страх.
— Билли... — Губы сделались такие сухие, что она с трудом выговаривала
слова. — Билли. Ты видел? Видел, кто это сделал? Ты их узнал?
— Да, — ответил он, потупившись.
— Билли. Билли. Посмотри мне в глаза. Ты рассказал полиции?
Он медленно поднял голову.
— Еще нет. — У него скривилось лицо. — Я пытался, но они
вдруг все как оглохли.
— Но ты им скажешь? Сделаешь заявление?
— К утру в участке немного уляжется. — Он пожал плечами. —
Тогда, думаю, схожу.
Он посмотрел на нее, дотронулся до ее щеки.
— Ты плачешь? — удивился он. — Элен, почему ты плачешь?
— Сам знаешь почему. Ох, Билли, сам знаешь.
Он поглядел на нее в упор. Потом осторожно и ласково вытер слезы. У него
стало другое лицо — черты разом затвердели, и Элен подумала, что никогда еще
он не казался ей таким взрослым. Вид у него был усталый, а взгляд, хотя он
смотрел ей в лицо, — совсем отрешенный.
— Билли, я не хочу, чтобы с тобой приключилась беда.
— Да какая это беда. — Он выдавил улыбку, и она поняла, что он
нарочно ее не понял. — Посмотри — обычная царапина...
— Билли...
— Все очень просто. Мне не приходится выбирать. Я хочу жить в мире с
самим собой. Вот и все. — Он встал и помог подняться Элен. — Когда-
нибудь... — Он замолчал, ласково обнял ее и снова заговорил: — Когда-нибудь
ты уедешь отсюда. Как бы мне хотелось уехать вместе с тобой, вот и все...
— И уедем! — Элен порывисто потянулась к нему. — Уедем,
Билли! Уедем вместе. Нас тут ничто не держит. Собрали бы вещи и уехали,
нашли бы себе работу. В другом месте. Не похожем на это. Что нам мешает,
Билли, что?!
— И мне бы хотелось так думать. Хотелось бы верить.
— Но ты не веришь?
— Нет, — мягко ответил он. — Не верю. Но ты уедешь, я в этом
не сомневаюсь и этому радуюсь. Куда бы ты ни уехала, что б ни случилось,
душой я буду с тобой. Этим я буду счастлив. И горд.
Элен внимательно на него посмотрела и отвернулась.
— Билли, ты не знаешь меня, — произнесла она. — Не знаешь.
Если б знал, по-настоящему знал, то не сказал бы такого.
Он нежно тронул ее лицо, повернул так, чтобы поглядеть ей в глаза, но Элен
показалось, что он смотрит ей в душу.
— А теперь иди-ка ты спать. — Он ласково ее оттолкнул. — Уже
поздно.
— Не хочу идти спать. Хочу остаться с тобой, Билли.
— Не сейчас. Мне нужно побыть одному. Требуется подумать.
Элен встала в шесть утра. Солнце еще не успело высоко подняться, но жара уже
навалилась — тяжелая, влажная, удушливая жара, какую способна развеять одна
только буря. На маленьком желтом комоде у постели матери аккуратной стопкой
лежали зеленые купюры — накануне она вручила их матери. Та проснется и
первым делом опять их увидит.
Элен убралась в крохотной кухоньке. Ни одной грязной тарелки: значит, мать
снова ничего не поела. Она разгладила сильно потертую пеструю шаль, повесила
ее на спинку стула, подмела, помыла клеенку, тщательно накрыла к завтраку,
выставив на стол два прибора. Сходила к колонке набрать воды, подогрела и,
услышав, как мать завозилась, понесла ей, чтобы та смогла вымыться.
— Чистое белье, — сказала мать, садясь в постели. — Элен, мне
нужно чистое белье.
Мать долго собиралась, и, когда наконец вышла на кухню, Элен увидела
результаты ее стараний: волосы тщательно уложены, лицо подкрашено, так что
по контрасту с бледной кожей рот казался поразительно красным. Брови и
ресницы мать тронула тушью, которая чуть размазалась. На матери были ее
лучшее платье и лучшие туфли на тонком высоком каблуке. Туфли нуждались в
починке. Усаживаясь за стол, мать грустно на них посмотрела и поправила швы
у чулок.
— Последняя новая пара. — Она рассеянно улыбнулась Элен. — Я
их берегла.
Элен молча налила матери чай, но мать не стала разводить его молоком и
сделала всего несколько глотков. От еды она отказалась. Элен села и
наклонилась к матери через стол.
— Мама. Мама, послушай, что я тебе скажу.
Мать подняла голову. Фиалковые глаза встретились с голубыми и скользнули куда-
то в сторону.
— Ну пожалуйста, мама. Это очень важно. Я много над этим думала. Мама,
нам необходимо уехать отсюда.
Необходимо.
— Разумеется, милая. Я знаю. — И вновь фиалковые глаза посмотрели
ей в лицо, и вновь Элен поняла, что мать ее не видит, уж тем более не
слышит. Элен беспомощно потянулась к матери и взяла ее за руку.
— Послушай, мама, ну пожалуйста. Я помню, когда была маленькая, мы
часто говорили об этом, строили планы, пробовали откладывать деньги, потом
на какое-то время забывали, а затем опять возвращались к нашим разговорам.
Но я не хочу так, мама. Теперь нет. Я говорю серьезно. Нам необходимо уехать
отсюда, и уехать немедленно. Здесь... здесь плохо. Чудовищно. Здешняя отрава
проникает до мозга костей. Она... высасывает все твои силы, лишает
воли. — Элен замолкла: мать ее не слушала.
— Мама, — произнесла она, сжав зубы. — Я напишу Элизабет.
Твоей сестре Элизабет. Напишу сегодня же.
Это заставило мать очнуться. Элен увидела, что в ее глазах забрезжило
понимание, и сильней сжала ей руку.
— Я напишу ей, мама, и все объясню. Расскажу, какая ты больная и как
нам нужна помощь. — Она глубоко вздохнула. — Попрошу ее выслать
нам денег на дорогу до Англии. Мама, я уверена — она нам поможет. Она же
твоя сестра. Ты в жизни ее ни о чем не просила. А если она не поможет... что
ж, брошу школу. Не через два года. Прямо сейчас. Я хочу бросить школу, найти
работу и заработать деньги. Может, это займет больше времени, но я
справлюсь, мама, честное слово, справлюсь. Я могу устроиться сразу на двух
местах, как в свое время Билли Тэннер. Буду работать и днем, и по вечерам. Я
молодая, мама! Мне это нетрудно. Через год накопим достаточно денег. Ты
только подумай, мама. Всего один год — и все! А может, и меньше. Если
поможет Элизабет, то всего два-три месяца, несколько недель...
Мать, резко дернувшись, отодвинулась от стола; при этом она задела голенью о
шероховатую ножку стула. Элен замолкла. Мать осторожно распрямила ногу и
глянула на чулок: белая лесенка пробежала от лодыжки до колена. Мать подняла
взгляд на Элен и сказала:
— Я беременна.
Этого слова Элен от матери еще ни разу не слышала. Мать произнесла его
спокойно и тихо, без всякого выражения. Затем кашлянула и прочистила горло.
— Вот уже два месяца. Восемь недель. Можно ждать до трех месяцев, но
чем дольше откладывать, тем опаснее. А в два месяца не о чем волноваться.
Теперь у меня есть деньги — спасибо тебе, Элен. Сегодня поеду в Монтгомери и
развяжусь с этим делом.
Она говорила так, словно речь шла об удалении зуба.
— Мама...
— Милая, все будет в полном порядке. Знаю, это противозаконно, но закон
очень глупый, он никуда не годится. Слава богу, у нас всегда были врачи,
которые с этим считаются и готовы помочь. И не только врачи, но и другие.
Поговаривали, что Миссисипи Мэри иной раз оказывала подобные услуги, но
точно не знаю. Я бы все равно не пошла ни к ней, ни к таким, как она, так
что за меня не волнуйся. А в Монтгомери — самый настоящий врач. У него и
диплом имеется. Медицинский. Со мной все будет в порядке.
Мать замолчала. Она осторожно высвободила руку, подняла глаза, посмотрела в
окно. Лицо у нее было спокойное, голос ровный.
— Сегодня он это сделает. Мне кажется, все будет просто и быстро. Я
вернусь домой сегодня же вечером, часов в шесть — после операции следует
немного полежать. А когда я вернусь, милая, мы поговорим о всех твоих
планах. Сегодня. Или завтра. Ты ведь, Элен, понимаешь, что сейчас мне не до
них, правда? — Она сделала паузу, слегка нахмурилась, будто пыталась
вспомнить что-то выпавшее из памяти — какую-то совершенную мелочь вроде
чего еще не забыть купить?
. — Я, конечно, не собиралась тебе об этом
рассказывать, такие вещи обсуждать не принято, правда? — Она слабо
улыбнулась. — Но вообще-то, думаю, тебе следует знать. Видишь ли, я
поступила очень глупо, сейчас мне это ясно. Хотелось бы верить, что ты не
повторишь моих ошибок. Никогда не верь мужчине, Элен. Никогда не полагайся
на них. — Мать неопределенно махнула рукой. — Разумеется, это
очень трудно. Тебе кажется, что ты любишь — женщинам это часто
кажется, — и поэтому ты становишься чудовищно уязвимой. Порой я думаю:
если б женщины не влюблялись как дурочки, жизнь у них была бы много
счастливей и проще. Понимаешь, они бы тогда не верили лжи. Я поверила в то,
что мне врал твой отец, Элен, а врал он напропалую. Рассказывал мне...
рассказывал, что вернется на свою ферму, когда отслужит в армии.
Рассказывал, что мы заживем в красивом доме, а когда я сюда приехала, то
выяснилось — жить придется в мерзком тесном одноэтажном домишке вместе с его
матерью, братьями и сестрами. Он говорил, Элен, что боготворит землю, по
которой я ступаю... — Она запнулась. — Я и сама не понимаю, как все
получилось, но шла война, все американцы казались славными ребятами, он не
был похож ни на одного из моих знакомых. Вот я и вышла за него, перебралась
сюда с тобой, а ты была совсем крошка. И тут я обнаружила, что все его слова
были ложью. Все до последнего. Конечно, я от него ушла. У меня была своя
гордость. — Она остановилась и посмотрела на Элен. — Ты родилась в
Англии, милая. Мне всегда казалось, что об этом следует помнить. Ты будешь
помнить, не забудешь?
— Мама. Прошу тебя. Хватит. Не надо. — Элен потупилась, и мать
вздохнула.
— Да, верно, ты, пожалуй, права. Нет смысла думать о прошлом. Теперь я
это понимаю. Слишком много я о нем думала. А смысла и вправду нет, потому
что оно ничему не учит. История повторяется. Продолжаешь делать все те же
ошибки, слушать все ту же ложь, ту самую, только произнесенную другим
голосом, и верить ей. — Она отодвинула чашку и блюдце, рассеянно
щелкнула пальцем по ложечке. — Что ж, со мной такого не повторится.
Особенно после сегодняшнего. Надеюсь, Элен, ты ничего не упустила — мне
очень важно, чтобы мои слова до тебя дошли. Ты уже взрослая женщина, милая,
жизнь у тебя только начинается и...
Она внезапно замолчала, и Элен подняла глаза. Мать смотрела на настенные
часы. Старые красные наклейки были на старом месте; они выцвели и
запачкались, но красовались по-прежнему.
— Помнишь, милая, как ты ждала маму, когда я уходила? Ты была послушной
девочкой. — Она нежно улыбнулась, глядя в пространство поверх головы
Элен. — Серое с белым платье от Бергдорфа Гудмена. Чудесное платье!
Чистый шелк. Я долгие годы не видела шелка, последний раз еще до войны. С
платья все и началось. То есть началось раньше, но робко. Я замечала, что он
на меня иногда поглядывает, когда я приходила к ним в дом укладывать его
жене волосы. Но тогда я впервые согласилась с ним встретиться. На другой
день, когда он подарил мне то платье...
Элен почувствовала, что становится каменной, в животе у нее сделалось пусто.
А мать мечтательно продолжала:
— Было чудесно, Элен. Обычно он возил меня в машине по плантации. В
саду стоит старая беседка, в ней мы встречались. Беседка, конечно, ветхая,
но мне она напоминала о детстве. При доме, где я выросла, была почти такая
же. Помню, я ему об этом сказала. Он проявил большой интерес. Он способен
очаровать — такой красивый, и манеры безупречные...
Она запнулась, словно ей вспомнилось что-то, идущее вразрез с этими словами,
и Элен вонзила ногти в ладонь.
— Все было весьма романтично, Элен. Важно, чтобы ты это поняла. Не
хочется, чтобы ты думала, будто я впуталась во что-то... скажем, гнусное или
малопривлекательное. Я, естественно, знала, что он женат, но он был
несчастлив в браке, и это почему-то заставляло по-другому смотреть на вещи.
Мне казалось... ну, одно время казалось, что он разведется и возьмет меня в
жены. Видишь ли, он говорил, что ему этого хочется, а детей у них не было,
поэтому особых сложностей не предвиделось. Вот только все деньги принадлежат
ей. На ее деньги существует плантация. Так что для него, разумеется, это
было бы трудно, я понимала. Я никогда на него не давила, Элен, — на
такое, по-моему, способны только вульгарные женщины. Я была готова ждать. Он
довольно часто заводил разговор о женитьбе. Мы строили планы — сама знаешь,
всякие глупости. Как переделаем дом, когда станем в нем жить. Как украсим
его. Как будем принимать гостей. Миссис Калверт почти не принимает; мне
казалось, она не права, если подумать, кто она такая и какое положение
занимает. Я бы вела себя совсем иначе...
— Мама — прошу тебя!
— И я ему верила, Элен, — сказала мать с легкой укоризной. —
Помнишь тот вечер, когда ты пересчитала деньги и заговорила о возвращении в
Англию, мы еще тогда поругались? Я тогда пыталась тебе объяснить, как все
еще может повернуться. Видишь ли, тогда он пообещал мне, что поговорит с
женой. — Она помолчала. — Само собой разумеется, он с ней так и не
поговорил. Не думаю, что он хотел меня обмануть, тут все сложнее. Мужчины не
лгут заведомо. Они врут, но в такие минуты и сами наполовину верят в свое
вранье. Вот почему с ними нужно быть осторожней, Элен. Им так легко, так
просто поверить.
— Мама. — Элен подалась вперед. В голове у нее было одно —
заставить мать прекратить этот чудовищно спокойный безумный монолог.
Настойчивость в ее голосе возымела действие: мечтательные фиалковые глаза
вновь обратились к ней.
— Да, милая?
— Мама, он знает?
— Об этом, милая? — улыбнулась мать. — Нет. Разумеется,
нет. — Она запнулась. — Видишь ли, милая, у него появилась другая
женщина.
— Другая? — Элен побледнела.
— Я, понятно, ее не знаю. Не мое это дело. Честно говоря, я думаю, у
него, вероятно, всегда были... другие. Время от времени. Цветные. Его отец
отличался по этой части, так мне, по крайней мере, рассказывали. Он южанин.
У него это в крови. Таков уж он от природы, и я про это знать не желаю, раз
было, так было. У нас с ним сложилось совсем по-другому, вот это я знала. Мы
долго встречались. Очень долго. Порой, конечно, ругались, временами не
виделись неделями, а то и месяцами. Но рано или поздно он всегда ко мне
возвращался. По-моему, Элен, он меня любил. Какое-то время. Еще недавно мы
довольно часто встречались. Не так часто, как раньше, но он все еще нуждался
во мне. Иногда. А потом это случилось — очень глупо с моей стороны, очень
неосторожно, но он два месяца пробыл в Филадельфии, я так обрадовалась,
когда он вернулся... — Она на минуту замолкла и отхлебнула чаю, лицо у нее
смягчилось. — Знаешь, Элен, я горжусь, что не сказала ему. Могла бы,
вероятно, сказать. Чего проще — умолять и лить слезы, но мне такое не по
душе. Просто прекращу с ним встречаться, только и всего. Ему и знать не
надо, Элен. Дело в том... — Она помолчала. — Видимо, он напомнил мне
твоего отца. Наверняка в этом все дело. Поэтому у нас и началось. Когда я
познакомилась с твоим отцом, Элен, на мне было светлое шелковое платье, красивое-
красивое, розовато-лиловое, а к плечу я прикалывала розу. Мы, помнится,
отправились в кафе
Ройал
большой компанией; ах, какой был великолепный
вечер, как мы повеселились, все были такие милые. Тогда я поняла, что твой
отец от меня в восхищении. Это было видно...
Она вдруг замолкла, опустила голову и легонько ею покачала, словно отгоняя
ненужные мысли. Загоревшиеся было глаза ее опять потускнели.
— Семнадцать лет тому назад. А теперь вот это. Как глупо.
Элен встала. Когда он вернулся из Филадельфии. Два месяца назад. Она
оперлась ладонями о столешницу, чтобы унять дрожь.
— Я бы его убила, — сказала она. — О господи. Я бы его убила.
Мать рассеянно на нее посмотрела, будто не слышала. Потом кинула взгляд на
часы на холодильнике. Стрелки показывали девять. Мать встала.
— Принеси, пожалуйста, сумку, Элен. Я там кое-что собрала, вдруг
понадобится. Она в спальне.
В Оранджберге нельзя было и шагу ступить, не привлекая внимания. Элен
ненавидела поселок еще и по этой причине.
Плюнь в два часа на Главной
улице, — любил шутить Билли, когда они еще были детьми, — а в три
езжай в Мэйбери, и там тебе скажут, куда угодил плевок
.
Иногда Элен видела зевак. В Оранджберге хватало таких, кому не было другого
дела, как сплетничать, привалившись спиной к магазинным витринам, особенно в
гнусную жарищу вроде той, что стояла сейчас. Иногда Элен замечала
приподнятую шторку, неуловимое движение в проеме окна, тень на сетке от мух
и каждый раз ощущала на себе любопытные взгляды.
Но в этот день было хуже обычного. Две витрины забиты досками, тротуар перед
ними усыпан осколками. На улице ни одного цветного; только белые мужчины и
женщины, собравшись в кучки, тихо переговаривались, замолкали с приближением
Элен и матери и возобновляли разговор, когда те проходили.
Остов сгоревшего автомобиля куда-то свезли. В конце Главной улицы стояла в
тени полицейская машина; на ее крыше вращалась синяя мигалка. В воздухе
висела пыль; напряженность чувствовалась буквально во всем. Элен с матерью
дошли до автобусной остановки; над землей дрожало марево.
Остановка была прямо у дверей салона Касси Уайет; ждать приходилось на
солнце — навеса не было. Мать, казалось, не замечала жары — спокойно стояла,
прижимая к груди маленький саквояж на
молнии
, и глядела в ту сторону,
откуда должен был появиться автобус. Элен не ехала с матерью в Монтгомери:
та запретила.
Немного погодя на улицу вышла Касси Уайет прямо в рабочем халате. Утром по
субботам в салоне бывал наплыв клиенток. Сквозь зеркальную витрину Элен
видела, что все четыре сушилки работают на полную мощность. Одна из недавно
принятых помощниц подстригала клиентку, другая мыла своей голову в новой
раковине — Касси несколько дней назад установила раковины с выемкой для шеи,
так что клиентки теперь не наклонялись вперед, а откидывались назад. Касси
гордилась своим приобретением: раковины были самой последней конструкции.
Касси, как заметила Элен, подошла к матери, посмотрела и переменилась в
лице. Она остановилась, глядя на нее с ужасом, потом шагнула и взяла мать за
руку.
— Вайолет? Вайолет, что с тобой? — спросила она, покосившись на
саквояжик в руках у матери.
— Со мной все в порядке, спасибо, Касси. Жду автобус до Монтгомери.
Мать даже не взглянула на Касси.
— Может, зайдешь и присядешь? Такая жарища, а проклятый автобус еще
неизвестно когда подойдет, вдруг через полчаса. Заходи, дай ногам отдохнуть.
У меня там вентиляторы...
— Спасибо, Касси, но, кажется, автобус уже показался.
Мать повернулась вполоборота. По ее щеке медленно скатилась слезинка, мать
смахнула ее рукой.
Невыразительное лицо Касси смягчилось, на нем появилось выражение
неподдельной заботы.
— Ну же, Вайолет, — ласково сказала она, — у тебя больной
вид. Зайди и отдохни. Если хочешь, пройдешь в заднюю комнату, там тихо.
Автобусы еще будут, поедешь в Монтгомери позже. Давай пойдем.
— Нет, мне надо сейчас. Я
договорилась, Касси.
В устах матери это прозвучало внушительно, будто речь шла о деловом
совещании или важной встрече за ленчем. Она подняла руку и помахала
водителю. На ней были белые матерчатые перчатки, на одном пальце темнело
пятнышко штопки.
— Все в порядке, Касси, — пробормотала Элен. Прохожие уже стали на
них оборачиваться. В парикмахерской помощница перестала стричь клиентку и
уставилась на улицу.
Подъехал автобус, подняв облако пыли. Касси обратилась к Элен:
— Ты с мамой, Элен?
— Нет, я еду одна, — ответила мать. Элен переступила с ноги на
ногу.
— Я буду ждать ее, Касси, — выдавила она. — Встречу с
обратным автобусом.
Автобус остановился, дверцы с шипением разошлись. Мать замешкалась.
— Я не забыла кошелек? Нет, вот он. — Она торопливо повернулась к
Элен и коснулась сухими губами ее щеки. — До свидания, милая, до
вечера. Я вернусь часов в шесть...
Она поднялась в салон, дверцы с шипением затворились. Дизель рыгнул,
выпустив синее облачко, автобус отошел. Элен на прощание подняла руку и
сразу же опустила. Глянула на часики — подарок к шестнадцатилетию, тряхнула
— они иногда останавливались. На этот раз часики послушно тикали. Было
десять утра.
Ей много чего хотелось. Хотелось вернуться в прицеп, броситься на постель и
выплакаться. Хотелось пойти на плантацию и убить Неда Калверта выстрелом в
сердце. Хотелось написать Элизабет и сразу отправить письмо. Хотелось
поговори
...Закладка в соц.сетях
