Жанр: Любовные романы
Цыганский барон
...одный.
Пришли многие знаменитости, с которыми Мара уже успела познакомиться в Париже:
Аврора Дюдеван, известная как Жорж Санд, отец и сын Дюма, Оноре де Бальзак, Виктор и
Адель Гюго. Ламартин и другие депутаты блистали отсутствием. Они были слишком заняты
важными делами, у них не было времени на легкомысленные развлечения.
Музыка была великолепна. Музыканты извлекали из простых струнных инструментов
волнующие и сложные мелодии, нежные и чистые, берущие за душу. Видавшие виды знатоки
аплодировали со слезами на глазах и вызывали музыкантов на "бис".
Мара надела на этот вечер платье палевого атласа. Она чувствовала себя гораздо лучше и
даже уговорила Лилу зашнуровать корсет потуже по такому случаю. И все же, когда музыка
смолкла, она не встала с кушетки, на которой устроилась перед концертом. Михал принес ей
вино и закуски и остался, чтобы составить ей компанию, заменяя Родерика, вынужденного
исполнять обязанности хозяина дома. Через некоторое время его сменили близнецы. Когда они
покинули ее, пустившись в погоню за актрисой из театра Французской комедии, на смену им
пришел Лука.
Цыган свободно рассуждал о музыке, которую они только что прослушали, и о великих
композиторах, испытавших на себе влияние его народа, но настроение у него было мрачное. Он
не отрывал взгляда от Джулианы, которая расхаживала по всей просторной гостиной. Она же не
взглянула на него ни разу за весь вечер, что само по себе о многом говорило, как показалось
Маре, однако Лука, по-видимому, смотрел на дело иначе.
После разговора о музыке он надолго умолк, глядя, как Джулиана оживленно кокетничает
с каким-то французским аристократом. Его пальцы до боли стиснули резную спинку кушетки,
костяшки побелели. Он тихо пробормотал на языке цыган что-то явно не лестное.
- Чего хочет от меня принцесса Джулиана? Я отдал ей свою любовь, свое сердце, все,
что у меня есть. Я стерпел оскорбление, чтобы заслужить прощение ее отца. Я покинул шатры
моего народа ради нее. Что еще я должен сделать?
Мара, наблюдая за своевольно вздернутым подбородком Джулианы, вдруг сказала:
- Ты отдал так много, возможно, слишком много. А что ты просил у нее взамен?
- Только ее любви.
- Но разве ты не хочешь узнать ее получше? Узнать, о чем она думает, о чем мечтает, что
заставляет ее смеяться и плакать?
- Больше всего на свете, но как же я могу обо всем этом узнать, если она и близко меня к
себе не подпускает?
В самом деле, это была трудная задача. Наконец Мара спросила:
- Что бы ты сделал, если бы она была цыганкой и обращалась с тобой подобным
образом?
Белые зубы на его смуглом лице ослепительно блеснули в улыбке.
- Это было бы просто.
- Так что же тебе мешает? Она хоть и принцесса, но все-таки женщина.
Лука покосился на Мару с сомнением, но потом, когда он вновь перевел взгляд на
Джулиану и стал следить, как огни хрустальных люстр играют на ее белых плечах и в
золотистых волосах, в его глазах появилось задумчивое выражение.
- Да, - медленно протянул он, - да. А если она и после этого не перестанет меня
презирать, хуже уже не будет.
Последнее утверждение показалось Маре спорным. Она не без опаски задала следующий
вопрос:
- Лука, что ты собираешься делать?
Он не ответил.
- Ах, Мара, что бы мы делали без вас? Вы должны поскорее выздороветь, чтобы
сочетаться браком с Родериком.
С этими словами он оставил ее, двигаясь с плавным изяществом человека, умеющего
плясать так же ловко, как и владеть ножом. Он поклонился Джулиане, заговорил с ней.
Джулиана бросила ему какую-то резкость и отвернулась. Лука схватил ее за руку и дернул с
такой силой, что она потеряла равновесие, споткнулась и чуть не упала прямо ему на грудь. Он
подхватил ее в свои объятия и увлек к ближайшим дверям, ведущим в прихожую. Поначалу
Джулиана была ошеломлена, но, придя в себя, начала сопротивляться, толкнула его в грудь.
Однако она не закричала, не позвала на помощь. Все произошло так тихо и так быстро, что
лишь немногие из присутствующих оглянулись им вслед.
Мара спустила ноги с кушетки и начала подниматься, собираясь идти за ними, но путь ей
преградил Родерик. Он положил руку ей на плечо, не давая встать.
- Можно узнать, что ты сказала Луке? Как ты превратила его в разбойника, уносящего
добычу с поля боя?
Она взглянула на него, озабоченно нахмурившись.
- Я только посоветовала ему обращаться с Джулианой, как с женщиной его племени.
Мне и в голову не приходило, что он воспримет мой совет так буквально.
- Как все просто, - восхитился он. - И почему мне это самому в голову не пришло?
- Ты не собираешься его остановить?
- Вряд ли он зайдет слишком далеко. Джулиана этого не допустит.
- А если он причинит ей боль? Родерик покачал головой:
- Он все еще ее телохранитель. Он относится к своим обязанностям очень ревностно.
Нет, если кто и находится в опасности, так это сам Лука. Во всяком случае, еще несколько
минут назад мне так казалось.
Последние слова Луки все еще звенели у нее в ушах. Она перевела дух.
- Если у тебя есть несколько свободных минут, могу я с тобой поговорить?
- Дорогая Мара, ты уже со мной разговариваешь.
Легкомысленный ответ, догадалась Мара, был рассчитан на то, чтобы дать ему время
обдумать ее просьбу.
- Я хочу сказать - серьезно.
Родерик пристально заглянул ей в лицо. Улыбка в его глазах угасла. Наклонив голову, он
сказал:
- Как тебе будет угодно.
Он помог ей подняться на ноги, взял под руку и вывел из гостиной через главную галерею
в свои апартаменты. В его личной гостиной горел камин, и он усадил ее в кресло у огня,
предложил вина, но она отказалась. Сам он встал было у камина спиной к огню, но, увидев, что
ей приходится запрокидывать голову, чтобы смотреть на него, опустился во второе кресло
напротив. Его лицо было задумчивым, он терпеливо ждал, пока она начнет говорить.
А Мара не знала, с чего начать. Все то, о чем она хотела ему сказать, смешалось у нее в
голове. Хотя было уже поздно, она пожалела, что не подготовилась заранее к этому важному
разговору: не надо было приступать к нему сгоряча. Необходимо было, чтобы Родерик понял
принятое ею решение и смирился с ним.
Мара посмотрела вниз на свои руки, облизнула губы кончиком языка.
- Мне кажется, мы не понимаем друг друга с самой первой встречи. Я глубоко стыжусь
того, что мне пришлось тебя использовать. Ты обошелся со мной куда лучше, чем я
заслуживаю. Я... я сделала все, что могла, чтобы искупить причиненное тебе зло. И теперь я
должна уехать. - Она подняла на него глаза, увидела его замершее, неподвижное лицо и
перевела взгляд на огонь. - Твоя гвардия почему-то убеждена, что ты... что мы собираемся
обвенчаться. Не знаю, откуда это убеждение взялось, но хочу сказать тебе: в этом нет
необходимости. Я тебе безмерно благодарна за участие, ты помог мне оправиться от болезни. Я
знаю... помню, что ты мне тогда говорил. Твои слова мне тогда очень помогли... как и было
задумано. Но я не стану требовать, чтобы ты выполнил все, о чем говорил тогда. Скоро я вместе
с отцом вернусь в Луизиану, и ты будешь свободен. Даю тебе слово.
- Все это похоже на благочестивое отречение, - тихо заметил Родерик.
Ей не следовало забывать о том, каким он может быть язвительным. Мара подняла на него
серьезный взгляд.
- Вовсе нет. Мы с тобой принадлежим к разным мирам, мы родились в разных частях
света и встретились по чистой случайности. И нет ничего удивительного в том, что теперь мы
должны следовать каждый своим путем.
- Жертвоприношение. Самое настоящее ритуальное жертвоприношение. Я этого не
допущу.
- Я не выйду за тебя замуж. - Более откровенно она выразиться не могла.
Родерик вскочил с кресла, вновь обретя доминирующее положение, от которого
добровольно отказался раньше. Стиснув руки за спиной, он с насмешливо-озадаченным
выражением взглянул на ее лицо, обрамленное зачесанными наверх темными локонами, на
мягкие округлости грудей, обнаженные низким декольте, вздымающиеся и опадающие при
каждом вздохе под бледно-желтым атласом. Как она была прелестна и как полна упрямой
решимости! Она еще не оправилась от раны, поэтому, в отличие от Луки, он не мог схватить ее,
как Джулиану, и встряхнуть, чтобы пришла в себя, или обнять и целовать, пока она не сдастся.
У него не было иного оружия против нее, кроме слов.
- Знаешь, зачем я приехал в Париж? Не для того, чтобы открыть официальную
резиденцию Рутении или предаться разнообразным развлечениям, которые предлагает
французская столица. Нет, я приехал потому, что происходящие здесь события угрожают
спокойствию всей Европы и моей страны, потому, что ходили слухи о новом покушении на Луи
Филиппа, которое обещало быть успешным в отличие от всех предыдущих, а насильственная
смерть монарха подает пагубный пример и распространяется, подобно эпидемии. Моя задача
состояла в том, чтобы предотвратить покушение и по возможности нейтрализовать его
негативные последствия.
Мара, знавшая, что Родерик мало кого удостаивает объяснением своих действий, слушала
очень внимательно. Когда он умолк, она сказала:
- Я думала, твоя цель - предотвращение революции. Разве не так?
Его глаза загорелись искренним весельем.
- Я высоко ценю твою веру в мою способность влиять на политическую ситуацию во
Франции, но вынужден признать, что это не в моих силах. До сих пор это было не по силам
нескольким поколениям французских королей. Я сделал все, что мог. Я предпринял все
возможные шаги, чтобы собрать сведения о деятельности различных групп, но больше всего я
был озабочен защитой Луи Филиппа, так как надеялся, что он сумеет сохранить поддержку
среднего класса и удержать Францию от распада.
- Джулиана рассказала мне о том, какую роль сыграли ты и твоя гвардия в
предотвращении других покушений.
- Нас называли Корпусом Смерти. Не слишком удачное название, мы сами предпочли бы
что-нибудь другое, но в нем есть своя логика, поскольку наемные убийцы - это, как правило,
отчаявшиеся безумцы, которых необходимо остановить любой ценой. В Париже я и моя
гвардия занимались в основном сбором данных, оценкой обстановки. А потом я увидел тебя.
- Ты увидел меня.
Мара повторила его слова с усталой обреченностью в голосе. До этого момента она все
никак не могла поверить в его двоедушие, в то, что он нарочно вовлек ее в свои игры. Она не
хотела верить. Это было слишком больно.
Мрачная улыбка тронула его губы. Он продолжал:
- Среди множества других сведений, поставляемых нашими источниками, была новость
о прибытии в Париж мадам Элен Делакруа и ее внучки. Эти имена были мне, разумеется,
знакомы: моя мать много рассказывала мне о Луизиане. Меня с детства воспитывали в духе
уважения к светскому этикету, поэтому я собрался нанести визит вежливости. Я увидел, как вы
с бабушкой усаживаетесь в карету де Ланде. Приди я чуть пораньше, нас ждало бы чинное
светское представление друг другу Я оставил визитную карточку слуге в том доме, где вы
остановились, и ушел. В тот же вечер я покинул Париж и отправился в цыганский табор, а
около полуночи боги сбросили тебя с небес прямо мне на колени как самый драгоценный дар.
- И это все? - Мара не знала, сердиться ей или вздохнуть с облегчением. - Но ты
заставил меня поверить...
- Ты почему-то была убеждена, что я способен на любую низость. Я не мог устоять
перед искушением. В любом случае мне была отведена весьма незавидная роль.
- Потому что ты меня узнал?
- Я не был уверен, - признался он, и тень озабоченности пробежала по его лицу. - Я
видел тебя лишь мельком, да и то издалека. Я кое-что знал о де Ланде и мог предположить, что
ты появилась в таборе не случайно, но мне просто не верилось, что такая женщина, как ты,
может оказаться у него в услужении. Я не мог исключить возможность того, что он тебя просто
одурачил и завлек на загородную прогулку в карете, а потом бросил. Я даже предположил, что
ты сбежала от него, выпрыгнув на ходу из кареты в том самом месте. Твоя история о потере
памяти могла быть и правдой. Чем больше я наблюдал за тобой, чем больше узнавал о тебе, тем
меньше верил, что может существовать какое-то иное объяснение. Ты оказалась превосходной
актрисой и сыграла свою роль очень убедительно. Но все-таки я не мог заставить себя поверить
в простое совпадение. Это было слишком невероятно.
- И поэтому ты взял меня с собой в Париж.
- Ситуация требовала дальнейшего изучения. Я узнал, что ты и мадам Элен якобы
находитесь за пределами Парижа, в некоем поместье, принадлежащем де Ланде, - еще одно
неправдоподобное совпадение. А потом, как только ты покинула этот дом, он связался с тобой.
- Я думала, Лука меня защищает. Оказывается, ты приставил его ко мне, чтобы
шпионить.
- Разве он не мог выполнять обе задачи? После того случая я чуть с ума не сошел,
пытаясь разгадать заданную тобой загадку, найти какое-то извинение тому, что ты делала. Ты
предстала передо мной этакой невинной искусительницей, в тысячу раз более искусительной
благодаря своей невинности.
- Тем не менее тебе не составило труда удержаться от искушения, - с обидой заметила
Мара.
- Не составило труда? Да как ты могла такое подумать? Никакой ад, изобретенный
помешавшимися от воздержания монахами, не может с этим сравниться! Ты была крестницей
моей матери! Как я мог покуситься на тебя? И в то же время этот путь казался самым коротким:
только так я мог сблизиться с тобой настолько, чтобы разузнать, что замыслил де Ланде.
Перестать противиться соблазну - для меня это был наилучший способ исполнить свой долг.
- Исполнить свой долг? - возмущенно воскликнула Мара.
- Ну... в конечном счете, вовсе не долг заставил меня сдаться.
Родерик выждал паузу, глядя на нее с лукавым прищуром.
- Тогда что же это было? Только не говори мне, что это была безудержная страсть,
потому что я еще не забыла всех многочисленных приготовлений к сцене искушения. Не
забыла ни фиалок, ни бриллиантов... Не хватало только цыганских скрипок!
Он удовлетворенно улыбнулся.
- О, я бы их пригласил, жаль, мне это в голову не пришло. Меня обуревало желание -
раскаленное добела, доходящее до исступления. Но венцом искушения, его завершающим
штрихом стала утонченная по своему хитроумию ловушка.
Как он может рассуждать с такой легкостью? Ладно, раз так, значит, она тоже сумеет.
- Ловушка? Ты имеешь в виду... Ты хотел добыть доказательства того, что я -
сообщница де Ланде?
- Да нет, я имею в виду нечто совсем иное. К тому времени, добровольно или по
принуждению, но ты уже стала моей. Я уже узнал тебя... каким-то глубинным чувством,
которого сам не могу ни понять, ни объяснить. Я не сомневался, что по твоему лицу прочту, где
и когда де Ланде собирается меня использовать. К тому же у меня были сведения и из других
источников. Нет, речь идет о коварстве совсем иного рода. Я понял, что твое пребывание в
моем доме должно стать публичным достоянием... По правде говоря, я нарочно брал тебя с
собой на разного рода светские мероприятия, чтобы оно не осталось незамеченным. Я выбрал
этот путь, потому что мне было ясно: рано или поздно маскарад закончится. И когда придет
время сбросить маску, когда станет известно, что ты - крестница моей матери, мне ничего
другого не останется, как поступить благородно. Я заранее поставил себя в такие условия. Чем
откровеннее наша связь, тем насущнее необходимость женитьбы.
Слова во всем многообразии смысловых оттенков были его любимым оружием, как и
умение манипулировать людьми для достижения собственных целей. Она не должна об этом
забывать. Не должна.
- Ты хочешь сказать, что хотел на мне жениться?
- Связать тебя с собой неразрывными узами.
- Но у тебя ничего не вышло.
- Мой отец со свойственной ему несравненной прозорливостью и прямолинейной
грубостью указал на мое неоправданное преимущество. Он был прав.
- А все эти рассуждения о диктате мещанской морали были...
- Обыкновенной театральщиной. Но он был великолепен, не правда ли?
То же самое можно было сказать и о его сыне. Если бы только она могла поверить в то, о
чем он рассказывал с таким упоением! Но нет, все это не может быть правдой. Он не был
обычным принцем, озабоченным только своей собственной персоной, он сам устанавливал для
себя правила, ничего общего не имеющие со светскими условностями. Однако среди этих
условностей были и такие, с которыми он не мог не считаться. Они затрагивали его семью, его
страну, его чувство долга - все то, что ставило его выше толпы, делало заметным и уязвимым.
Он не стал бы нарочно нарушать неписаные законы приличий. Это была ложь. Необыкновенно
великодушная, но все-таки ложь. Мара посмотрела вниз на свои руки, чтобы скрыть
подступившие к глазам слезы.
Убедившись, что она не собирается откликаться на его слова, Родерик продолжал:
- Я действовал из лучших побуждений. Я собирался отступить, дать тебе возможность
отдышаться. Но мне не всегда удавалось придерживаться таких благородных решений.
Политическая ситуация требовала моего внимания. И всякий раз, стоило мне хоть на миг
упустить тебя из виду, ты попадала прямиком в самое пекло. - Он потер глаза рукой. - Боже,
стоит только вспомнить, как ты сражалась с толпой, держа в руке шпагу! Я раздувался от
гордости за тебя, и в то же время душа моя съеживалась от ужаса, как высохший на солнце
финик.
- Ты вовсе не обязан был заботиться о моей безопасности.
Родерик лишь покачал головой, словно и не слышал ее слов.
- А тот день, когда я нашел тебя на левом берегу в мансарде, куда тебя притащил де
Ланде! Никогда в жизни я не чувствовал ничего похожего... Словно мы были двумя
половинками единого целого, словно на один бесконечный миг слились воедино наши мысли и
сердца... Я угадывал заранее каждое твое движение. Я знал, о чем ты думаешь. Знал. - Он
повернулся к ней спиной и уставился на огонь. - Видимо, я ожидал, что это единение
продолжится. Я думал, ты поймешь, что я непременно воспользуюсь ловушкой, которую ты
сама с таким искусством расставила для де Ланде. Но ты не поняла, а я был так слеп, что ничего
не заметил. Моя самонадеянная слепота чуть было не стоила тебе жизни.
- Это я во всем виновата, - с трудом проговорила Мара сквозь ком в горле. - Ты мне
доверял. А я не могла ответить тебе таким же доверием.
- Конечно, не могла! У тебя не было никаких причин мне доверять. Я не дал тебе
оснований для доверия.
- О, я могла бы тебе довериться, если бы прислушалась к своему сердцу, а не к рассудку.
Родерик стремительно повернулся кругом и протянул к ней руку:
- Так прислушайся к нему сейчас!
- Прошу тебя. Не надо. - Опираясь на подлокотники, Мара поднялась на ноги и отошла
от Родерика. - Ты говоришь очень убедительно, но я не могу забыть, что ты делаешь это по
принуждению.
- По принуждению? Чьему? Я мог бы воспротивиться любому принуждению.
- Но ты сам назвал причину: это был самый короткий путь к осуществлению твоего
плана.
- Сражен собственной логикой, - подытожил он с горьким смешком. - Вот оно -
наказание за излишнее красноречие.
Мара отвернулась. Родерик следил за ней с болью. Его сердце разрывалось от тоски по
ней, от желания освободить ее из плена сомнений, из стен темницы, которые она возвела вокруг
себя. Таким образом она пыталась себя защитить, подумал он. Она опасалась, что он причинит
ей боль. Но он готов был сам страдать, даже позволить ей сбежать от него... на какое-то время.
Однако ему нужно было кое-что взамен.
- Мара, ты любишь меня?
Она бросила на него быстрый взгляд и тут же снова отвернулась.
- Даже если бы любила, это ничего не изменило бы.
- Допустим. И все-таки: ты любишь меня?
Любовь к нему была подобна гложущей боли, разъедавшей ее изнутри с тех самых пор...
она сама не знала, с каких пор. Наверное, с той минуты, когда она впервые увидела, как он
играет на мандолине у костра в цыганском таборе. Отрицать это сейчас было бы бессмысленно.
Это стало бы еще одним предательством.
- Да, я люблю тебя.
Желание действовать немедленно было нестерпимым. Остаться на месте, словно он был
каким-то предметом меблировки гостиной, - более трудного решения Родерику в жизни
принимать не приходилось. Ему хотелось одним шагом преодолеть разделявшее их расстояние,
подхватить ее на руки, уложить на кушетку и... Он не мог. В тысячный раз он с горечью
пожелал, чтобы пуля де Ланде задела его, а не ее. Эта пуля никого не убила, но могла оказаться
смертельной для их любви.
Мара сама не знала, чего ожидала, однако ледяное смирение Родерика глубоко
разочаровало ее. Опустив ресницы, она направилась к дверям.
- Мы с отцом собираемся уехать домой. Чем раньше, тем лучше.
- Подожди.
Она остановилась и обернулась к нему. Он смотрел на нее задумчиво из-под
полуопущенных век, но под завесой золотистых ресниц его глаза сверкали синим огнем.
- Насколько я могу судить, в самом скором времени состоится цыганская свадьба Луки и
Джулианы. На это стоит посмотреть. Ты останешься на свадьбу?
Просьба прозвучала в ушах Мары как объявление об отсрочке смертного приговора. Она
знала, что надо быть настороже, но ответить отказом на столь любезное приглашение не могла:
это было бы некрасиво и выглядело бы черной неблагодарностью. К тому же Джулиана стала
ей почти сестрой.
- Хорошо, я останусь на свадьбу, - тихо сказала Мара.
- Спасибо тебе, - так же тихо и серьезно ответил Родерик. - Джулиана будет рада.
Ни один мускул на его лице не дрогнул, он даже не моргнул, пока она выходила из
комнаты, тихо прикрыв за собой дверь.
Месяц до цыганской свадьбы Джулианы стал самым длительным испытанием в жизни
Мары. Задержка была вызвана отчасти соображениями приличий, но главным образом
необходимостью посещения модисток и белошвеек, чтобы заказать свадебный наряд и
приданое для католического венчания в Рутении, которое должно было последовать за
цыганской свадьбой. Мара больше не заговаривала с отцом об отъезде, решив, что лучше
дождаться того момента, когда все остальные тоже покинут Париж и вернутся на родину. Это
избавит ее от дальнейших объяснений и упреков. Может, такое решение и можно назвать
трусливым, но в оправдание Мара сказала себе, что не хочет отвлекать внимание от жениха и
невесты.
Для цыганской церемонии Джулиана заказала себе простой наряд, напоминавший
покроем блузки и широкие, разлетающиеся юбки цыганок, хотя ее платье было сшито из
многочисленных слоев тончайшего белого шелка, причем каждый слой был отделан по краю
золотой тесьмой. Она настаивала, чтобы Мара тоже сшила себе нечто похожее вместо своих
обычных нарядов со стоящими колом юбками, в которых трудно было сидеть на коврах
по-цыгански.
Мара отказывалась, не желая попусту тратить деньги, но Анжелина настойчиво
поддержала просьбу дочери. Джулиана, заверила она Мару, будет чувствовать себя гораздо
лучше в своем, мягко говоря, нетрадиционном костюме, если кто-то еще наденет нечто
подобное. А поскольку Мара будет выполнять обязанности подружки невесты, сама Анжелина
готова взять расходы на себя. Пусть это считается подарком от крестной. Анжелине, как и ее
сыну, трудно было отказать. Наконец сошлись на том, что у Мары будет бледно-голубое
шелковое платье, отделанное серебром.
Цыганский табор встретил их привычным шумом, смехом, музыкой и огнями костров, от
которых над повозками стлался серый дым. В воздухе висел запах жарящегося мяса. Женщины
в нарядных платьях красного, синего, зеленого и желтого цвета поворачивали мясо на вертелах
над тлеющими угольями или помешивали варево в котлах. Дети гонялись друг за другом с
громкими веселыми криками. Лаяли собаки, квохтали куры, ржали лошади. Над повозками уже
витал дух прощания. По окончании праздника они готовы были сняться со стоянки. Цыгане
тоже собирались переместиться в Рутению и присоединиться к празднествам, которые должны
были начаться после официальной церемонии бракосочетания дочери короля с выходцем из их
племени.
Сам обряд оказался удивительно простым. Цыгане оставили свои занятия и собрались у
главного костра. Скрипачи, развлекавшие гостей, сыграли веселый, легкомысленный марш. По
этому знаку жених и невеста, разведенные по отдельным шатрам, вышли наружу. С разных
сторон они подошли к боярину Рольфу, который ждал их стоя. Мара шла рядом с Джулианой,
Родерик сопровождал Луку. Когда пары поравнялись друг с другом, шафер и подружка невесты
отступили назад и смешались с толпой. Рольф взял правую руку Джулианы и соединил ее с
правой рукой Луки. Они обменялись клятвами, крепко держа друг друга за руки.
Лука, смуглый и красивый в красной шелковой рубашке с широкими рукавами и с
золотой серьгой в ухе, произнес твердым и четким голосом:
- Я, Лука, беру эту женщину в жены и даю ей клятву в том, что дам ей свободу искать
свое счастье где угодно, как только любовь покинет мое сердце.
Джулиана, царственно высокая и гордая, глядя в глаза жениху, повторила ту же клятву.
Затем Родерик выступил вперед и передал отцу кинжал с рукояткой, усыпанной драгоценными
камнями. Рольф нанес порез длиной в дюйм на запястье Луки. Джулиана протянула свою руку,
и на ее запястье был сделан такой же порез. Они соединили руки, прижав ранки друг к другу,
их запястья были связаны вместе. Так они стояли рядом, пока их кровь смешивалась, а ветер
трепал их волосы и шевелил платье Джулианы, облепляя им сапоги Луки. Их окружали друзья
и родственники, а над ними не было ничего, кроме темно-синего, усеянного звездами неба.
В ночном воздухе раздался дружный приветственный крик. Грянула музыка. Вино
полилось рекой. Люди, обжигаясь, выхватывали из костров горячую пищу, смеялись,
вскрикивали от радости.
Мара стояла в одиночестве. Она видела, как ее отец и бабушка веселятся с остальными,
собравшимися вокруг жениха и невесты. Она же чувствовала себя лишней, изгнанной из
счастливого круга, обделенной. В душе у нее царил холод.
"...как только любовь покинет мое сердце".
Эта клятва не обещала никакого постоянства, но что толку в постоянстве, если нет любви?
Слова говорили о том, что важно самому любить, а не быть любимым. Отдавать любовь, пока
она есть, а не брать ее. Такую клятву и она могла бы дать, будь у нее шанс.
Поділитися у соцмережах
