Жанр: Любовные романы
Цыганский барон
...азбегаться, унося раненых. На земле среди оброненных факелов остались тела
двадцати мужчин и женщин.
Реформисты назвали их мучениками, бонапартисты - дураками, легитимисты заявили,
что речь идет о пешках в чужой игре, сторонники Орлеанской династии плакали от бессильного
гнева, когда тела подняли и понесли по улицам, верно угадав в них символ начала конца.
Не прошло и двадцати четырех часов, как Луи Филипп, король французов, напуганный
бунтующими толпами на улицах, под давлением своих собственных сыновей отрекся от
престола. Своим преемником он назначил внука, графа Парижского, от имени которого должна
была править регентша - невестка короля, герцогиня Орлеанская. Хорошо усвоив уроки
судьбы, постигшей Людовика XVI и Марию-Антуанетту, король-буржуа даже не пытался
изображать из себя героя. Вместе с королевой он бежал из Парижа в наемной карете, взяв с
собой практически только то, что можно было унести в руках. Изгнанники пересекли Ла-Манш
и поселились в Англии.
Реформисты пребывали в растерянности: достигнутый успех намного превзошел их
ожидания. Они рассчитывали силой навязать королю перемены, а вместо этого свергли
правительство. Многие из них, например, Виктор Гюго, с надеждой обратили взоры на
герцогиню Елену Шверин-Мекленбургскую, регентшу при юном короле, считавшуюся весьма
либеральной и просвещенной молодой дамой. Но среди реформистов было немало и тех, кто
вдруг решил покончить с монархией и установить народное правительство, действующее на
основе конституции - наподобие американской. Встреча реформистов в Доме Рутении
первоначально задумывалась как политическое собрание для обсуждения дальнейших шагов по
осуществлению реформ. На деле она стала форумом для устранения и примирения
политических противоречий.
Они собрались в большой галерее, куда из других частей дома доставили
разнокалиберные стулья. По стенам были расставлены рядами бронзовые канделябры. По
помещению гуляли сквозняки, поэтому пламя свечей то и дело ярко вспыхивало, колебалось,
ложилось и чадило струйками дыма, которые устремлялись к сводчатому, расписанному
фресками потолку. Огоньки многократно отражались в высоких арочных окнах,
расположенных друг против друга по всей длине галереи. Гости - всего их было человек
пятнадцать - постепенно потянулись поближе к камину, где уже собралась гвардия, так как
вечер выдался необычайно холодный.
Собравшиеся спорили и пока еще сохраняли трезвость. Казалось, они чувствуют свою
ответственность за перемены, внесенные ими в ход истории. Месяцами они требовали реформ,
призывали к народному восстанию, и до определенных пор собственные действия не выглядели
в их глазах государственной изменой. Пока не наступил решающий момент.
Возможно, именно чувство ответственности за свои действия, ощущение того, что они
вышли на более широкую общественную арену, заставило их примириться с присутствием
публики, собравшейся на них посмотреть. Бабушка Элен, зачарованная возможностью
наблюдать политический процесс в непосредственной близости, потребовала, чтобы ее
допустили в собрание. Ее поддержала не менее заинтересованная происходящим королева
Анжелина. Свои голоса присоединили Джулиана и Мара. Джулианой двигало любопытство,
Мара ощущала настоятельную потребность узнать, что можно ждать от де Ланде.
Осмелится ли француз здесь появиться? Собирается ли он воспользоваться ее советом,
или появление Родерика в мансарде заставило его отказаться от своих планов? Судя по слухам,
принесенным Лукой, де Ланде был полон решимости, как никогда. Ведь это его имел в виду
цыган, когда говорил о человеке, собирающем вокруг себя целую армию всякого сброда. Мара
была в ужасе. Казалось, именно она подала де Ланде мысль об атаке на Дом Рутении.
Готов ли Родерик к нападению? Мара попыталась это выяснить, но выбрала не самое
удачное время и место: он лишь кивнул в ответ на ее вопрос, но ничего не сказал. Ему было
интереснее заниматься с ней любовью. Сознает ли он всю серьезность ситуации? Принял ли он
меры, чтобы противостоять козням де Ланде? Она не видела никаких признаков этого, а он не
говорил. Он всегда был скрытным как в мыслях, так и в поступках, но ей было бы легче, если
бы она заметила какие-нибудь явные приготовления к отражению атаки или хотя бы убедилась,
что гвардейцы начеку. У самого Родерика, как и у сидевшего рядом с ним Рольфа, похоже, не
было при себе даже перочинного ножика. Они мирно беседовали, развалясь в креслах у
большого мраморного камина, словно у них не было никаких забот.
Телохранители Родерика расположились по краям собрания: Михал, Труди и Этторе с
одного бока, Жак и Жорж с другого. Мара поискала глазами Луку, но его нигде не было.
Однако она видела его раньше в коридоре. Может быть, он стоит на страже за дверями?
Приятно было думать, что хоть кто-то остался на часах.
Ламартин, ставший лидером реформистов, обратился к присутствующим с речью. Его
узкое лицо было одушевлено верой в дело, ради которого он трудился так долго и с такой
страстью.
- Друзья мои! Настал наш час. Король пал, пала Орлеанская династия. Они пали без
кровопролития, попавшись в свою собственную ловушку. В прошлом у нас была великая
освободительная революция. Сейчас мы переживаем революцию гражданской ответственности
и гражданского презрения!
Его заявление было встречено одобрительными воплями. Когда они стихли, Ламартин
продолжил свою речь:
- Мы должны воспользоваться моментом, ибо такой уникальной возможности больше
никогда не будет. Мы можем поддержать герцогиню Орлеанскую и графа Парижского в
надежде использовать наше влияние, чтобы добиться поставленной цели. Но есть и другой
путь. Мы можем сформировать временное правительство, Вторую республику. Выбор за нами.
Но решать надо как можно скорее. Последователи легитимистов и графа Шамборского уже
собираются, подобно стервятникам. Радикалы и социалисты уже назначили встречу в
"Отель-де-Виле", чтобы сформировать свое правительство. Мы не выдержим еще одной
кровавой бани, еще одной цепочки братоубийственных войн между аристократией и
Ассамблеей или между Ассамблеей и коммунами. Наша задача - уберечь Париж и саму
Францию от нового хаоса. Мы должны употребить наше влияние и силу во благо, мы должны
бросить наш вес на чашу стабильности. Только мы можем это сделать!
- Ошибаешься, поэт!
Это был голос де Ланде. Он стоял в дверях с пистолетом в руке. Из-за его спины в
галерею хлынули вооруженные мужчины. Вид у них был свирепый - все бородатые, покрытые
шрамами, с пустыми, бесчувственными глазами. Все держали за поясом запасные пистолеты и
ножи. Они рассыпались по галерее, окружив присутствующих со всех сторон. Реформисты
повскакали со стульев, вскрикивая, ругаясь, поворачиваясь лицом к внезапно появившимся
противникам.
Mapa в ужасе поднялась на ноги. Почему никто не поднял тревогу? Где Лука? Может, его
убили, чтобы он не предупредил об опасности? Или он промолчал из мести, чтобы поквитаться
за пережитое унижение, когда король пренебрежительно отозвался о его низком
происхождении? Она взглянула на Джулиану и прочла на ее лице те же страхи и сомнения.
Джулиана смотрела на отца и брата. Лица мужчин были мрачны, но не выражали
удивления. Они, конечно, ожидали чего-то подобного, и все же Маре казалось, что она чего-то
не понимает.
Внезапно у нее зародилось подозрение - такое страшное, что кровь отхлынула от ее лица
и застыла в жилах. Неужели Родерик - безоружный и ничего не опасающийся - ведет себя
так потому, что он участник заговора против своих гостей? Неужели он пригласил их сюда,
чтобы заманить в ловушку, и теперь умывает руки?
Но какую цель мог преследовать Родерик? Зарекомендовать себя как либеральный принц,
расстроивший заговор легитимистов, чтобы потом, завоевав доверие реформистов, заманить их
в ловушку и предать? Что может быть более естественным? Как наследный принц, он должен
испытывать симпатию к наследнику Бурбонов, графу Шамборскому, у которого Луи Филипп
похитил трон. Он, наверное, охотно пришел на помощь реформистам в их попытке свергнуть
узурпатора, но, как только дело было сделано, с такой же готовностью использовал завоеванное
доверие, чтобы заманить их в западню.
Пока эти черные мысли мелькали у нее в голове, вновь заговорил Ламартин. Его лицо
потемнело от ярости.
- Что все это значит?
- Это значит, что мы взяли над вами верх, мой друг, - ответил де Ланде. - Это значит,
что наш король - Генрих V. Он будет править Францией, и вы с вашим вертепом изменников
не сможете этому помешать.
- Бурбонский пес, ты не сможешь запереть нас здесь навечно!
- Может быть, и нет, но я и мои люди можем посадить вас в тюрьму и держать там до
тех пор, пока мадам Гильотина вновь не займет свое место на площади Согласия.
- Вы хотите вновь устроить в стране террор? Это безумие!
- В самом деле? Разве только пролетариат имеет право устранять своих врагов?
Родерик сделал шаг вперед, и взгляды всех присутствующих тут же обратились к нему. В
пламени свечей его лицо казалось изваянным из бронзы, волосы отливали золотом,
ослепительно сверкал золотой позумент на белой ткани мундира.
- Честолюбие - жестокий работодатель и плохой защитник. Кто защитит тебя, если ты
потерпишь неудачу?
- Я не нуждаюсь в защите, особенно со стороны такого, как ты, - самодовольно ответил
де Ланде. - Думаешь, ты победил, да? Ты думал, на мне можно спокойно поставить крест? Ты
ошибся.
Мара уже ничего не понимала. Неужели де Ланде все-таки решил отомстить? Желание не
упустить ни слова заставило ее подойти поближе. Она проскользнула между двумя мужчинами
и встала рядом с Труди. Заметив движение, де Ланде оглянулся на нее, потом опять перевел
взгляд на принца.
- Возможно, я тебя недооценил, - задумчиво проговорил Родерик.
Его невозмутимость, казалось, еще больше бесила де Ланде.
- Думаешь, угроза казни тебя не касается? На французской земле ты иностранец.
Иностранный шпион. Тебя ждет самое суровое наказание.
- Разве дипломатический иммунитет больше не действует? Служащие французских
посольств по всему свету придут в ужас, узнав об этом.
- Ты утверждаешь, что ты официальный представитель своей страны? Что ж, может, и
так. Но это препятствие легко устранить. Твои верительные грамоты исчезнут, я в этом уверен.
Произойдет досадное недоразумение. Мы принесем Рутении свои извинения.
- А также соболезнования? - осведомился Рольф, тоже подходя поближе. - И кому же
вы собираетесь их принести?
Де Ланде одарил короля холодной улыбкой.
- Ну, разумеется, новому правительству Рутении! У вас полно своих реформистов,
которые мечтают захватить власть и непременно сделают это, если вы с вашей очаровательной
женой и дочерью не вернетесь домой вследствие еще одной ошибки.
- Нет, - прошептала Мара. - Нет.
Де Ланде стремительно повернулся к ней и вытянул свободную руку, продолжая другой
рукой удерживать на мушке Родерика.
- Идем, Мара... моя дорогая. Ты должна разделить со мной этот триумф. Без тебя он был
бы невозможен.
- Ты этого не сделаешь, - сказала она, с мольбой простирая к нему руку.
- Мара, не подходи, - с тревогой в голосе приказал ей Родерик.
- В чем дело, дорогая? - возвысил голос де Ланде. - Ты возражаешь против моих
планов? Струсила в последний момент?
- Я никогда не поддерживала твои планы.
Она взглянула на Родерика. Ее серые глаза были затуманены болью и страхом. Он
смотрел на нее, прищурившись.
- Бедная Мара, - расхохотался де Ланде. - Тебя опять обманули! Уже в который раз!
Справа от нее мелькнуло что-то белое. Это была Труди в своем белом мундире. Шпага в
ножнах, висевшая у нее на левом боку, задела юбки Мары.
- Не слушай его, - тихо сказала Труди.
Труди была членом гвардии. Труди была влюблена в своего принца. Какую силу могли
иметь ее слова? Разве можно было им доверять?
Ее внимание вновь привлек голос Родерика. Его взгляд как будто прожигал ее насквозь:
- Стой, Мара, и слушай меня. Клянусь тебе синими реками, залитыми солнцем лугами и
голубыми горными вершинами Рутении: все не так, как ты думаешь.
Такое убеждение прозвучало в его голосе, полном боли и гнева, что она поняла: глупо
было в нем сомневаться. Родерик не предатель. То, что он делал, он делал во имя Рутении, да и
Франции тоже. Она не может позволить ему умереть. И не позволит. По ее вине он попал в
засаду. Если его жизнь оборвется на гильотине, если свое последнее слово он скажет на
эшафоте, раскаяние будет преследовать ее до скончания дней. Она этого не вынесет. Это не
может, не должно случиться! Она обязана что-нибудь сделать, чтобы спасти его, но что? Что?!
Де Ланде считал ее врагом Родерика и не опасался, что она разрушит его планы. У нее
есть один-единственный шанс отвлечь внимание остальных и дать возможность гвардии начать
действовать. Но где ей взять оружие?
Она опять почувствовала, как шпага Труди задела ее юбки, повернулась и, не дав себе
даже секунды на размышление, вытащила шпагу из ножен. У нее не было времени, чтобы
сократить расстояние, отделявшее ее от де Ланде. Она подняла шпагу и швырнула ее, вложив в
этот бросок все свои силы, весь гнев против бессовестного интригана, все искусство, которому
научила ее светловолосая амазонка за долгие зимние дни.
Родерик смотрел на нее, не веря своим глазам. Она всем рискнула ради него. Его сердце
сжалось от страха и раскаяния. Тихонько выругавшись себе под нос, он громким свистом подал
сигнал и в ту же секунду бросился на француза, стараясь перехватить его руку, держащую
пистолет.
Из-за спин головорезов де Ланде в дверях показались темные фигуры, выросшие словно
из-под земли. Вооруженные ножами и пистолетами, сверкая оскаленными в свирепой ухмылке
белыми зубами и золотыми кольцами в ушах, в галерее появились цыгане. Их вел Лука в своем
белоснежном гвардейском мундире. Они с яростью набросились на наемников де Ланде.
Все произошло одновременно. Пружиня и свистя, шпага, брошенная Марой, пролетела
через всю галерею и уверенно нашла свою цель. Заметив краем глаза вращающийся в воздухе
клинок, де Ланде инстинктивно повернулся и спустил курок. Его глаза округлились, рот
раскрылся в крике.
В небольшой гостиной пистолетный выстрел прогремел оглушающе громко, из дула
вырвался черный дым и желтый огонь. Родерик вырвал пистолет из рук де Ланде и оттолкнул
его. Рухнув на пол, француз замер. Подрагивающий клинок торчал вертикально из его груди.
Родерик повернулся кругом. Мара бессильно опустилась на пол, алое пятно медленно
расползалось по лифу ее платья. Он подбежал к ней, оттолкнув в сторону Труди и Михала,
опустился на колени и бережно поднял обеими руками ее голову.
Ее ресницы затрепетали и поднялись. Она увидела лицо склонившегося над ней мужчины.
Его синие глаза горели гневом.
- Прости, - прошептала она, но во внезапно наступившей тишине ее шепот услышали
все. - Прости меня.
19.
Боль. Серые волны боли. Голоса приближаются и удаляются. Мелькают огни. Движение.
Темнота. Боль - кипящая, нарастающая, рвущая тело на части. Теплая рука, сжимающая ее
руку, поддерживающая, защищающая... Холод. Господи, какой холод.
Были у Мары и проблески сознания, воспоминания, поражавшие ее своей остротой и
яркостью. Вот Родерик поднимает ее на руки. Ее кровь пятнает его белоснежный мундир. Вот
он с бесконечной бережностью укладывает ее на кровать и наотрез отказывается уйти, пока с
нее срезают лиф платья и снимают всю остальную одежду. Лицо бабушки искажено от горя и
слез, она шепчет молитвы. Анжелина склоняется над постелью. Суетливый врач в черном
сюртуке, с козлиной бородкой, с острым ланцетом в руке.
Время исчезло. День и ночь слились воедино, превратились в одно сплошное серое пятно.
В камине постоянно поддерживали жаркий огонь, но все равно ей было холодно. Она знала, что
рана воспалилась, но не находила в себе сил встревожиться.
Наступила ночь, а может быть, и день, с уверенностью она не могла бы сказать, когда
пришел врач, пощупал ее лоб, что-то бормоча, заглянул в глаза. Он заставил ее вытянуть руку
над тазиком, взял ланцет, большим пальцем другой руки нащупал вену под тонкой кожей на
сгибе локтя и приготовился сделать надрез.
Внезапно рядом появился Родерик. Он схватил врача за руку и стиснул ее так, что у
бедняги подогнулись колени. Голос принца звучал глухо и хрипло, чувствовалось, что его
терпение на пределе:
- Самонадеянный шарлатан! Я же говорил: она не выдержит кровопускания. Посмей
только пролить хоть каплю ее крови, и я выжму из тебя всю твою кровь, как крестьянин
выжимает вино из бурдюка.
- У нее слишком высокий жар. Если не отворить кровь, я за последствия не отвечаю.
- А если отворить кровь, ты гарантируешь выздоровление?
- Все в руках божьих.
- А я-то думал, ты взял его роль на себя.
Доктор рывком высвободил руку и начал складывать инструменты в саквояж.
- Так пусть это останется на вашей совести!
Взгляд Родерика потемнел.
- Так оно всегда было, - тихо ответил он. - Так будет и дальше.
Ее укрыли целой горой одеял, она чувствовала запах раскаленного камня, завернутого во
фланель. Ей бережно смачивали водой пересохшие губы. Она задремывала и порой с
удивлением слышала свой собственный голос, спорящий с теми, кто поднимал ее и
поворачивал, менял холодный компресс у нее на лбу.
Потом наступила ночь. Она бредила, ее тело горело огнем, и вместе с ней горел весь мир.
Ей казалось, что она взмывает вверх, подобно птице, подхваченной теплым потоком
восходящего воздуха, и в то же время чья-то сильная рука удерживала ее на земле.
Ее ресницы отяжелели, она поднимала их медленно, с трудом. Родерик сидел у постели и
сжимал ее руку своей сильной рукой. Его влажные от жарко натопленного камина волосы были
взлохмачены, он рассеянно проводил по ним пальцами. В свете лампы на его щеках и
подбородке золотилась заметно отросшая щетина. Веки покраснели от бессонницы, под
глазами залегли глубокие черные тени.
Он поднес ее пальцы к своим губам.
- Не покидай меня, - прошептал он. - Мара, любимая, если моя любовь может тебя
удержать, я не дам тебе уйти.
Мара закрыла глаза. Покой. Неподвижность. Потрескивающий огонь. Вот зашипела,
угасая, выгоревшая свеча. Ее грудь поднялась и опустилась в безмолвном вздохе.
Родерик следил за ней, затаив дыхание. Через какое-то время он поднялся на ноги,
осторожно опустил ее руку на постель и укрыл исхудалые пальцы пуховым одеялом. Его рука
слегка дрожала, когда он отвел назад тонкие пряди черных волос, прилипшие к ее щекам.
Закрыв глаза, он напряг и расслабил плечи, стараясь сбросить накопившуюся усталость. Под
опущенными ресницами выступили слезы. Он вытер их и отошел от постели.
В ту же ночь наступил кризис. Жар спал. Горячка прекратилась.
Через неделю Мара полусидела в постели, подложив под спину гору подушек. Поверх
ночной рубашки на ней была розовая кружевная блуза. Широкая лента розового шелка
удерживала волосы, не давая им упасть на лицо. Рядом с ней на постели лежала перевернутая
книга, а на тумбочке стояла выложенная изнутри серебряной бумагой коробка шоколадных
конфет. В комнате было тепло, пахло цветами - фиалками, ирисами, нарциссами, тепличными
розами, стоявшими в вазах на каминной полке и на столике, за которым Труди и Этторе
яростно сражались в "двадцать одно". Михал лежал, растянувшись на ковре, подпирая кулаком
подбородок, и пытался читать газету. Рядом лежали Жак и Жорж. Они делали вид, что
дремлют, но по груди Жака ковылял щенок, а другой лизал ухо Жоржа. Неподалеку свернулись
клубком родители щенков, охраняя покой второй пары своих детишек. Впервые Маре
позволили принимать визитеров, и она радовалась, глядя, как непринужденно гвардейцы
чувствуют себя в ее спальне.
Родерик сидел в ногах кровати. На его согнутом колене лежала мандолина, сильные
пальцы, пощипывая струны, наигрывали пленительную тихую мелодию. Его взгляд не
отрывался от Мары.
В этот день она выглядела прелестно. Розовое одеяние придавало ее лицу легкий оттенок
румянца, она уже не казалась такой бледной и худой, как прежде, но все же в ней ощущалась
болезненная, чуть ли не потусторонняя хрупкость, очень тревожившая Родерика. К ней стал
возвращаться и ее строптивый норов. Не далее как вчера, когда он стал настаивать, чтобы она
выпила красного вина для восполнения потери крови, она выждала, пока он отвернется, и
вылила весь бокал в цветочную вазу. Бледно-желтые нарциссы тут же увяли, но Родерик не
стал спорить, подарив ей эту маленькую победу. Он так привык командовать ею ради ее же
собственного блага, что даже не понимал, насколько такая властность-ее угнетает, и теперь ему
доставила несказанную радость чуть заметная улыбка торжества, появившаяся на ее губах. Она
была настолько предпочтительнее безучастной покорности, что он едва удержался - так ему
хотелось подхватить Мару на руки и покрыть ее лицо поцелуями. Она была не готова к столь
бурным проявлениям чувств. Пока еще нет. Ничего, подождет.
Мара поерзала на подушках и поморщилась. Родерик выпрямился, отложил мандолину.
- Хочешь лечь? Может, передвинуть подушки?
- Нет-нет, все в порядке, - ответила она, вытянув руку, словно стараясь его удержать.
Пистолетная пуля сломала ей ребро и застряла в нем. Рана могла бы оказаться много
серьезнее, если бы пуля не отклонилась, ударившись об одну из пластин корсета. Самый
большой вред ей нанесли попытки врача извлечь пулю. Отныне ей всю жизнь предстояло
ходить со шрамом.
Родерик внимательно посмотрел ей в лицо и, видимо, удовлетворившись осмотром, снова
откинулся на спинку кровати и взял мандолину.
Мара бросила на него взгляд из-под ресниц. Он всегда был рядом, всегда готов прийти на
помощь, предложить воды, передвинуть подушку, растереть спину, сыграть какую-нибудь
успокоительную мелодию. Он угадывал ее желания чуть ли не прежде, чем она сама их
осознавала. Ничто его не смущало, не вызывало затруднений. О чем бы она ни попросила, он
любую просьбу выполнял немедленно, понимал с почти пугающей проницательностью, что
именно ей требуется, поэтому ей не приходилось тратить силы на объяснения. Так велика была
его чуткость, что она доверяла ему уход за собой, предпочитая его присутствие обществу
других, даже бабушки Элен.
Все это ее сильно тревожило. Мара прекрасно помнила и высоко ценила его слова,
произнесенные, когда она была еще очень больна, но не собиралась всерьез на них полагаться.
Родерик был наделен огромным чувством ответственности, вынуждавшим его, как она
опасалась, винить себя в случившемся. Кроме того, он обладал поразительной способностью
читать в сердцах мужчин и женщин. Возможно, именно эти качества заставили его произнести
слова, которые не соответствовали действительности, но были, как он считал, крайне
необходимы ей. Она не подозревала и не обвиняла его во лжи, просто принятый им для себя
кодекс чести заставлял его всегда ставить на первое место благополучие близких. Этот кодекс
был достаточно гибок, чтобы позволить ему говорить полуправду во благо ближнему. И в то же
время этот кодекс, принятый им добровольно, был строг. Как только слово дано, его уже нельзя
взять назад. Это пугало Мару больше всего.
"Если моя любовь может тебя удержать..." Разумеется, его любовь могла бы ее удержать,
только он никогда об этом не узнает.
Мара закрыла глаза и задумалась. Через несколько минут музыка смолкла. Она
почувствовала, как распрямились пружины кровати, когда Родерик поднялся на ноги, услыхала,
как он отдал тихий приказ. Гвардейцы прервали свои занятия и потихоньку вышли. Она хотела
их остановить, но поняла, что визит действительно утомил ее.
Однако, когда принц подошел к кровати, остановился, глядя на нее, а потом повернулся,
чтобы уйти, она окликнула его:
- Родерик?
- Отдыхай, - сказал он. - Я вернусь позже.
- Что случилось с де Ланде?
Ответа не последовало. Мара открыла глаза.
- Я его убила, да?
- Он был предателем своего короля и убийцей. Его сгубила жажда власти.
- Но убила его я.
- Некоторые люди сами напрашиваются на смерть. Они искушают судьбу и своих
ближних, пока кто-нибудь не сжалится над ними и не положит конец их жалкому
существованию.
- Он даже не был дворянином, но многого сумел добиться - поста в министерстве,
влияния, власти... И он мог рассчитывать на большее. Зачем же он всем этим рискнул ради
возведения на трон наследника Бурбонов?
- Дворянское звание можно даровать ударом шпаги по плечу и росписью пера. Для
некоторых это непреодолимое искушение.
Отойдя от постели, Родерик закрыл коробку шоколада, стоявшую на столике, поправил
вазу с цветами.
- Кто же пообещал ему дворянство?
- Те же люди, которые заплатили ему, чтобы нанять убийцу, а потом убрать его вне
зависимости от того, выполнит он свою задачу или нет. Те же люди, которые намекнули ему,
что я уже не раз свергал правителей с трона, поэтому из меня выйдет отличный козел
отпущения. Эти люди могли пообещать ему титул и богатство в обмен на некоторые услуги.
- Легитимистский кружок, поддерживающий графа Шам-борского?
- Мы можем лишь гадать, но наверняка никогда не узнаем. В любом случае, это не имеет
значения. Революция закончилась.
- Юный граф Парижский стал королем?
- К сожалению, нет, а может быть, и к счастью - все зависит от политических взглядов.
Герцогиня Орлеанская отправилась вместе с сыном во дворец Бурбонов на встречу с
Ассамблеей, чтобы потребовать корону для юного графа. Ассамблея уже была готова отдать
корону, но тут ворвалась толпа оборванцев, возможно, нанятая легитимистами либо
подстрекаемая социалистами. Чтобы спасти ситуацию, Ла-мартин объявил о создании
временного правительства под эгидой реформистов, в состав которого должны войти также
несколько социалистов из "Отель-де-Виля". Во Франции установилась Вторая республика во
главе с Ламартином.
- Долго она продержится?
- У меня есть сомнения на сей счет. Управление страной требует трезвой головы и
зоркого глаза, не оставляя места идеализму. В этой борьбе почти не принимали участия
бонапартисты. Они ждут своей очереди за кулисами - ждут, когда Ламартин споткнется или
пропустит реплику. Как только эт
...Закладка в соц.сетях
