Жанр: Любовные романы
Цыганский барон
...ра и Джулиана ушли вперед, обогнав бабушку Элен и Анжелину, которой
приходилось приноравливаться к медленной походке старушки.
Демон, в этот день избравший Мару своей хозяйкой, носился взад-вперед, обнюхивая и
изучая незнакомую территорию. Софи, собачка Джулианы, семенила на поводке, беспокойно
принюхиваясь. Стоило льву зарычать, как она нырнула под юбки своей хозяйки. Тут и там
взмывали в воздух и вновь опускались стаи голубей, среди них, шурша палой листвой, сновали
юркие воробьи. По дорожкам, играя в серсо, бегали дети.
Софи, пекинес с королевской родословной, облаяла какого-то пуделя. Демон тут же ее
поддержал. Пудель не испугался, встал как вкопанный возле своей хозяйки и залаял в ответ.
- Как тебе не стыдно, Софи! - воскликнула Джулиана. - Для дамы в интересном
положении такое поведение непростительно. Ты столь же невоспитанна, сколь и
безнравственна. - Она повернулась к Демону: - И ты молчи, Каза-нова!
Хозяйка пуделя, дама в изысканном туалете всех оттенков абрикосового цвета - от
самых темных по подолу юбки до пастельных в шелковых цветах, венчающих наимоднейшую
шляпку, - засмеялась и пожурила своего пуделька.
Оскорбленный в лучших чувствах пудель презрительно отвернулся, хотя противники
продолжали облаивать его с удвоенной силой. Раздосадованная Джулиана таким властным
тоном велела Софи замолчать, что собачка распласталась на земле, издав напоследок
недовольное рычание. Увидев, что его помощь больше не требуется, Демон уселся и высунул
язык в ожидании развития событий.
Убедившись, что собачий хор ее больше не заглушает, Джулиана извинилась за свою
собачку, а Мара, в свою очередь, за Демона.
- О, не беспокойтесь, прошу вас. Это совершенно естественно. - Дама в абрикосовом
наряде взглянула на их траурные темно-серые костюмы. - Вы из Дома Рутении, если не
ошибаюсь?
- Мы знакомы? - довольно прохладно осведомилась Джулиана.
К замысловатой шляпке дамы была прикреплена задорная вуалетка, лиф ее абрикосового
наряда при ближайшем рассмотрении оказался слишком тесен для ее пышной груди.
- О нет, такого быть не может. Мне указали на вас в Опере.
- Вот как.
- Да-да, вы совершенно правы. Я в самом деле одна из "блистательных и опасных" дам
полусвета, как нас иногда называют. Я предпочитаю это название другим, куда менее лестным
эпитетом. Но вам нечего опасаться, ваше высочество, я не возобновлю знакомства при нашей
следующей встрече, если ей суждено состояться. Я знаю свое место.
Эти слова были произнесены с таким достоинством, с такой явной искренностью, что
Джулиана успокоилась.
- Что ж, извините за доставленное беспокойство, - обронила она, поворачиваясь, чтобы
уходить.
- Прошу вас, не уходите! Я бы не посмела с вами заговорить, но, раз уж подвернулась
такая возможность, мне хотелось бы сказать два слова вашей спутнице.
- Мне? - удивилась Мара.
- Вы позволите? В бульварных листках вас называют искательницей приключений,
связавшейся с самым легкомысленным иностранным принцем. Я хотела бы предупредить вас,
дорогая, о грозящей вам опасности.
- Вы знакомы с принцем Родериком?
- Мне известна его репутация. Но хотя у вас есть преимущества высокого рождения,
которых другие женщины, ставшие его жертвами, лишены, для вас там нет будущего. Он сам
вам об этом скажет, если уже не сказал. Это в его духе, как мне говорили. Верьте ему. Верьте
мне.
- Злоба в сочетании с безнадежностью - это смертельно опасный яд. Не слушай ее, -
сказала Джулиана, подхватив Мару под руку.
- Его чувства горячи и неодолимы, но они быстро угасают. Он предоставит вам
выбираться в одиночку, и ваш одинокий путь приведет вас туда, где обитаю я, - в полусвет.
Будьте осторожны.
Джулиана была права: в голосе женщины слышалась безнадежность. А то, что она
сказала, и самой Маре приходило в голову сотни раз. Она сухо поблагодарила женщину и ушла
вместе с принцессой, но слова незнакомки продолжали звучать у нее в ушах. "Искательница
приключений". Неужели именно такой стала она в глазах парижского света? Неужели именно
так смотрят на нее король Рольф и королева Анжелина? Мысль об этом была невыносима.
Только одному обстоятельству Мара могла радоваться: в отличие от бедной маленькой
Софи, она не была в интересном положении. Ее связь с Родериком не оставила столь
удручающих последствий. С одной стороны, это все упрощало, но с другой... Скандал, без
сомнения, вышел бы ужасный, но, вопреки рассудку, ей хотелось иметь ребенка от Родерика.
Несколько дней спустя ей представилась возможность узнать, что думает о ней отец
Родерика. В сопровождении лакея, которому предстояло нести за ней покупки, Мара ранним
утром отправилась на рынок за свежими овощами. Обычно этим занималась повариха, но время
от времени ей нравилось делать покупки самой, просто чтобы не терять связи с жизнью.
Поначалу Мара думала, что королева предпочтет взять хозяйство в свои руки, но Анжелина
выказала не больше претензий на место, доверенное ей Родериком, чем Джулиана. Напротив,
Анжелина с восторгом приняла произведенные Марой преобразования, уверяя, что со времени
ее последнего визита дом стал просто неузнаваем. Она даже призналась, что всегда немного
побаивалась Саруса и не хотела его обидеть. Она, разумеется, попыталась бы что-нибудь
предпринять, если бы проводила больше времени в парижском доме, но они с Рольфом
слишком привязаны к Рутении, и не любят расставаться с ней надолго.
Мара уже возвращалась с рынка, когда с ней поравнялась и остановилась открытая
коляска. На дверце красовался герб Рутении, на сиденье позади возницы, откинувшись на
спинку, восседал Рольф. Он милостиво наклонил голову и протянул руку, чтобы распахнуть
дверцу.
- Анжелина послала меня за вами. Прошу вас, садитесь.
Мара строго-настрого велела лакею нести корзину с покупками прямо на кухню, не
задерживаясь с кем-то пофлиртовать или вступить в политическую дискуссию, а сама села в
коляску. Экипаж сразу тронулся.
- Это очень любезно со стороны королевы - так заботиться обо мне, - сказала
Мара. - В этом не было нужды.
- Это вам не было нужды идти на Голгофу ради репутации нашей кухни, как и ради
моего шалопая-сына. С этого дня вы будете посылать слугу.
- Но я совсем не против такой работы, мне это даже нравится.
- Рай среди капусты? Я полагаю, без этого удовольствия вы свободно сможете обойтись.
Мара различила нотки приказа в его голосе.
- Как вам будет угодно, сир.
Он бросил на нее долгий взгляд. Она столь же откровенно уставилась на него в ответ.
Рольф выглядел необычайно солидно - серебристая седина и глубокие морщинки вокруг
проницательных, умных и дерзких синих глаз. Вот так будет выглядеть Родерик через тридцать
лет, подумала Мара, и сердце ее пронзила боль.
- Скажите мне, мадемуазель, Родерик докучал вам после праздника у цыган?
- Никоим образом, сир.
Они прекрасно поняли друг друга. Родерик не переступал порога ее спальни, не пытался
назначить ей тайное свидание после той ночи в цыганской повозке с сеном. Мара сама не знала,
плакать ей или радоваться. Она понятия не имела, чем это вызвано: волей человека, сидевшего
сейчас рядом с ней, или особыми представлениями Родерика о чести.
- Верится с трудом.
- Возможно, вы не так хорошо знаете своего сына, как вам кажется.
- Я знаю, что он мнит себя пупом земли и утирается четырьмя концами небосвода как
носовым платком, а его серебряный язык вложил ему в уста сам дьявол.
- Он очень похож на своего отца, - со скрытым сарказмом заметила Мара.
- Он одержим жаждой власти и даже не может этого скрыть, его ум невосприимчив к
тому, чего он не хочет понимать, зато он изощрен в интригах против своих врагов, хитер и
изворотлив, как гасконский крестьянин. Он готов на любые опасные и никчемные авантюры, но
бежит от здравого смысла как черт от ладана.
Все это было сказано ворчливым тоном, но без яда.
- Вот такой, как есть, он вам и нравится.
- Он вас не поблагодарит ни за то, что вы нас сравниваете, ни за то, что вступаетесь за
него.
- Слава богу, мне не требуется его благодарность.
Во взгляде, брошенном на нее королем, Мара прочитала одобрение. У нее возникло
ощущение, что она выдержала какое-то испытание. Ее охватило неприятное чувство,
напомнившее ей о первых днях, проведенных с сыном короля, когда ей приходилось следить за
каждым своим словом и жестом. Ей показалось, что король действовал более тонко, хотя,
возможно, все дело было в том, что на этот раз у нее было меньше причин быть настороже.
Возница, очевидно, получил распоряжения заранее. Вместо того чтобы ехать домой
кратчайшим путем, он повернул лошадей к центру города и в конце концов выехал на
Елисейские Поля. Парижские бульвардье - господа, воспитавшие в себе привычку
прогуливаться по этому длинному прямому проспекту, чтобы поглазеть на дам, проезжающих
мимо в каретах и колясках, - приветствовали Мару, снимая перед ней свои шелковые
цилиндры. Мимо них скользили лакированные коляски с опущенным верхом, называемые
"викториями", потому что именно такой экипаж предпочитала английская королева. Сидевшие
в колясках дамы наслаждались мягкой погодой, заслоняясь от солнца зонтиками с бахромой.
Под голыми ветвями деревьев, обрамлявших проспект, расположились цыганки-гадалки,
шарманщик с обезьянкой, бродячий циркач с дрессированной собачкой и трио музыкантов, у
ног которых лежала на тротуаре перевернутая шляпа для денежных сборов.
Оставшись наедине с королем Рольфом и сумев завоевать хотя бы на время его
расположение, Мара решила, что это самый удачный случай задать ему давно тревоживший ее
вопрос.
Набрав в грудь побольше воздуха, она сказала:
- Не могли бы вы объяснить мне, сир, почему Родерик живет в Париже?
- Охотно. Он является сильнейшим и самым надежным звеном в цепи, по которой ко мне
стекаются разведывательные данные.
- К вам?
- Так было заведено изначально и так продолжается до сих пор, хотя в последнее время у
него появились личные причины вмешиваться в дела европейских дворов.
- Но если это так, значит, он приехал в Париж не из-за ссоры с вами?
- Ссоры? Нет, мы не ссорились, хотя это не означает, что между нами царит мир и
согласие.
Мара надолго задумалась, но в конце концов спросила:
- Могу я узнать, с какой целью вы собираете разведывательные сведения в Париже?
Рольф бросил на нее оценивающий взгляд, словно решая для себя, стоит ли ей отвечать,
но решение принял быстро.
- Волнения в любой из европейских стран влияют на спокойствие и прочность
правящего режима во всех остальных странах континента. Желательно знать заранее, где
ослабли пружины.
- Но вы же не станете... вмешиваться, чтобы укрепить или ослабить эти пружины?
Он поднял бровь и тихо спросил:
- А почему бы и нет?
- Но в таком случае вам должно быть известно, что делает здесь Родерик. У вас, видимо,
есть и другие источники, иначе вы не узнали бы обо мне и вас бы сейчас здесь не было. Но
тогда почему вы так на него сердитесь?
Вместо ответа на вопрос он сказал:
- Вы просто ангельски добры, если проявляете заботу о нем при сложившихся
обстоятельствах.
- Дело не в доброте. - Мара отвернулась и стала смотреть на улицу.
- Прекрасно сказано. Вы очень умны. Возможно, я вел себя как дурак, но я действовал из
лучших побуждений.
- Что?
На лице короля появилось отсутствующее выражение. Он ничего не ответил.
Погода испортилась, вновь затянул холодный дождь. Пронизывающая до костей сырость
держалась несколько недель. В длинной галерее слышался беспрерывный звон клинков: это
гвардия таким образом разгоняла скуку. Королева Анжелина в лучших традициях
коронованных особ начала ткать гобелен - охотничью сцену с всадниками и цыганским
табором на заднем плане. Она долгими часами просиживала за работой в своем частном салоне
в королевских апартаментах. Иногда ей помогала Мара, взяв на колени второй конец
громадного полотна. Джулиана тоже иногда бралась за иголку, но ей не хватало усидчивости.
Однажды угрюмым серым утром Мара по пути в королевские апартаменты остановилась,
заслышав звон шпаг в длинной галерее. В этой сшибке было что-то непривычное: удары
раздавались слишком редко и звучали неуверенно. Она знала, что Михала и Этторе нет дома:
Родерик отослал их с каким-то поручением, а близнецы нашли для себя новое развлечение:
наперегонки ухаживали за ее горничной Лилой. Другие гвардейцы тоже разошлись кто куда.
Она повернула и направилась в галерею - посмотреть, в чем там дело.
В двойных дверях, ведущих в галерею, она замерла: уж больно непривычное зрелище
открылось ее взору. В длинном, вытянутом помещении никого не было, кроме Труди и
Джулианы. Дева-воительница и принцесса мерились силами на шпагах, на остриях которых на
сей раз красовались защитные колпачки.
Труди, как обычно, была в брюках и рубашке. Джулиана надела свободную блузу поверх
старой юбки от костюма для верховой езды, которую она подоткнула спереди, чтобы свободнее
было двигаться. Сестра Родерика вскинула взгляд и заметила Мару.
- Входи, присоединяйся к нам бога ради. Труди твердо вознамерилась научить
кого-нибудь фехтованию, а у меня уже рука онемела!
- Каждый должен уметь защищаться, - парировала Труди.
Царапина у нее на лице зажила, не оставив шрама. Она по-прежнему носила военную
форму и принимала приказы от Родерика наравне с другими гвардейцами, но ее прическа в
последнее время стала более кокетливой - с локонами на висках.
- Да, я знаю. Особенно это необходимо принцессе в нынешние тревожные времена.
Джулиана опустила острие шпаги на пол, эфес прислонила к бедру и отерла пот со лба
подолом юбки.
- Любая женщина должна уметь защитить себя.
- Но я устала! - пожаловалась Джулиана. - Мне кажется, легче было бы просто
сдаться на милость победителя.
- Это было бы трусостью. А сдаться на милость толпы было бы просто опасно.
- Ладно, не буду сдаваться, но я требую подкрепления. Мара, прошу тебя!
- У меня есть еще одна шпага, - сказала Труди, просветлев лицом. - Мы будем
женщинами-мушкетерами.
Так начались их занятия. Они происходили по утрам, когда длинная галерея была пуста,
так как ни Джулиана, ни Мара не ощущали желания выслушивать замечания и советы мужчин,
а уж тем более становиться предметом наглядной демонстрации приемов фехтования.
Занятия включали не только фехтование, но и приемы рукопашной борьбы, владение
ножом в ближнем бою и его метание, а также стрельбу из пистолета. Для упражнений в
стрельбе они выезжали на окраину города, отвечая всем, кто спрашивал, что едут на склад
шелков.
Иногда Анжелина приходила посмотреть и подбодрить их, но твердо отклоняла все
приглашения присоединиться к урокам. Мара и Джулиана поначалу тоже сомневались в
мудрости принятого решения: их мышцы, как будто навек сведенные судорогой, болели,
горели, ныли, заставляя их поминутно морщиться. Но со временем боль прошла, они окрепли и
овладели различными приемами боя. По мере того как их тела становились все более сильными
и гибкими, росла и их уверенность в себе. Они, конечно, понимали, что не стали неуязвимыми,
но все-таки приятно было сознавать, что они могут постоять за себя.
Примерно через неделю после начала занятий Мара вдруг проснулась среди ночи. Она
лежала, прислушиваясь, не понимая, что ее разбудило. Наконец до нее донесся приглушенный
шум голосов из прихожей, ведущей на служебную лестницу. Она выскользнула из постели,
подхватила свою шпагу и направилась к открытым дверям гардеробной. В противоположном
конце этой маленькой комнаты находилась дверь в прихожую. Мара пересекла гардеробную и
положила ладонь на ручку двери.
По другую сторону тяжелой дубовой двери слышался голос короля Рольфа - тягучий и
сладкий, как патока, но полный едкой иронии. Не успел он закончить свою речь, как вступил
голос Родерика, столь же напевный, хотя и полный еле сдерживаемого бешенства.
Слов она разобрать не могла. Это было невыносимо - стоять в темноте и не знать, что
происходит. Казалось, Рольф запрещает сыну входить в ее апартаменты, но почему и как ему
это удается, она не могла сказать. Но не успела она решиться открыть дверь и выяснить, что
происходит, как вновь раздался голос короля. Похоже, он отчеканил какой-то ультиматум.
Родерик ответил, и голоса стали удаляться.
Неужели Родерик собирался проникнуть в ее спальню?
Ощутив слабость при мысли об этом, Мара прижалась лбом к двери. Но еще больше ее
встревожил следующий вопрос, вдруг пришедший на ум: сколько раз он уже предпринимал
подобные попытки, оказавшиеся столь же безуспешными?
Она бы его все равно не впустила. Или впустила бы? Удивительная вещь - желание,
разрушитель воли и морали. За последнее время она столько нового узнала о потребностях
собственного тела, что уже не могла сказать с уверенностью, как поступила бы в том или ином
случае.
Мара чувствовала себя в безопасности. Воля короля надежно защищала ее. И в то же
время все ее инстинкты были настороже.
Зачем? Зачем он вмешивается? Неужели Родерик говорил правду? Неужели отец принца
считает своего сына недостойным и поэтому оберегает ее? А может, это Анжелина его
попросила, движимая материнской заботой о своей крестнице? Скорее всего так. Положение
Мары в доме оказалось двусмысленным донельзя: как крестницу ее нельзя было выставить за
дверь, но, с другой стороны, король и королева, вероятно, видели в ней авантюристку, по вине
которой их сын оказался замешанным в политическом и светском скандале, и старались всеми
силами помешать их дальнейшему сближению.
Она была твердо уверена только в одном: о простом соблюдении приличий речи не было.
Иначе Рольф не стал бы препятствовать их браку.
Сколько Мара ни ломала голову, ни одно объяснение ее не устраивало. У нее было такое
чувство, что от нее что-то скрывают. Вряд ли это какой-то пустяк: и сам Родерик, и его отец
были слишком склонны к коварству и интригам, они не стали бы затевать столь сложную игру
из-за пустяков.
Мара не спала до самого утра, обдумывая загадку, но ответа так и не нашла.
Остальные обитатели дома занимались своими делами как всегда, не изводя себя
сложными вопросами. На следующий вечер, перед тем как переодеться к ужину, Мара решила
принять горячую ванну, чтобы успокоить ноющие мышцы. Она позвонила в колокольчик,
вызывая Лилу, и принялась распускать волосы.
Горничная долго не отзывалась на звонок, а когда наконец появилась, задержалась за
дверями гардеробной. Мара слышала, как она тихонько хихикает и что-то бормочет шепотом.
Ее перебивали глубокие басовитые голоса. Мара сразу догадалась, что это Жак и Жорж.
Дверь гардеробной открывалась вовнутрь. Лила протиснулась в комнату, тут же
обернулась и заговорила сквозь оставленную в двери щелку:
- Нет-нет, не сейчас. Мне работать надо. Позже, я обещаю!
Решительно вытолкав неугомонных близнецов за порог, она захлопнула дверь, обернулась
и увидела Мару, стоявшую в дверях спальни.
- Извините меня, мадемуазель, - Лила торопливо присела в реверансе, - эти
бесстыдники совсем совесть потеряли.
Мара улыбнулась своей раскрасневшейся от волнения горничной.
- И который же из них тебе больше нравится?
- Не могу сказать. Оба красавцы.
- Среди них трудно выбирать, это верно.
- Ой да, очень трудно! Вот я и решила взять обоих.
- Обоих?
- Это же двойное удовольствие, так?
- Полагаю, да, - неуверенно согласилась Мара.
- Думаете, это нечестно? Может, так оно и было бы, если бы я выбирала жениха, но уж
я-то знаю, о свадьбе и речи нет. Когда-нибудь они женятся на благородных дамах, каждый
выберет свою, непохожую на избранницу другого. А пока они только забавляются: то тут свое
ухватят, то там. Вот и я туда же.
- Смотри, как бы тебе при этом не пострадать.
- Спасибо вам за заботу, я постараюсь, - ответила Лила. Ее черные глаза светились
плутовством и мудростью не по годам. - Но за радости иногда приходится платить болью.
Против этого Маре нечего было возразить. Ее лицо вытянулось, она отвернулась.
Лила подошла и робко коснулась ее локтя.
- Что вы загрустили, мадемуазель? Это вы из-за принца? Не стоит! Думаете, почему он
за вами больше не посылает? Потому что не может!
Мара резко повернулась к ней.
- Что ты такое говоришь?
- Этот противный старик, Сарус, велел слугам не передавать вам приглашений от
принца, а не то он их всех поувольняет. Он говорит, что это приказ короля.
- Весьма предусмотрительный человек - король Рольф.
- Это вы верно сказали, мадемуазель.
В груди Мары боролись противоречивые чувства. Она сердилась на короля за
вмешательство, но в то же время ощущала необъяснимое облегчение, чуть ли не благодарность.
Если бы не запрет на близость с Родериком, она могла бы превратиться в обычную наложницу,
куртизанку, даму полусвета. Именно в этом направлении толкали Мару ее собственные
желания.
И все же, лежа одна в постели долгими бессонными ночами в холодной спальне с
остывающим камином, она не чувствовала благодарности.
К середине февраля в воздухе опять потеплело, запахло весной. Как-то раз за завтраком
бабушка Элен упомянула, что Мара еще не бывала в Версале. Родерик и его гвардия
немедленно ухватились за эти слова, радуясь любому предлогу для вылазки из дому, и начали
готовиться к поездке в обиталище королей, которое некогда славилось своей роскошью и стало
предметом многочисленных подражаний. Увы, его великолепные дворцы были лишены своего
убранства, разграблены и разгромлены во время революции. В самом начале своего правления
Луи Филипп приступил к реставрации дворцов и парков, превратил Версаль в музей,
посвященный славе Франции. Многие бесценные предметы старины и произведения искусства
были возвращены на свое законное место, и теперь на сказочный город вновь стоило
посмотреть.
Они решили отправиться в Версаль на целый день. Выехали рано, в одной карете
разместились Анжелина и бабушка Элен, в другой - Джулиана и Мара. Версаль располагался
в двенадцати милях от Парижа, и это расстояние следовало преодолеть как можно скорее,
чтобы осталось время все посмотреть. Две кареты решили взять, чтобы не мять туалеты дам и
предоставить представительницам разных поколений возможность свободно болтать о своем.
Проехав через весь город к площади Согласия, они спустились по Елисейским Полям к
Триумфальной арке и выехали из Парижа через ворота Дофина, потом пересекли Булонский
лес, заросший каштанами, акациями и платанами, пришедшими на смену древним дубам,
которые были безжалостно вырублены русскими и англичанами, занявшими город в 1815 году,
миновали Сен-Клу и наконец подъехали к раскинувшемуся насколько хватал глаз дворцовому
ансамблю, известному на весь мир под именем Версаль.
Мара, привыкшая к простой и незамысловатой истории своей молодой страны, была
зачарована мыслью о том, что короли и королевы Франции со своими родственниками,
советниками, любовницами и любовниками, придворными и челядью в течение двухсот
пятидесяти лет ездили взад-вперед той же дорогой, по которой только что проехала она сама. В
этих дворцах, сложенных из золотистого известняка, правители Франции рождались, жили и
умирали, познавали радость и страдание, веселье и печаль, страсть и сердечную боль,
восторгались искусством и томились от скуки. Здесь Людовик XIV, король-Солнце, держал
свой двор, поражавший великолепием весь мир, сюда полтора века спустя ворвалась толпа
санкюлотов, чтобы захватить в плен Людовика XVI и Марию-Антуанетту.
Роскошь чувствовалась во всем: в расписанных грандиозными фресками потолках; в
резных позолоченных карнизах; в лепнине; в дверных ручках; в выложенных инкрустациями
стенных панелях; в мраморных полах и лестницах, испещренных зелеными, медно-красными,
розовыми, серыми, белыми, черными и золотисто-желтыми вкраплениями. Здесь были
купольные, арочные, сводчатые потолки; стены, обитые парчой, бархатом, узорчатым
Дамаском, увешанные искусно вытканными гобеленами; была тончайшая резьба в виде листьев
и цветов, пальмовых ветвей, фруктов и мхов; гирлянд, перевитых лентами; оленей, химер,
дельфинов, львов и павлинов с распушенными хвостами; лютен, скрипок, горнов и арф; луков и
стрел, щитов, скрещенных копий и мечей, увенчанных коронами; греческих богинь и
пухленьких купидонов; ангелов и херувимов. Вся эта резьба была покрыта позолотой. И
повсюду взгляд натыкался на изображение Родосского солнца - символа короля-Солнце,
Людовика XIV.
Все это создавало впечатление невероятного богатства, утомительного в своем
бесконечном золотом мерцании. Оно поражало воображение, несмотря на то что многое было
утрачено: золотая и серебряная утварь была переплавлена, картины и предметы мебели
проданы за пределы страны жадным и беспринципным революционным правительством.
Но, с другой стороны, революционеров трудно было винить: слишком велик был контраст
между роскошью, в которой утопали французские короли, и убожеством крестьянских хижин
или парижских трущоб. И теперь, в середине XIX века, ничего не изменилось. Неудивительно,
что французский трон по-прежнему шатался под своим королем.
В середине февраля дворцовый ансамбль, превращенный в музей, был практически пуст,
посетители из Рутении оказались в нем одни, если не считать пары скучающих охранников и
старухи-уборщицы, лениво и без особых результатов стиравшей пыль тряпкой. Они
полюбовались знаменитым Зеркальным коридором, полы которого некогда были устланы
огромными савоннерийскими коврами с рисунком, повторяющим роспись Ле Брюна на
потолке. Этот коридор некогда соединял покои короля с апартаментами королевы. Паркетные
полы остались неповрежденными, как и чудом уцелевшие зеркала, которыми были облицованы
простенки между старинными стрельчатыми окнами, но ковров и хрустальных люстр не
осталось. Бесконечное пространство открытого паркета так и приглашало танцевать. Джулиана
и Михал закружились по сверкающему паркету в импровизированном вальсе. Остальные
последовали примеру и вальсировали, пока голова не закружилась. Бабушка Элен выбранила
молодых наглецов за отсутствие почтения к историческому прошлому.
Гвардейцы разыграли шуточный бой на лестнице королевы, инкрустированной
светло-зеленым и розовым
...Поділитися у соцмережах
