Жанр: Любовные романы
Цыганский барон
...илучший способ убедить де Ланде в том, что она говорила ему правду.
Мара направилась к двери. Михал приветливо улыбнулся ей и попятился в коридор, давая
дорогу. Когда она вышла, Родерик двинулся за ней следом, не сводя глаз с де Ланде. Выйдя за
нею следом, принц захлопнул дверь и повернул ключ, торчавший в замке с наружной стороны.
В коридоре была еще одна дверь, стоявшая приоткрытой, и через щель можно было видеть
толстуху. Кратко кивнув в ее сторону, Родерик опустил ключ в карман.
Они пересекли коридор и спустились по шаткой лестнице. За спиной было слышно, как де
Ланде кричит и молотит кулаками по запертой двери. Никто из них не оглянулся на шум.
Родерик на ходу сорвал с плеч плащ и набросил его на Мару, обхватил ее за талию и ускорил
шаг. Они прошли три лестничных марша и наконец оказались на улице. Воздух был прохладен
и свеж, сумерки быстро сгущались, предвещая наступление ночи.
- Ты можешь идти? - спросил Родерик. - На улицах столько пешеходов, что мы
решили не ехать верхом и не брать карету: это было бы слишком заметно.
- Теперь уже могу, - ответила Мара и зашагала, стараясь не отставать от мужчин,
быстро удалявшихся от дома, где ее держали в плену.
- Что значит "теперь"? - с тревогой спросил Михал.
- Я была связана. Веревки оказались слишком тугими.
- И вы уговорили де Ланде их развязать? Да, смелости вам не занимать, я просто
поражен. И несказанно горд за вас. А ты, Родерик?
- В высшей степени разделяю оба чувства, - ответил Родерик, всматриваясь в глубину
улицы перед ними и не глядя на Мару.
Его отчуждение обидело ее. Она сделала решительный вздох и сказала:
- Я должна тебе кое-что объяснить.
- Не сейчас. Мы еще не выбрались из этой передряги, - бросил он через плечо.
- Это важно!
- Остаться в живых - вот что важно. В опасности есть своя прелесть.
Его острый слух различил то, чего за разговором не заметили Мара и Михал: отдаленный
ропот большой толпы. Шум накатывался волнами, подобно морскому прибою, и становился все
ближе. Они шли по узкой улице, обсаженной с двух сторон деревьями. Свет факелов и фонарей
в руках демонстрантов создавал впереди толпы сияние, освещавшее фасады домов, витрины
магазинов и сдающиеся внаем комнаты над ними. Только увидев светящиеся во мгле огоньки,
Мара поняла, что уже спустилась ночь.
- Михал, ты смешаешься с толпой. Узнай, кто они и куда направляются.
Бывали дни, когда гвардейцы оставляли свои мундиры дома и делали вылазки в город и за
город по приказу Родерика, переодевшись в цивильное платье. Очевидно, для Михала наступил
один из таких дней, потому что под плащом на нем был какой-то невзрачный сюртук с жилетом
и пара обычных брюк. Выслушав приказ, он сбросил плащ, отдал его Родерику и вытащил из
кармана картуз. Нахлобучив картуз и сдвинув его на затылок, он сунул руки в карманы и с
беззаботным видом фланирующей походкой направился вперед по улице.
Родерик мгновенно завернулся в плащ Михала, скрыв белеющий в темноте мундир, взял
Мару под руку и втянул ее в глубокую тень какого-то парадного.
Толпа подходила все ближе. Над головами у демонстрантов развевались самодельные
красные знамена. В толпе можно было видеть и университетских студентов, и курсантов
Военной школы, но в основном она состояла из ремесленников и мастеровых, все еще одетых в
кожаные фартуки и безрукавки, сжимающих в руках молотки и другие инструменты. Здесь
были не только мужчины, но и женщины, настроенные весьма решительно, судя по лицам,
освещенным огнем факелов. В толпе то и дело слышались крики и взрывы хохота, то и дело
кто-то запевал песню, а другие подхватывали. Толпа не буйствовала и ничего не рушила на
своем пути, но в голосах явственно слышался вызов. Демонстранты упорно двигались по самой
середине улицы, не признавая тротуаров.
Они прошли мимо того места, где стояли Мара и Родерик. Топот их грубых башмаков по
булыжнику гулко отдавался между стенами зданий. Они нагнали Михала, он перебросился
шуткой с кем-то из толпы и влился в ее ряды, как щепка, которую уносит течение реки.
Когда шум толпы затих вдали, Родерик вышел на улицу, ведя с собой Мару. Но не успели
они сделать и ста шагов, как от ближайшего перекрестка послышался гомон новой
приближающейся толпы. На сей раз можно было явственно различить гневные выкрики и
ругань. Эта группа была малочисленной, но более буйной.
- Сюда, - сказал Родерик. - В сад.
Они проскользнули вдоль решетки кованого железа, за которой виднелась покрытая
неизменной парижской копотью стена здания, и вошли в калитку. В саду среди вечнозеленых
кустарников высотой в человеческий рост были проложены дорожки. Мара, шедшая впереди,
свернула на одну из них, остановилась и протянула руку, чтобы остановить Родерика. Впереди
маячила высокая мужская фигура с занесенной вверх рукой, смутно вырисовывающаяся на
фоне темного неба. Через минуту Мара судорожно перевела дух. Мужчина был в римской тоге,
не шевелившейся под ветром. Это была мраморная статуя.
Они оставались на месте, пока опасность не миновала. Когда они вышли из темного сада,
Родерик остановился и долго смотрел вслед удаляющейся толпе. Потом, взяв Мару за руку, он
двинулся следом.
Они шли в противоположную от дома сторону.
- Что ты делаешь? - спросила Мара, задыхаясь от быстрой ходьбы.
- Я послал Михала с поручением, которое должен был выполнить сам.
- У него подходящий костюм, а у тебя - нет.
Но у нее не было желания спорить. Ей самой хотелось узнать, что происходит. Все эти
вооруженные толпы, похоже, устремлялись в одном направлении - к реке. Если она все
поняла правильно, они в конце концов пересекут Сену по Королевскому мосту и выйдут на
площадь Согласия, то есть именно туда, где Ламартин собирался держать речь перед
реформистами, но собрание было отменено королем.
Ветер усилился, стало холоднее. У Мары слезились глаза, края плаща вздувались и бились
вокруг ее ног. Без фонаря они то и дело спотыкались в темноте на неровной мостовой. На ногах
у Мары были мягкие лайковые туфельки, которые она носила только дома. Они не
предназначались для долгой ходьбы, тем более по грубо отесанным камням. Но она не
жаловалась, все еще пребывала в состоянии радостного возбуждения от того, что Родерик
вырвал ее из лап де Ланде, спас, увел с грязного сырого чердака. Она была с Родериком и
вдыхала чистый ночной воздух. И если над ними сгустились тучи, как еще от них избавиться,
если не двигаясь быстрым шагом вперед?
Улицы близ моста были запружены народом. Атмосфера царила прямо-таки
карнавальная: люди высовывались из окон, перекликаясь друг с другом, уличные торговцы
продавали жареные каштаны, горячие пирожки с мясом, засахаренные фрукты и букетики
фиалок, шарманщик с обезьянкой играл на углу. Но, покрывая весь этот веселый шум,
раздавались выкрики: "Да здравствуют реформы!", "Долой Гизо!" и старый лозунг,
доставшийся нынешней Франции от давней революции, - "Свобода, равенство и братство!"
С моста они видели толпу на площади Согласия. Факелы и фонари светились, как
светлячки, отбрасывая причудливые отсветы на громадную каменную глыбу обелиска,
подаренного Луи Филиппу вице-королем Египта Мохаммедом Али. На площади собралось
несколько тысяч человек, их голоса напоминали отдаленный рев.
- Что они делают? - спросила Мара, когда они подошли ближе.
Она ничего не видела из-за чьих-то спин, но в воздухе клубился густой черный дым,
ничего общего не имеющий с зажженными факелами.
- Ламартин пытается говорить. Слушают его немногие. Остальные сооружают костер из
стульев, принесенных из Тюильри.
- Что? Но зачем?
- Наверное, хотят согреться.
Тут толпа раздалась, и она увидела справа фасад дворца Тюильри. Оттуда шли мужчины и
несли над головами стулья, словно это были военные трофеи. У нее на глазах на верхнем этаже
было выбито изнутри окно, и на площадь рухнул трон Луи Филиппа, встреченный
оглушительными восторженными воплями. Трон тут же подхватили и поволокли к костру.
Маре все происходящее показалось чудовищным кощунством: трон и дворцовые стулья
уцелели в революционных бурях и вот теперь погибли в акте бессмысленного варварства.
- Франция должна сказать спасибо, что кровати и шкафы не пролезают в окна, - сухо
заметила она.
Вновь послышался звон стекла со стороны одной из боковых улиц, где было много
магазинов. Родерик стремительно повернулся на звук.
- Похоже, они нашли себе новое развлечение. Я увидел все, что хотел. Идем.
- А как же Михал?
- Он сам позаботится о себе.
Они пробирались через сад Тюильри, стараясь уйти подальше от грохота и звона, треска
взламываемых дверей магазинов и воплей мародеров. Среди голых деревьев и подстриженных
кустов все еще толпились люди, но теперь они слонялись бесцельно. Карманный вор,
застигнутый с поличным, пробежал мимо них, преследуемый толпой. Тут и там, пользуясь
всеобщей неразберихой, среди вечнозеленых кустов целовались парочки.
Улицы между Сеной и Лувром были темны и пустынны. Родерик шел, положив руку на
рукоять пистолета, настороженно поглядывая по сторонам. Впереди и слева от них высилась
громада старинного здания. Это была одна из резиденций французских королей. Справа, тихо
журча, несла свои воды Сена. Здесь ветер был сильнее, и в нем чувствовалась сырость.
У Мары болело все тело, она падала с ног от усталости и пережитого волнения; теперь,
когда опасность осталась позади и возбуждение угасло, она совсем пала духом. Она и не
заметила, что они миновали крыло дворца и подошли к Новому мосту. Толпа выросла перед
ними буквально из-под земли: поднялась из подвала разграбленного магазина. Их было
немного, не больше дюжины, но они представляли собой чрезвычайно странное зрелище. Лица
были раскрашены, как у североамериканских индейцев, они размахивали тесаками и ножами,
вращали факелами в воздухе, испускали воинственные крики. Все были увешаны трофеями:
женскими платьями, нижними юбками, панталонами.
Скрыться от них было невозможно, убежать - тем более. Они были вооружены, и любая
попытка Родерика проложить себе дорогу с оружием в руках обернулась бы самоубийством,
хотя он, наверное, рискнул бы, если бы был один. Он остановился, заслонив собой Мару.
И тут, в тот самый миг, когда толпа погромщиков стала надвигаться на них, ветер
взметнул концы его плаща, открыв взорам белые форменные брюки с лампасами и начищенные
сапоги. Мелькнули даже золотые планки и обшивка мундира.
Стремительным и точным движением, словно отработанным на маневрах, Родерик
повернулся спиной к толпе и правой рукой подхватил Мару. Левой рукой он запрокинул ей
подбородок. Его рот опустился и смял ее нежные полуоткрытые губы. На миг она застыла,
потом ее сердце яростно забилось, в мозгу ослепительной вспышкой мелькнула догадка. Она
испустила стон и обвила руками его шею, вплела пальцы в золотистые вьющиеся пряди у него
на затылке.
Посыпался град непристойных шуток, их толкали, несколько мужчин, проходя мимо,
остановились поглазеть. Мара и Родерик не обращали на них внимания.
- Прижмись ко мне, - прошептал Родерик.
Передвигаясь медленно, как сомнамбулы в трансе, они тронулись вперед по дорожке,
ведущей под мост. Париж всегда уважал права влюбленных. Грабители дали им пройти.
В темноте под мостом Родерик остановился, прислушиваясь, вглядываясь вверх.
Основная часть толпы прошла по мосту, через несколько минут к ним присоединились
отставшие, выкрикивая на ходу непристойности. Потом наступила тишина.
Мара слепо повернулась к Родерику, ухватилась руками за его плащ, спрятала лицо у него
на груди. Ее била дрожь, и это было похуже любой лихорадки. Его сильные теплые руки
сомкнулись вокруг нее. Он молча прижимал ее к себе, словно делился с ней своей силой. В его
объятиях чувствовалась забота, а не гнев.
Мара с трудом подавила рыдание и отстранилась.
- Я должна рассказать тебе, что я сделала.
- Не трудись. Кое-что я слышал, а об остальном догадался. - Он немного помолчал. -
Сам не знаю, как это получилось, но я словно переселился в тебя, когда ты была там с де Ланде.
Я как будто мысли твои читал.
Мать Мары обладала даром ясновидения, но она не была уверена, что получила этот дар
по наследству.
- Нет, позволь мне...
- Позже, - прошептал он и прижался губами к ее губам, на этот раз с нежностью.
18.
Здесь было все, чего только можно пожелать: безопасность, тепло, укрывающая от
посторонних глаз темнота. Опасность отступила - во всяком случае, на время. Они были живы
и упивались этим ощущением, все их чувства были обострены, как никогда. Мара прижималась
к мужчине, который ее обнимал, и внутри у нее что-то таяло. Перед ней был Родерик, принц
Рутении, но сейчас это было неважно. Что он за человек, что он сделал и еще может сделать в
будущем, для нее не имело значения. С нее было довольно того, что она его узнала, поверила
ему. Может, им и недолго оставалось пробыть вместе, но этих кратких мгновений у них никто
не отнимет.
Он развел в стороны полы ее плаща, просунул руки внутрь и обхватил нежное полушарие
груди.
- Милая Мара, - шепнул он, прижимаясь губами к ее волосам, - я хотел сделать тебя
недосягаемой, беречь, как самую бесценную святыню. И чтобы доказать тебе, как высоко я тебя
ставлю, хотел вернуть тебе привилегию неприкосновенности. Я не знал, сколь тяжким окажется
для меня этот обет. Он иссушил мою душу, разум отказывается мне служить.
- Я с радостью освобождаю тебя от этого обета.
- А если я скажу, что ты свободна выбирать, что никто и ничто не сможет принудить
тебя удовлетворять мое желание, ты мне откажешь?
Его прикосновение вызывало у нее слабость.
- Будь у меня искушенность куртизанки, я соблазнила бы тебя снова, - прошептала она
тихим, дрожащим голосом.
- Тебе не требуется искушенность куртизанки. Подари мне улыбку надежды, и я твой
раб навек.
- Сейчас темно, ты ее не увидишь.
- Я видел ее тысячу раз, наслаждался ею в мечтах. Скажи, что ты даришь мне такую
улыбку, и я вызову ее в памяти силой воображения.
- Силой воображения? Но будет ли эта улыбка моей?
Он угадал, в чем кроются ее страхи, и развеял их без промедления:
- Никакая другая меня не удовлетворит. Ни сейчас, ни в будущем.
Ей хотелось верить, что он говорит правду, и она подняла чуть дрожащие губы к его
губам. В его нежном поцелуе, когда их рты слились на этот раз, таилось некое обещание.
Закрыв глаза, затаив дыхание, Мара провела языком по его твердым, упругим, четко
очерченным губам, по чуть колющемуся подбородку. В душе у нее росло глубокое,
неудержимое желание познать его тело дюйм за дюймом, запомнить его на всю оставшуюся
жизнь. Она развела в стороны полы его плаща и провела ладонями по широким плечам и
твердой груди.
Едва заметным движением плеч он сбросил плащ, позволил ему упасть, расстегнул
застежки мундира и прижал ее руку к своей груди. Ее пальцы нащупали шнуровку рубашки.
Тепло его тела, мощное биение сердца под тонким батистом, его мужской запах пробудили в
ней невыносимо острый приступ желания. Ее не пришлось уговаривать опуститься вместе с
ним на колени, на сброшенный им плащ, уступить уверенному нажиму его пальцев, когда он
развязал шнурки ее плаща и расстегнул крошечные пуговички на платье. Затем, расстелив на
земле свой теплый шерстяной плащ, Родерик освободил ее от нижних юбок, сорочки и
панталончиков, снял одежду с себя, и их обнаженные тела слились. Он как будто угадывал и
разделял ее невысказанное желание.
Охваченные давно подавляемой страстью, они не обращали внимания на холодное
дыхание ночи, на сырую землю, на попавшие под плащ камешки и обломки древесины. Кровь в
их жилах текла стремительно, как река в половодье, их окружал густой и сладкий запах
влажной земли, казавшийся таким естественным, что они его даже не замечали, как не замечали
и чужих шагов на мосту у себя над головой.
Его руки обхватили и слегка сжали ее округлые бедра, а она ощутила в точке их свода его
мощную, пульсирующую плоть. Наклонив голову, он провел губами по изгибу ее шеи, по
плечу, прошелся поцелуями по бурно вздымающейся груди и наконец захватил в рот
напрягшийся, как тугой бутон, сосок. Его рука плавно скользнула с ее бедра на плоский
гладкий живот, пробралась в тесное пространство между ног и нащупала чувствительный
источник ее женственности. Потом его губы проделали тот же путь вниз от груди к тонкой
талии, к бедру и еще ниже.
Наслаждение было почти нестерпимым, оно разрасталось, отзываясь в каждой мышце,
поднимаясь все выше и выше. Наконец все ее существо, рассыпавшееся на частицы,
растворившееся в небытии, возродилось к новой жизни и вернуло себе свою цельность.
Она ласкала его широко открытыми ладонями и нежными, ищущими губами, желая
подарить ему то же счастье, какое испытала сама. Он отдался ее ласкам, нежно поглаживая
кончиками пальцев ее лицо и волосы. Потом он вздохнул, и в его голосе послышался
беззаботный смех:
- Мара, прелестная искусительница, не медли, сделай это сейчас, или я вспыхну и сгорю,
как свеча.
Они вместе выковали цепь, соединившую их воедино, когда он решительно притянул ее к
себе и накрыл своим телом, а потом глубоко погрузился в ее манящее и влажное лоно. Она
приподнялась, открылась, отдавая ему себя без остатка.
Их поглотила буря страсти, неистовая и прекрасная. Они двигались в ее древнем ритме,
упивались яростью и торжеством первобытного танца, отдавались ему всем телом, всем
сердцем, каждым нервом отзывались на безгранично щедрое обещание новой жизни. И страсть
вознаградила их полной мерой: они испытали тот безграничный восторг, пережили тот
заветный миг единения с вечностью, который наступает, когда человек, бесконечно одинокий
по своей природе, ближе всего подходит к преодолению границы, отделяющей его от другого
человека.
И когда буря стихла, они еще долго лежали обнявшись, глядя в темноту, даря и обретая
утешение.
Много позже, когда Родерик и Мара возвращались в Дом Рутении, их встретила на
полпути высланная навстречу группа, состоявшая из Михала, Труди и Этторе. Вернувшись
домой и обнаружив, что принц и Мара все еще отсутствуют, кузен Родерика вместе с другими
гвардейцами и королем Рольфом организовал полномасштабный поиск. Родерик быстро
погасил искру веселья, вспыхнувшую в его глазах при виде встречающих. Он поблагодарил их
за проявленное беспокойство, похвалил за быстроту в отправке поисковых партий и вкратце
рассказал о случившемся, опустив некоторые подробности. И хотя данное им объяснение по
поводу грязи, приставшей к их с Марой одежде, оказалось довольно беглым, никто не стал
придираться и выяснять подробности.
Бабушка Элен, которую страх за Мару поднял с постели, ждала в гостиной вместе с
Анжелиной. Родерику и Маре досталось поровну нежных объятий и упреков. Всю историю
пришлось рассказывать сначала, а потом еще раз, когда вернулась вторая поисковая группа.
Наконец Анжелина сжалилась и отослала их принимать ванну и переодеваться к ужину.
Ужин превратился в пир торжества, к каждому блюду сервировали не менее трех сортов
вина, на десерт в честь благополучного возвращения Мары мадам повариха приготовила ее
любимые тарталетки с земляникой, а после ужина в гостиную подали шампанское.
Поскольку на улицах было неспокойно, в этот вечер их не потревожили визитеры, и все
были этому рады. Завязался оживленный спор о политическом положении. Рольф полагал, что
Луи Филипп мог бы выстоять и пережить кризис, строго придерживаясь своей позиции и не
отступая ни на шаг. Родерик не согласился с отцом: он утверждал, что какие-то уступки
необходимы, чтобы продемонстрировать добрую волю короля, показать, что он не чужд
прогресса, что ему известно о переменах, произошедших во французском обществе за
последние сорок лет Бабушка Элен, как будто помолодевшая от того, что снова оказалась в
компании молодежи, согласилась с Рольфом. К ней присоединилась и Джулиана. А вот
Анжелина поддержала мнение сына. Мара тоже внутренне приняла его логику. Мнения
гвардейцев разделились, каждый шумно и многословно пытался доказать свою правоту. Но,
несмотря на разногласия и на ощущаемую всеми серьезность ситуации, сошлись на том, что
дело небезнадежно и даже поправимо, если удастся избежать кровопролитных столкновений
королевской власти с реформистами.
Родерик рано покинул собрание, извинившись и сославшись на ждущее его неотложное
дело. Вскоре после этого Мара почувствовала, что усталость от пережитых приключений вкупе
с вином, которое она выпила за ужином, нагоняет на нее сон. Ей с трудом удавалось держать
глаза открытыми. Поцеловав бабушку и попрощавшись со всеми, она тоже покинула гостиную.
Она думала, что Лила ждет ее в гардеробной, но девушки там не было. Мара прошла в
спальню, полагая, что горничная выкладывает ее ночную рубашку на постель или добавляет
дров в камин. На ходу она вынула шпильки из волос, и тяжелые косы, разворачиваясь, упали ей
на спину. Она принялась отыскивать оставшиеся в волосах шпильки, потом вскинула голову и
замерла: Родерик сидел, откинувшись, в кресле у огня, скрестив вытянутые ноги и сцепив руки
над головой. В его глазах горел глубоко запрятанный огонек, пока он смотрел на нее, на черную
волну волос, на приоткрывшиеся от удивления губы и плавный изгиб груди, подчеркнутый
поднятыми к голове руками.
Наконец она закрыла рот.
- Так вот какое неотложное дело заставило тебя уйти из гостиной?
- Это очень важное дело. Можно сказать, стратегическое. Фланговый маневр.
Одним плавным движением он поднялся с кресла и подошел к ней.
- Понимаю. Хочешь обойти с фланга своего отца.
- Я счел, что это будет выглядеть более по-сыновнему, чем прямое противостояние. Ему
нравится считать себя всемогущим. Он думает, что это всем на пользу. Все это очень мило,
иногда он действительно бывает прав, но только не в этом случае.
- Ты его очень любишь, - заметила Мара.
Она сама не знала, чему тут удивляться, но тем не менее удивилась.
- Он мой отец, - простодушно отозвался Родерик.
Ее усталость как рукой сняло. Она отвернулась от него и бросила через плечо:
- Теперь тебе придется остаться здесь до утра, чтобы не попасться ему на глаза.
- Возможно, - согласился он и, подхватив длинную прядь черных вьющихся волос,
пропустил ее между пальцев. - Тебя это смущает?
- Немного, но мне станет легче, как только я избавлюсь от этого вороха одежды. Куда ты
отослал Лилу?
- Я? Никуда. Она сама ушла, как только увидела, что я намерен тут обосноваться.
- В самом деле? - с недоверчивой насмешкой спросила Мара.
Он взял ее за плечи и притянул к себе, коснулся губами ее шеи на затылке и проложил
дорожку поцелуев по спине, пока расшнуровывал платье, одновременно продолжая говорить:
- Я иногда... бываю самонадеян... Кажется... я дал ей понять... что сегодня... тебе не
понадобится... горничная.
Лука вернулся на следующий вечер. Родерик принял его в гостиной в присутствии всех.
Полный собственного достоинства, широко расставив ноги и сцепив руки за спиной, он стоял у
камина, пока цыган шел к нему через всю комнату. Лука отсалютовал, и Родерик кивнул в
ответ, но в его приветствии не было тепла.
Впрочем, не было и осуждения.
- Зачем ты пришел? - спросил Родерик, чуть приподняв бровь.
- Я член гвардии, - ответил Лука, высоко держа голову и гордо расправив плечи. Он
был в белоснежном мундире.
- Однажды ты нас уже покинул. Что же заставило тебя вернуться?
- Тебе известно, что происходит в городе: марши, баррикады из булыжника. До нас в
таборе дошел слух о том, что для подавления бунтов была вызвана национальная гвардия, но
гвардейцы побросали оружие и перешли на сторону реформистов. И еще мы узнали, что
человек, которому ты не доверяешь, сколачивает шайку. Он собирает всякий сброд,
головорезов, на все готовых за свою цену, и говорит, что ему нужна армия, чтобы взять
штурмом некий дворец. Ты мой принц. Я могу сослужить тебе службу. Я здесь.
Насмешливая улыбка тронула губы Родерика.
- Говорят, принцы неблагодарны, и это чистая правда. Я не могу обещать тебе руку моей
сестры в обмен на твою верность долгу.
- Я этого и не жду. - Цыган бросил быстрый взгляд на Джулиану и тут же отвернулся.
Его лицо было бесстрастным: без надежды, но и без покорности.
- Если я доверю тебе прикрывать мою спину, откуда мне знать, что в самый
ответственный момент ты не бросишь свой пост ради цыганских кибиток?
- Следуя за тобой, я привык к твоей бурной жизни, мои мысли летят быстрее, каждый
день имеет свою цель. Я привык к такой жизни, как курильщик опиума привыкает к маковому
дурману. Ради этой жизни и ради тебя я готов перестать быть цыганом.
Родерик пристально глядел на него, взвешивая его слова. В глазах принца горел какой-то
загадочный огонек. Наконец он сказал:
- Ты навсегда останешься цыганом. Так и должно быть. Добро пожаловать, Лука.
Он протянул руку, и цыган пожал ее. Гвардия сомкнулась вокруг них с приветственными
криками, дружески хлопая их по спинам и толкая в плечи. Джулиана что-то с досадой
пробормотала себе под нос. Ее голубые глаза вспыхнули презрением. Она вскочила на ноги и
покинула комнату. Лука проводил принцессу похоронным взглядом, но не сделал попытки
последовать за ней.
На следующий день, 23 февраля 1848 года, король Луи Филипп, уступив не столько воле
народа, сколько желанию толпы, заполонившей улицы Парижа, уволил Франсуа Гизо, министра
иностранных дел и самого близкого из своих советников. На его место король назначил
человека, придерживающегося реформистских взглядов, графа Моле.
Новость не сразу достигла ушей беснующейся толпы. В тот же вечер толпа собралась у
дома Гизо на бульваре Капуцинов, выкрикивая лозунги и размахивая факелами. Для защиты
бывшего министра и его собственности были вызваны солдаты. Они стояли, беспокойно
ощупывая свои ружья, а толпа росла на глазах и становилась все шумнее. Люди выкрикивали
оскорбления, швыряли гнилыми овощами и тухлыми яйцами, просвистело несколько камней.
Один из бунтовщиков начал размахивать над головой пистолетом. Неизвестно, случайно или
преднамеренно, но пистолет выстрелил. Солдаты выпалили залпом прямо по толпе. Люди стали
с криками р
...Поділитися у соцмережах
