Жанр: Любовные романы
Ветер перемен
...и бесконечные россказни?
Султан с упоением говорил и говорил, снова и снова повторяя одни и те же
фразы:
— ...корабль
Голландия
... голландский император.
Пейн чувствовал себя прикованным в девятом круге ада.
Просто поразительно, как это он все на свете путает, — сказал себе
Пейн. — С каких это пор в Голландии император? Или, может быть, старый
койот имеет в виду не императора, а кайзера? Кайзера Вилли... Унтер-ден-
Линден
. — Пейн почувствовал, как его мысли снова куда-то повело.
Подбородок склонился к груди, потом дернулся кверху. — Начать с того,
зачем мне понадобилось приезжать на Борнео. Почему я не мог остаться в
Маниле? И в этот момент из его памяти совершенно выпали и Юджиния с
Джорджем, и их торжественное прибытие, и проход великой яхты вверх по реке,
и султан с Айвардом, и пышный прием, который они приготовили Экстельмам.
Достопочтенный Николас перенесся в прежние годы, в Каир, потом в
американскую миссию в Дар-эс-Саламе сорок лет назад... Потом вновь пережил
восторг со спутницей в беседке после Рождественского бала...
Дорога радости/ Легла по чуду моря
... Ричард Хови, чудесный поэт! Строчки
из Морского цыгана
прозвенели в ушах старика, как призывный гонг.
Достопочтенный Николас окончательно сбросил с себя сон.
Был день двадцать третьего октября. К этому времени Альседо
уже должен был
прибыть в Саравак. Осознание этого факта произошло с такой внезапностью, что
Пейн уже ни о чем другом не мог думать. Сразу бросились в глаза мерзостное
окружение и его положение, как козла отпущения. Я просто жалкий кролик, из
которого сделали приманку в большой тигровой охоте, — сказал себе
Пейн. — Из-за моего привлекательного имени и ассоциаций, которые
возникают в связи с ним. Меня привезли на Борнео, чтобы в этой чехарде могли
прыгать через мою голову и ездить на моих плечах. Только тронь меня, и
фонтаном ударит моя старая голубая кровь, чтобы открыть дорогу к спасению
.
Достопочтенный Николас не стал больше мудрствовать: самокопание ни к чему
хорошему не приводит.
Это все Джордж виноват, — решил Пейн, — ему не следовало так
долго задерживаться в Африке, по крайней мере, после достойного сожаления
происшествия и Порт-Саиде. Яхта опаздывает на целых две недели, а, возможно,
задержится еще больше. А мы здесь сидим как на иголках
.
Мысли достопочтенного Николаса сразу обострились. Он понимал, что остается
очень мало времени. Султану обещали винтовки. Если он захочет сделать
котлету из горстки безоружных мятежников, ему ничто не сможет помешать.
Обещание — это обещание, уж если на то пошло, — рассуждал про себя
Пейн. — Британцев делает хорошими колонизаторами то, что они дают не
обещания, а товары... — Мысли Пейна снова начали прыгать, но он
справился с ними, во всяком случае, на столько времени, чтобы смог
продолжить размышлять. — Двадцать шестое октября тысяча девятьсот
третьего года... Турок, несомненно, совершил сделку... через Айварда... Сэра
Чарльза... то есть через моего друга... а не через этого балбеса Лэнира...
Лэнир не отличит своего носа от левого ботинка. И никогда не распознает,
целятся в него из винтовки или это просто торчит сучок
.
Пейн снова начал впадать в дрему. Он обмяк на стуле, усталый, высохший как
прошлогодняя трава, старый человек. Дыхание его стало ритмичным, потом
неглубоким и медленным. Залежи угля, — вспомнил он. — Нужно
передать Турку... годится для треста Экстельма
... Однако вся заковыка в
голландцах... в голландцах и его высочестве... Необходимо, чтобы прибыл
Альседо
...
Потом мысли Пейна снова помолодели — он был на широком лужке, из-под купы
вязов стремительно выкатывались крокетные шары, и он старался, чтобы они в
него не попали. Атмосфера была пропитана громким веселым смехом, стуком
деревянных молотков по шарам, звяканьем металла о металл. Ровное дыхание
Пейна постепенно переходило в похрапывание. Джини... вода... кипятить
воду... небезопасно для детей...
— Боюсь, я теряю вас, мой дорогой мистер Пейн...
— А? Что такое? Что такое? — мистер Пейн зевнул, кашлянул, потом
шлепнул руками по сиденью стула. — Ну что вы, ваше высочество. Что вы,
я слышал каждое слово, ваше высочество. Каждое слово.
— ...Два белых буйвола?..
— О них знаю все.
— ...И пятьдесят карликов?..
Карликов? — Пейн вздрогнул и захлопал глазами. — Что на этот раз
несет старая лиса? Экстельм должен был прислать карликов, а не только
винтовки? Что же, они могут сгодиться для внезапной атаки, — пытался
объяснить себе Пейн. — Мятежники могут их не разглядеть... Кроме того,
если Экстельм пообещал...
— ...пятьдесят карликов, которые предыдущий султан, мой отец, обычно
держал во дворце...
— Я, видимо, пропустил... — Пейн тщательно подбирал слова. Да,
время и вправду играет злые шутки. Какая связь между армией карликов
Экстельма и отцом султана?
— Вы, западники, никогда не слышите то, что вас не устраивает, —
султан еще раз почесался спиной о подушки. Он переваливался с боку на бок, и
трон под ним содрогался. — Просто не хотите и не слушаете.
— Да, карлики, — успокоил он султана, но чувствовал себя ужасно
неловко.
— Пятьдесят! — крикнул султан. — Пятьдесят человек, у них с
детства перевязывали руки и ноги, и они получались одного роста и с
одинаковыми выражениями лица, как деревянные статуэтки. Простые люди дрались
за то, чтобы выбрали их детей, это почиталось за большую честь. Вроде того,
как ваши дети идут в Итон или Хэрроу.
— Но послушайте, ваше высочество... Не могу поверить... — начал
было достопочтенный Николас, но султан не дал ему продолжить:
— У моего отца было двести жен и пятьдесят карликов! Наш дворец мог
поспорить с любым в Европе. Под этой крышей жило больше людей, чем в ваших
городах-курятниках. А драгоценности, бесценные шелка или слоновая кость! Еще
до китайцев, до того, как вы, западники, попытались уничтожить нас, наши
богатства ослепляли... Мне нужны мои винтовки, Пейн! — неожиданно
заорал султан, вскочив на ноги так стремительно, что блестящие драпировки,
которыми был украшен его трон, обвились вокруг него, как паутина. — Я
требую винтовки! Экстельм обещал мне винтовки! И если я их не увижу в
ближайшие дни, то буду вынужден возвратиться к моему старому благодетелю,
голландской нации и принять помощь из их жадных рук! Вы доведете меня до
этого! Вы же сами знаете! Этот Сех должен, должен, должен быть остановлен!
Браун закончил свою беседу с Джорджем. Она не оставила у него
удовлетворения. Браун не понял, что знает Джордж, разделяет ли он сомнения
Бекмана. Или же у него есть собственные.
К тому же ему было не по душе относить Юджинию к разряду секретов, которых
следует стыдиться, но невозможно было сидеть с Джорджем в его кабинете и не
чувствовать ее присутствия. Браун заставлял себя сосредоточиться на работе,
которую он должен был выполнить.
Действие — это спасение
, — сказал он
себе.
Затем он вышел из кабинета и пошел по коридору.
Борнео — моя забота, —
решил он. — За всем этим стоял Бекман, а, возможно, и какое-то безликое
лицо в Филадельфии. Джордж же не знает ничего. Его ответы относительно Сеха
и нашей встречи с ним были наивными или глупыми, или и то и другое, вместе
взятое. К тому же у него на уме одна только семья Айвардов, которая тоже
участвует в деле, но не получит ничего. — Браун привел свои мысли в
порядок. — Проблемы Джорджа меня не касаются. Сех будет ждать, и это
все, что имеет для меня значение
...
Браун подошел к лестнице, которая вела на палубу, расположенную ниже, где
были каюты-спальни. Через мгновение он будет проходить мимо каюты Юджинии,
но не позволит себе остановиться. На его лице появилось то непроницаемое
выражение, которое заметила Юджиния утром после смерти Бекмана. По его лицу
невозможно было узнать, что он думает, что чувствует, проходя мимо двери
Юджинии.
Сех будет ждать, — сказал себе Браун. — Он подаст сигнал, чтобы
Альседо
подошел к берегу, где будет безопасно разгружаться. Но нужно будет
все сделать очень быстро; рисковать тем, что нас накроют, нельзя. Султан
должен оставаться в полном неведении. — Браун подошел к лестнице в
трюм. — Внизу мне будет спокойно. У меня будет несколько часов
разобраться с мыслями, подготовить план передачи оружия и прикрытия на
случай, если Сех не явится в условленное место или меня схватят. Нужно
придумать такой план, который прошел бы без сучка и задоринки. Я имею дело с
дикарями, а меньше всего Экстельмы хотели бы, чтобы упоминалось их имя.
Восстание Сеха должно казаться событием внутренней политики, и ничем больше.
Маленькая новость в старой газете
.
В темном проходе у двери стояла Юджиния. Она прервала ход его мыслей.
— Джеймс, — прошептала она, не сводя глаз с коридора. — Могу
я поговорить с тобой?
Браун несколько опешил и не сразу сообразил, кто она и почему называет его
по имени.
Они стояли по обе стороны белых ящиков и по сравнению с ними выглядели
плоскими, как бумага. Казалось, ящики — это единственные живые вещи в темной
комнате: они полны гордости, они выкрашены и солидных размеров, а Юджиния и
Браун были похожи на вырезанные из картона фигурки, торчащие из-за ящиков и
совсем не похожие на настоящие.
— Но я не понимаю, Джеймс, — снова начала Юджиния. — Почему
ты считаешь, что Джордж знает?
— Предчувствие, только предчувствие, — ответил Браун.
Лучшей лжи он придумать не мог, она значила: твой муж знает, нам нужно
прекращать. Прямо и неоспоримо, но он это уже пробовал, и бесполезно.
Юджиния отвергает все такие слова.
— Почему? — непрестанно спрашивает она, как будто настойчивость
может помочь.
Но ведь она верит в смелость, — сказал себе Браун, — в
порядочность и справедливость по отношению к бедным. Верит, что доброта
вознаграждается на том свете. Вера, надежда, милосердие.
— Я говорил уже, — повторил он, — Юджиния, это предчувствие.
Другого ответа он придумать не мог. Посмотрев на ящики, он дал себе слово,
что Юджиния никогда не узнает правды, никогда не узнает, что лежит в ящиках.
Он стер рукой пыль с одного из них и, не доведя руку до края крышки,
остановился, как будто рука могла его выдать.
— Но он ничего не сказал? — не унималась Юджиния. — Он
скажет? По крайней мере мне?
Мысли в ее голове пришли в беспорядочное движение, останавливаясь то на
одном, то на другом. Она взглянула на лежавшую на ящике руку Брауна,
перевела взгляд на лицо. Оно было совершенно не таким, как раньше —
решительное, насупленное, упрямое, как будто он что-то знает, но не хочет
поделиться. Она помнила совсем другое его лицо.
— Я не представляю, на что способен твой муж. Браун уставился на ящики.
Он не мог произнести имени Юджинии. Или Джорджа.
Кончай, кончай с
этим, — говорил он себе. — Делай свое дело и сматывайся. Она
вернется в Филадельфию, я исчезну в джунглях
.
— Но... после того, как стало известно об этом ужасном происшествии с
Огденом... Я уверена, он должен был бы...
Юджиния испытывала такое чувство, словно она бежит, спасая свою жизнь, и
спотыкается, падает лицом вниз, не в состоянии перевести дух или закричать.
Посмотри на меня, — хотелось ей громко крикнуть. — Скажи, что
любишь меня. Обними меня. Возьми меня
. Но потом что-то прервало эти эмоции,
и вместо них появилась твердость, или стоицизм, или пустота, вроде дыр в ее
снах,
...что ты сделаешь по своему собственному выбору
, — вспомнила
Юджиния.
— Ты должна доверять мне, Юджиния.
У Брауна перехватило горло, и он не мог произнести больше ни единого слова.
Я не должен это делать, — подумал он. — Ведь я мог выйти из игры.
Сойти с корабля, сказать Джорджу: Я передумал. Можете забрать свои деньги и
сжечь их, меня это не трогает
. И, возможно, это было бы к лучшему. Я мог бы
выбросить из головы этот дурацкий план. Проявить решительность. Стать
человеком
.
Юджиния наблюдала за пробегавшими по его лицу изменениями. В какой-то момент
у нее появилась надежда, потом она поняла, что проиграла.
— А я доверяю тебе, Джеймс, — проговорила она, но еще не закончив
фразы, осознала, что это неправда.
Когда мы вернемся домой, — пыталась рассуждать Юджиния, — когда
мы с Джеймсом будем самостоятельными, не будет зависеть ни от кого...
Успокоительные фразы падали тяжелыми камнями. Насколько мог охватить взгляд,
перед ней не вырисовывалось ничего, кроме ряда за еще более темным и
непонятным рядом вопросов.
— Я пойду, — сказала она. Голос ее прозвучал уверенно, но это
стоило ей больших усилий. Звук произнесенных слов имел большее значение, чем
само их значение. — Я вижу, ты занят... Наверное, теперь, когда мы так
близко от Саравака, предстоит много работы с этим оборудованием, —
Юджиния посмотрела на ящики и постаралась улыбнуться. — Сколько тут
машин, чтобы плавить руду... Я в этом совершенно не разбираюсь, но я
уверена, что... — Она почти сказала
теперь, когда не стало Бекмана
.
— ...ну, я уверена, что Джордж... и мой отец... — но невозможно
было добавить ни слова, чтобы не напомнить, в какой западне они оказываются.
Невероятно, — могла бы сказать Юджиния. — Все это просто
невероятно
.
Браун услышал
Саравак
и
Джордж
, и это напомнило ему, хотя в этом не было
необходимости, в каком он положении.
— Да, тебе лучше уйти.
Альседо
загрузился углем в Порт-Виктории на острове Махе, как и было
запланировано с самого начала. Никаких экскурсий по острову не было. Детей
под неусыпным оком Прю и Уитни выпустили побегать по причалу, но остальные
взрослые оставались на борту. Сады Эдема генерала Гордона остались
неосмотренными. Вся компания была тихой, как будто собиралась с силами для
предстоящей схватки.
Через день пароход был готов к отплытию. Капитан Косби развернул мореходную
карту, по которой проведет корабль через канал, проделанный в рифах вокруг
острова. Вся восточная часть Махе закрывалась коралловыми рифами, и Косби
был бы рад вывести
Альседо
целым и невредимым из этих смертоносных вод.
Итак, без какого-нибудь шума подняли якоря, и
Альседо
вышел в море, быстро
оставив Сейшельские острова за кормой. Они сдвинулись в одно зеленое
пятнышко на горизонте, и вскоре даже два самых высоких на Сейшелах горных
пика превратились в кучку серых облаков, клубящихся над морем.
ГЛАВА 24
Лиззи стояла на палубе. Она старалась оказаться как можно дальше от брата с
сестрой, но все равно слышала их голоса, если не сами слова географической
игры, в которую они играли с кузеном Уитни. Ее отпустили с урока, потому что
она знала названия мест, даже если их произносить наоборот.
Она стояла и смотрела на воду. Прошло пять дней после того, как
Альседо
покинул Порт-Викторию, и теперь они плыли к месту, называвшемуся Борнео,
потому что у папы там важная работа. Впервые с начала путешествия Лиззи
подумала, вернутся ли они когда-нибудь домой. Она положила руки на поручни и
стала рассматривать манжеты на своей свободной матросской блузе.
Я похожа на ребенка, — подумала она, — одета совсем как Джинкс
или Поль в своей дурацкой матроске. Мы должны выглядеть невероятно
глупо, — как выводок только что вылупившихся гусят
.
До Лиззи донесся нестройный повтор слов из классной комнаты на открытом
воздухе.
Континент. Остров — это континент? А Борнео?
Вот уж два дурошлепа, — решила она и прошла дальше по палубе. —
Борнео! — задумалась она, уставившись на развязавшийся шнурок
туфли. — И чего они с ума посходили по этому Борнео? Что там такого
замечательного? И вообще, кому нужен этот султан с его дворцом?
Лиззи вынула из кармана карандаш и принялась проводить им по стойкам
поручней. Ей нравилось слушать это тук-тук-тук. Можно было ускорить или
замедлить ритм, сделать звук громче, если хочешь. Лиззи увлеклась игрой,
пока вдруг не вспомнила, что со стороны может выглядеть маленькой и
несмышленой. Так может вести себя Джинкс, чтобы на нее обратили внимание.
Лиззи разжала пальцы и дала карандашу упасть в воду, подумав, что, может
быть, какая-нибудь рыба по ошибке схватит его. Но ничего не случилось —
металлический карандаш погрузился в воду, и по этому месту пробежало
несколько грязных волн, а корабль тем временем ушел вперед.
Повезло рыбе, — подумала Лиззи, — если бы она съела карандаш, то,
наверное, подохла бы. Свинцовое отравление
, — сказала бы миссис
Дюплесси
.
Лиззи взглянула на нос яхты — там не было ни души, все кресла пусты. Она
обернулась на корму, но там располагались только Уит, Джинкс и Поль,
усевшиеся в кружок, как в классе. Лиззи подумала, что они похожи на цирковых
собачек с болтающимися в воздухе лапками.
Бу-бу-бу
.
— Но это же несправедливо, кузен Уит! — донесся капризный голосок
Джинкс.
Бу-бу-бу
, — повторила про себя Лиззи. — Что понимает Джинкс,
когда говорит
справедливо
? Что она вообще понимает в
справедливости? — вдруг пришло в голову Лиззи. — Она думает, что
справедливо
— это лишняя чашка какао или на полчаса позже лечь спать. Ну и
глупенькая же она.
Лиззи решила перейти на другой борт корабля, чтобы не слышать больше этой
чепухи —
чепуха
в тот день было ее любимым словом, — и потом решила,
что ее занятия на сегодня полностью завершены.
А если мама станет меня
наказывать за то, что я ушла раньше времени, я просто совру, — сказала
себе Лиззи. — Скажу, что забыла. Кто может меня наказать? Бог?
Эта мысль ей очень понравилась. Лиззи представила себе церковь на Риттенхаус-
сквер с витражами в окнах, на которых изображались святые, окружавшие
Христа. Лиззи нарисовала себе картину, как разъяренный святой поражает ее
молнией. Или, может быть, в окно влетит пастушеский посох Христа и пронзит
ей сердце? Лиззи представила себе, как она умирает на скамейке, отведенной в
церкви для ее семьи: из ее груди все еще торчит посох, она на последнем
издыхании шепчет слова бесполезной исповеди, а ее пальцы царапают
молитвенник, словно пытаются открыть в нем какую-то сокровенную тайну. Она
будет умирать долго и мучительно, все будут лить над ней обильные слезы,
умолять ее не умирать, а она испустит дух с отважной улыбкой на устах.
О,
Лиззи!
— будут все оплакивать ее.
Моя дочка!
Моя сестренка!
Мое
возлюбленное дитя!
Вот, будут знать!
Лиззи пересекла верхнюю палубу, миновала полоскавшуюся на шестах сетку для
игры в кольца, кресла, от сидений которых пахло солнцем и морской солью,
главный вход внутрь яхты и только что отлакированный шкаф для игр, который
сиял, как кусок льда. Лиззи не посмотрела ни на один из этих предметов,
напоминавших о жизни на корабле, они только злили ее. Ноги сами несли ее
мимо. Вырывавшийся из трубы пар то устремлялся вверх, то сползал вниз и
расползался по деревянной палубе, как щенки терьера. Лиззи прошла сквозь
них.
Что бы могло быть справедливым, — думала Лиззи, — так это сейчас
же отправиться домой. Забыть про Борнео и Корею и все остальные места вместе
взятые, переплыть через Тихий океан, сесть в Сан-Франциско на поезд и
поехать обратно в Филадельфию. Вот это было бы справедливо
.
Наветренная сторона яхты обдувалась сильнее подветренной. Не успела она
ухватиться за поручни, как ее юбка обвилась вокруг коленей, а блузка
надулась, как воздушный шар. Она отпрянула к шкафу с играми, чтобы привести
одежду в порядок, испугавшись, что кто-нибудь видел, как заполоскало по
ветру ее кофточку.
Я похожа на миссис Дюплесси, — подумала
Лиззи. — Здоровенный бюст, корсет и торчащее вперед пузо. — Она
поправила блузку, засунула галстучек в подвески-шарики и шлепком выровняла
воротник. — Если я не могу одеваться, как взрослая, то буду выглядеть,
как ребенок-кретин с глуповатой улыбкой. Поэма Ребекка с Саннибрукской
фермы
. Маленькая мисс Вандефул со своим зонтиком и дымчатыми жемчужинками-
пуговицами, и еще с этой дурацкой красивенькой шляпкой... Неудивительно, что
Джинкс упивается этой глупой книжонкой. Ребенку ее возраста как раз и
нравятся подобного рода пустые россказни.
Лиззи процитировала про себя несколько строк из поэмы и сморщилась, словно
попробовала что-то страшно кислое. Она втянула щеки, сложила губки и
сощурилась.
Ну кому какое дело до кирпичного домика или забытого Богом
местечка, вроде Риверберо
.
Лиззи опустилась на палубу из тикового дерева. От досок исходило манящее
тепло. Она села, оперевшись спиной о стену, вытянула перед собой ноги в
синих чулках, предоставив солнцу прогреть ей икры и щиколотки.
Мне
тринадцать лет, — сказала себе Лиззи, — а не десять, как этому
ребенку Джинкс. В марте мне четырнадцать, а до марта каких-то пять месяцев.
Даже не пять
, — сообразила она, потому что уже почти наступил ноябрь.
Четырнадцать, — подумала Лиззи. — Магическое число
. Оно сверкало
восхитительными образами: платьями, расшитыми серебряными бусами, шляпками с
перьями марабу, туфлями с обтянутыми атласом каблучками и пряжками из
перламутра и черного янтаря.
— Четырнадцать, — повторила она вслух и стала размышлять о
страшной судьбе, которая забросила ее, молодую леди значительного возраста и
скрытой красоты, на корабль, неторопливо направляющийся через Индийский
океан.
Плывем на Борнео, это надо же! Мне вообще не следовало бы быть
здесь. Мне следует быть в Филадельфии, посещать танцевальный класс и школу
для молодых леди. Мне нужно готовиться к году моего выхода в свет, говорить
по-французски, учиться делать реверанс в бальном платье. Невыносимо тяжело
осознавать, как жестоко поступает со мной жизнь
.
Лиззи изо всех сил сомкнула веки, даже стало больно глазам, и, откинув голову, стукнулась о стенку.
— Это просто несправедливо, — шептала она снова и снова.
— Вам нехорошо, Лиз... мисс... мисс... мисс Лиззи. Рядом с ней стоял
Генри, смотрел на нее и никак не мог решить, как правильно обращаться к
молодой леди. Время трапез имеет свои правила, чай — тоже. Хиггинс говорил,
что никогда не следует обращаться к тем, кто стоит выше тебя, не употребляя
соответствующего титула. Проблема заключалась в том, что Генри никак не мог
забыть, какой свободой пользовался в Порт-Саиде, какими друзьями они с Недом
сделались с детьми Экстельмов, поэтому очень часто ловил себя на том, что по
ошибке говорил просто
Лиззи
. А бывало, что он вообще чуть ли не
заговаривал с ней, не называя ее никак, будто они были родственниками или
друзьями. В такие моменты Генри понимал, что он самый глупый мальчишка на
свете.
— С вами все в порядке, мисс Лиззи? — повторил Генри. Он никак не
мог решить, сесть ли ему на палубу рядом с ней или продолжать стоять,
нерешительно наклонившись к ней. Генри чувствовал себя ужасно длинным. Ему
казалось, что он раскачивается, как пугало на жерди, а штанины его брюк
хлопают на ветру, словно дырявые торбы, в которых лошадям задают овес. Он
заставил себя не сходить с места.
Ты позволишь себе вольность, если
присядешь без приглашения
, — напомнил он себе слова Хиггинса. Нельзя
забывать, что говорил тот о
вольностях
.
Лиззи не хотелось открывать глаза. На секунду она представила себе, что если
не разжимать век, то этот голос исчезнет.
Вот еще несчастье, — сказала она себе. — Но почему все эти вещи
вечно приключаются со мной? Почему Генри не может оставаться среди своих?
Расстроившись, что она не смогла выглядеть почти четырнадцатилетней молодой
леди, она весь свой гнев обрушила на Генри.
— В чем дело? —
...Закладка в соц.сетях
