Жанр: Любовные романы
Ветер перемен
... проснулась и
потом вновь вернулась к этому сну и на кухню.
Мать быстро ходила от покрытого жестью стола к уэльскому буфету,
прихлебывала чай, клала в чашку ломтик лимона и чуточку сахарных
кристалликов и одновременно составляла список заданий, которые должна
выполнить дочь. Комната полнилась легким разговором о том о сем,
удовлетворенностью, доброжелательством и доверием.
Юджиния проснулась. Смех затих, стерлось мамино лицо, отлетело позвякивание
блюдец, растаял запах, полный надежды. От кухни не осталось ничего, кроме
чувства завершенности, уз любви без слов. Но, возвращаясь в мир спящих
людей, Юджиния сохранила в памяти один короткий проблеск, отчетливый, как
сегодняшний день, образ: мама жива. Затем она снова была в Кучинге, в сырой,
пахнущей плесенью кровати, а мама была в каком-то другом месте.
Юджиния лежала тихо и слушала, как спят ее дети. Поль, как всегда, дышит
громко и ровно. Джинкс чуть похрапывает и что-то невнятно бормочет, а Лиззи
разговаривает с какой-то воображаемой душой, которая так понимает ее. А это
миссис Дюплесси, храпящая, как ломовая лошадь. И тихо, как мышки, спят Прю и
Олив. Весь дамский и детский павильон погружен в сон. Юджиния попыталась
вспомнить свой сон, но он рассыпался, как горстка песка.
Внезапно раздался долгий, протяжный вопль. Он донесся из джунглей или с
берега реки, а, может быть, из окрестностей города. Вопль продолжался, не
умолкая, и Юджинии показалось, что он ступает по ее спине, дюйм за дюймом.
Потом вопль захлебнулся, попытался глотнуть воздуху и замер. Наступила
абсолютная тишина, как будто все насекомые, животные, рыбы, птицы и люди на
земле вымерли. Юджиния выскользнула из-под простыни и на цыпочках подошла к
окну. Темнота начала отступать, ночь затрепетала ресницами. Юджиния поняла,
что рассвет уже прячется за горизонтом.
Тогда раздался еще один крик. Юджиния стояла у окна и слушала. Все было, как
в первый раз: сначала нарастающий вопль, как бывает от страха и отчаяния,
потом бульканье, громкий вздох, опять бульканье, как будто срыгивают
жидкость, потом та же самая ужасающая тишина.
Юджиния оглянулась на спящую комнату, но все постели были погружены в страну
сновидений. Обложившись легкими ратановыми валиками, которые дают воздуху
продувать тела спящих и обеспечивают некоторую прохладу, миссис Дюплесси,
Лиззи, Джинкс и Поль спали как убитые.
Раздался еще один вопль, Юджинии хотелось заткнуть себе уши. Кто-то
подвергается невероятным пыткам, подумала она. Но одновременно сообразила,
что это не кто-нибудь, а что-нибудь, что это не человек, а животное. Свиньи,
сказала она себе, они режут свиней. Юджиния выглянула в окно — ничего не
было видно. Но это же мусульманская страна, напомнила она себе, мусульмане
не режут свиней. Потом она вспомнила доктора Дюплесси и его лекции о
китайском населении:
становой хребет страны
,
трудолюбивые люди, без
которых Борнео потонет в трясине отчаяния
.
Невзирая на голландцев и
англичан, конечно
, — добавил он.
Забой свиней продолжался, а Юджиния стояла и размышляла о том, почему люди
делают тот выбор, который делают: отец был дипломатом, Джорджу хочется,
чтобы старый Турок гордился им. Она думала о радже Айварде и его сыне
Лэнире, султане и его маленьком сыне, наконец, о Джеймсе и о том, как он
исчез в джунглях.
Где мы сейчас? — вдруг задала себе вопрос
Юджиния. — Что мы здесь делаем? Мы пересекли полмира, а все, что я
знаю, это то, что перед завтраком забивают свиней
.
Она пристально всматривалась в джунгли, потом посмотрела в сторону порта.
Свиньи наконец замолкли, и предрассветный воздух наполнился разными звуками:
писком, хохотом, визгом, отчаянными воплями, дребезжащим кваканьем и
пронзительным носовым завыванием ящерицы, набрасывающейся на очередное
насекомое. Неожиданно в ветвях двух отдельно стоящих деревьев вспыхнул
необыкновенный свет — в одном замерцало что-то вроде огня, а в другом — его
отсвет. Один огонь загорелся, мигая, другой погас, но только, чтобы
повторить миганье первого. Они передавали послания от дерева к дереву.
— Светляки, — громко произнесла Юджиния. — Армия светляков...
ночная стычка невежественных армий
...
Берег Дувра
... Как это
стихотворение?
...Ах ты, любовь моя, — начала она, — давай без
лжи меж нами
.
Стих полился свободно, вдохновенно. Что-то заставило Юджинию на миг
умолкнуть — это вспыхнуло чувство жалости и грусти: оно засело в груди, и
понадобилось усилие воли, чтобы стряхнуть его. Да, это так. Нельзя лгать
друг другу в этом мире, который только кажется таким разнообразным, таким
прекрасным, таким новым, а на самом деле лишен и радости, и любви, и света.
И дальше там:
Нет уверенности, нет покоя, нет состраданья к ранам
.
Юджиния еще раз повторила:
— Нет уверенности, нет покоя, нет состраданья к ранам.
Потом добавила первую строку из стихотворения Браунинга:
— Мы осаждали Ратисбон...
ГЛАВА 26
Как все любители ночных прогулок, Юджиния вернулась в постель перед самым
восходом солнца. Сейчас давно уже яркий солнечный день, но она все еще спит.
За стенами павильона, как туман, на дворец надвигались звуки города,
расположенного в глубине джунглей. Он приветствовал наступающий день
шипеньем закипающих на огне кастрюль, детскими криками, блеяньем коз на
привязи и кудахтаньем копающихся в пыли кур. Юджиния не двигалась. Если она
и слышала шум, то он становился частью ее сна. Где бы она ни была, ее всегда
сопровождали звуки. Кукареканье петуха на крыше длинного малайского дома
нетрудно было перенести в другое время, другую страну; труднее с перезвоном
колоколов. Юджиния лежала на постели с закрытыми глазами и старалась
представить картину, которую сопровождают эти звуки. Она почти не двигалась.
Служанка-малайка, сидевшая у постели леди Экстельм, надеялась, что ее
назойливое присутствие может подсказать спящей, что пора возвращаться из
страны сновидений. Обычай запрещал девочке будить спящего — сделав это,
рискуешь отделить душу от тела, любой внезапный шум может напугать
отлетевшую душу и заставить ее покинуть свое пристанище, оставив тело
сохнуть и медленно умирать. Отправившийся в ночное путешествие дух должен
поутру найти свой дом непотревоженным. Служанка несколько раз повторила это
себе.
Но две девочки — дети леди Экстельм — уже давно встали, и леди постарше
тоже, а мальчик вообще рано ушел с отцом и его высочеством султаном. А
теперь возникла новая проблема — странный посыльный с корабля, и ничего
нельзя поделать, пока очи леди Экстельм не возвратятся назад на землю.
Служанка смотрела и смотрела на леди и молила богов, чтобы они помогли ее
душе поскорее вернуться назад.
Когда же Юджиния открыла глаза, то никак не могла сообразить, где она. Она
видела огромную, как железнодорожный вокзал, комнату, хрустальную люстру с
резными висюльками величиной с грейпфрут и девушку в зеленом с оранжевым
саронге, которая стояла у нее в ногах. В руках девушки был поднос с синим
чайником, поставленным точно в центре, из чайника шел пар. Чай, подумала
Юджиния, утренний чай, какая прелесть. Она потянулась, пошевелила ступнями
под простыней, потом вспомнила:
Мы во дворце, в Кучинге, сегодня что-то
вроде праздника. Джордж идет туда с Полем, что же касается леди, то их
любезно попросили дать своим ногам отдых во дворце. Мусульманская страна
есть мусульманская страна. Развлечение только для джентльменов
.
— Мои дочери?.. — начала Юджиния, но служанка выпучила глаза,
потом показала подбородком на дверь и произнесла что-то совершенно
неразборчивое.
Нужно было повнимательнее слушать уроки, которые преподавала
мне Джинкс вчера вечером
, — сказала себе Юджиния. Влажная духота в
комнате, кажется, стала еще тяжелее, чем накануне вечером. Жить в Сараваке,
решила Юджиния, это все равно, что вымачиваться всегда и постоянно в
неизменно горячей и маслянистой ванне. Она присела, — льняная ночная
рубашка прилипла к спине, как приклеенная, под коленками натекли лужицы.
В этот момент в комнату влетела Джинкс.
— Благодарение небесам, ты проснулась, мама! — завопила она гордым
и радостным голосом. Здесь Генри. Говорит, что должен кое-что сказать тебе.
Он сейчас разговаривает с Лиз.
Джинкс бросилась на постель к матери и принялась исследовать поднос с
завтраком.
О нет, подумала Юджиния, еще одна сцена. Внезапно у нее пропало желание
вставать. Ей захотелось опять заснуть и начать утро заново.
Невежественные
армии
, вдруг вспомнила она, но перенесение стихотворения на дневную почву
лишила его смысла и заставило улыбнуться.
— Где две невежественные армии вступили в ночную стычку, —
проговорила она, и Генри, подобно всем прочим проблемам растаял с первыми
лучами солнца, которые она увидела.
— Мама, — напомнила ей Джинкс, — ведь ты обещала.
— Не имеет значения, — ответила Юджиния. — Ты слишком
маленькая, чтобы понимать. И вообще ты не ценишь лучшее, что только есть в
жизни.
Ни у той, ни у другой в голосе не было и намека на обиду или желание
обидеть, просто такая игра была у матери с дочерью.
— Просто терпеть не могу все эти стихи — ответила Джинкс, растянувшись
на материнском матрасе. Пока она устраивалась, поднос находился под угрозой
опрокинуться.
— Апа нама? — спросила Джинкс служанку, пытаясь заглянуть в
дымящийся чайник.
— Тех, — ответила девушка.
— Каван, — проговорила она, когда Джинкс показала на чашку.
— Апа нама? — повторила Джинкс, поднимая крышку с закрытого блюда.
— Гула мелака, — сказала служанка.
— Ой, мама, — захныкала Джинкс, положив крышку на место, —
как тебе повезло! Тебе дали такое блюдо пудинга из тапиоки. А нам дали
только по маленькому кусочку за завтраком, а он такой вкусный! В нем что-то,
похожее на черную патоку. Поль сказал, что гула — мы его так назвали — похож
на лягушачьи яйца, и миссис Дюплесси взбесилась и сказала, что он плохо
кончит и сделается язычником.
Мы ели на веранде, потому что Прю сказала, чтобы мы не беспокоили тебя. Она
сказала, что мы должны дать тебе поспать сколько тебе влезет. Что у тебя
тоже праздник...
Юджиния пила чай и слушала щебетанье дочери. Чай имел запах и вкус жасмина,
и Юджиния решила, что она самая счастливая на свете женщина.
— ...и на краешке нашего стола сидели три коричневенькие птички, и они
начали подбирать крошки с руки Лиз... потом одна перепрыгнула и встала на
краешек моей тарелки... Она побольше воробья, я так думаю, хотя не очень
хорошо помню размеры воробышка, и она оглядела меня сверху вниз, и у нее был
такой чудной...
— Генри сказал, что ему нужно? — ласково остановила ее Юджиния,
она попробовала гула мелака и положила ложку на тарелку.
— Нет, — Джинкс спрыгнула с кровати, повернулась на одной ножке,
решая, как ей поступить дальше, и направилась к двери. — Но это
важно. — Джинкс почти выскочила из комнаты. — У него такой
серьезный вид. И Лиззи тоже так думает. Вот почему она с ним разговаривает.
Потому что он такой грустный. Мама, знаешь, ты все же должна когда-нибудь
встать.
Юджиния вздохнула, поставила точку на лености и безответственности, потом
решила воздержаться от удовольствия скушать на завтрак тапиоковый пудинг.
Она показала служанке знаком, что можно убрать поднос, накинула на себя
пеньюар и вышла на веранду павильона.
Мать есть мать, — сказала она
себе. — Прежде всего и превыше всего
.
Перед ней тут же предстал Генри. Юджиния потуже затянула поясок пеньюара.
Готовлюсь к бою
, — сказала она себе, но фраза не прозвучала смешно.
— Так в чем дело, Генри?
— Это... это... просвещение для джентльменов... — заикаясь сказал
Генри. Никогда в жизни он не чувствовал себя таким косноязычным. Он пришел в
дамский павильон по делу, но пока ждал на веранде и смотрел на мисс Лизз,
его решимость превратилась в застывшую баранью похлебку. Генри чувствовал
себя жалким трясущимся кусочком студня, оставшимся на дне кастрюли.
— Развлечение, — поправила его Юджиния. — Ты так хотел
сказать?
Ее плечи и руки начала покрывать горячая испарина, кожа зачесалась, как
будто на ней начали ткать свою паутину пауки. Она не могла думать ни о чем
другом, кроме ванной на корабле, — пенистой воде, лавандовом мыле,
губке для колен и щетке для спины.
— Да, конечно, мэм, — ответил Генри. — Развлечение. Именно.
Он посмотрел на веранду в поисках ободрения или дороги к спасению и, не
найдя ни того, ни другого, сгорбился и еще больше потерял уверенность.
Юджиния рассматривала мальчика. Долговязый, неуклюжий, лет семнадцати или
около того, веснушчатый, глаза красные, руки еще краснее, большие, как
ласты, ступни, нечесаный. Что такое Лиззи увидела в нем?
— Так в чем дело, Генри? — повторила вопрос Юджиния. — Ты
хотел сказать мне о развлечении, которое его величество султан устраивает
для джентльменов? Что в этом такое важное, чтобы стоило будить меня?
Если я не похожа в точности на бабушку, то больше никто не похож, —
сказала себе Юджиния, — и я вполне могла бы быть одетой в черную блузку
с рюшками и камеей у горла
.
— О, мэм, Хиггинс не велел мне никому рассказывать...
Парень не может даже толком выражаться по-английски, заметила Юджиния. Это
открытие неожиданно вызвало в ней волну сочувствия. Ее захлестнуло чувство,
похожее на жалость и страшную усталость. Потом другое чувство вытеснило все
остальные. Юджиния выпрямилась, подтянулась, закипевшее нетерпение заставило
ее вспомнить о долге. Ей захотелось приказать:
Продолжай, но только без
всяких ваших закулисных склок
.
— ...Он сказал, что мне не сдобровать, если проболтаюсь, и я совсем не
хотел подсматривать за ними, мэм, честно, совсем не хотел... Я совершенно не
собирался шпионить и вообще. Как перед Богом! Вы должны мне поверить...
Я пошел посмотреть, куда там запропастился Нед... не ставит ли он удочки на
корме... знаете, здесь полно рыб, они даже выпрыгивают из воды и
сталкиваются в воздухе, а у некоторых даже есть крылья, и, когда в них
попадают, они порхают, как белки у нас дома... ну, такие, с перепонками на
лапках...
— Что ты увидел, Генри? — строго спросила Юджиния. Она заметила,
что Лиззи и Джинкс подошли поближе: они стояли на другом конце веранды, но
любопытство было сильнее их. Юджиния быстрым жестом велела им отойти
подальше. Она разозлилась, как медведь, поднятый из берлоги.
Со вчерашнего
дня я не ела ничего приличного, — вспомнила она. — Меня заставили
спать в общежитии, в кровати, пахнущей, как в пещере. Мне снятся сны о каких-
то забытых существах, потом приходится всю ночь слушать, как режут Бог знает
сколько несчастных свиней. И ко всему этому вместо порядочного завтрака суют
под нос взбитое яйцо с молоком и патокой. А теперь еще этот мальчишка пришел
плакаться на какие-то склоки между слугами и просить меня вмешаться только
потому, что он нравится моей дочери!
— Что ты видел, Генри? — еще раз задала вопрос Юджиния, но могла
бы и не делать этого. Страх погнал Генри прийти в павильон, он не замечал
тона, с которым с ним разговаривала хозяйка, не замечал предупреждающих
взглядов Лиззи и не видел, какие обвинения против него выдвигаются. Генри
сошел на берег, пренебрегая здравым смыслом, не думая выбивать себе какие-то
блага, не в поисках справедливости. Он оказался на веранде потому, что
увидел нечто такое, от чего у него душа ушла в пятки.
— Ружья, мэм! — выкрикнул Генри. — Люди султана забирали с
корабля ружья!
— Но там же Хиггинс, — возразила Юджиния. Вежливо — и
только. — Ты же сам сказал. Хиггинс ни за что не допустит никакого
непорядка.
В сердце кольнул страх, но она обратила это чувство против Генри.
Как он
смеет беспокоить ее здесь? — вскипела она. — И вообще, как этот
слуга-мальчишка посмел сойти на берег, да еще пугать нас всякими домыслами,
россказнями и мальчишескими выдумками?
— Он там был. То есть Хиггинс. Но мастера Джорджа, его там не было. И я
не собирался подсматривать, мэм, честное слово...
Красные круги вокруг глаз делали Генри похожим на дрожащего щенка. Юджинии
захотелось потрясти его, пока он не заскулит.
— Это не имеет значения, — оборвала его Юджиния. — Что ты
имел в виду, когда сказал:
Мастера Джорджа не было
? Мой муж не занимается
всем, что происходит на борту.
Юджиния отчеканила эти слова, но другой голос подсказывал ей, что Генри прав
— Джордж должен был присутствовать при этом.
— В том-то и дело, мэм! Я просто не знаю... Все это показалось мне
таким таинственным и таким странным... Старик Хиггинс отдает каким-то
чертовым, простите, мэм, я не хочу ничего сказать про его высочество, но он
же отдал целую кучу новеньких винтовок каким-то язычникам, все эти ящики из
трюма...
Генри замолчал как раз во время, потому что Лиззи смотрела на него очень и
очень выразительно. Она не слышала, что он говорил, но видела, какое у него
встревоженное лицо.
— Что он говорит, мама? — губами, молча, спрашивала она. Лиззи
попробовала придвинуться поближе, но Джинкс не давала ей двинуться.
Генри снова перевел взгляд на Юджинию.
— ...Все эти огромные ящики, мэм... — повторил он. — ...Те,
которые охранял лейтенант Браун. Во всех ящиках были ружья. Во всех до
единого. Ружья... патроны... вот что Хиггинс передавал язычникам... это
никакие не машины... И лейтенант, он тоже взял несколько...
— Ну уж у страха глаза велики, Генри! — сердито фыркнула на него
Юджиния, но исправилась и заговорила более взвешенно. — Я сама видела,
как выгружали несколько ящиков с механизмами, еще до того, как мы пришли
сюда... в ту ночь, когда мы прошли маяк в Танджонг-Дату. Это было сделано,
чтобы не платить дополнительный акцизный налог. Это решение не имеет
никакого отношения к...
— О нет, мэм, это совсем не преувеличение и совсем не у страха глаза
велики. — У Генри побелело лицо, но он упрямо стоял на своем. — И
никакие это не машины, мэм. Это были винтовки, это точно, как дважды два
четыре. Я сам слышал, как Хиггинс говорил помощнику. Он сказал, что мистер
Браун сейчас в джунглях с этими дикарями и что когда он встретится с людьми
султана, пойдет большая потеха...
— Тихо, Генри! — хлестнули слова Юджинии. Она не могла думать, не
могла заглядывать вперед и сообразить, что нужно сделать, не могла
разобраться в этой абсурдной истории, и бессвязный лепет Генри только
усугублял ее состояние. — Когда мистер Экстельм вернется, он во всем
разберется. Уверена, всему есть свои резонные объяснения...
— У нас не остается времени, мэм! Хиггинс сказал помощнику, что султан
задумал сегодня утром какие-то казни. Он хочет прикончить каких-то бедных
пленных, которых давно уже гноит в яме...
Юджиния так резко отвернулась от Генри, что можно было подумать, будто его
вовсе и нет там. Она решительным шагом вернулась в павильон и скомандовала
Прю и девочкам идти за ней.
Развлечение для джентльменов
, проговорила она
сама себе, ружья для султана, ружья в джунглях с Джеймсом. Казни. Ничего не
понятно, но в голове продолжало отстукивать: машины, мой отец, Айварды,
султан. Юджиния не видела связи, но знала, что она существует.
А может быть, и нет, — усомнилась она, стаскивая с себя пеньюар и
натягивая белое платье, которое носила накануне вечером. Одежда еще не
высохла после вчерашней бани, и пятна плесени уже поползли по рукавам и
корсажу, но Юджиния этого не замечала. Продев руки в манжеты, она принялась
застегивать юбку. — Может быть, и нет никакой связи, может быть, это
простое совпадение
.
Юджиния обдумывала этот вопрос, заканчивая одеваться. Она действовала сразу
в двух направлениях. Просчитывала в уме имена, взвешивала возможности
продуманного заговора, рылась в памяти в поисках ключа. И одновременно
одевалась и двигалась — спокойно, уверенно, целенаправленно. Оба уровня ее
действий шли бок о бок, но каждый сам по себе. Тело двигалось автоматически,
машинально — сначала чулки, потом туфли, а ум интуитивно схватывал звуки,
картинки, полурасслышанные фразы, чтобы потом кинуть их, как поступают с
письмами, в ящик комода.
Потом в ней возобладало разумное начало.
Джордж никогда не станет
подвергать опасности свою семью, — говорил ей мозг. — Он желает
нам только добра, он нас любит, что бы там ни было
. — А эмоциональная
сфера подсказывала:
А где ты была? Когда же ты наконец возьмешься за ум?
Разум парировал:
Но Джеймс, любит меня, он бы не стал связываться с чем-то у меня за
спиной.
— А эмоции оборвали его громким долгим смехом:
Да пошевели ты
мозгами. Проснись!
Юджиния решила не прислушиваться ни к тому, ни к другому голосу. Главное
сейчас, найти Поля. С остальным можно разобраться потом. Ружья или машины —
должно же быть логическое объяснение, оно имеется всегда.
— Прю, — громким голосом спросила Юджиния, — куда, сказал мой
муж, он берет с собой Поля?
— На
Развлечение для джентльменов
, миссис. Голос хозяйки удивил ее,
как будто говорил кто-то другой.
Юджиния зашнуровала ботинки и, не глядя на Прю, сказала:
— Каким путем они пошли?
— Как, миссис, я, верно говорю, не помню... Прошло уже много времени, и
я...
Прю в этот момент начала убирать пеньюар Юджинии и сушить простыни, но ее
остановил неожиданно резкий оклик:
— Ну, думай же!
Пеньюар выпал из ее рук на пол.
— Я... — замешкалась Прю. — Я не... Но Юджиния уже встала,
сердито бросив:
— Ладно. Когда это было?
— О, рано, мисс! — Прю обрадовалась вопросу, на который могла
ответить. — Еще до того, как вы проснулись. Мистер Джордж сказал, чтобы
вас не будили...
Прю не успела договорить до конца, как Юджиния бросилась к двери. Лиззи и
Джинкс видели, что мать уходит, и почувствовали себя как выброшенные на
берег моряки, потерпевшие кораблекрушение. Но не проронили ни слова.
У дверей веранды Юджиния обернулась и отдала последнее приказание:
— Я хочу, чтобы вы все немедленно отправились на корабль. Миссис
Дюплесси, Прю, Олив! Все оставьте здесь. Мы пришлем за вещами потом. Я иду
искать Поля и разбираться, что тут происходит. Лиззи и Джинкс, никаких
вопросов. Делайте, что вам сказано, и все!
В это время Прю вспомнила, куда ушли мужчины.
— На холм, миссис! — крикнула она вслед Юджинии. — Это там
будет развлечение. По-моему, они назвали его Джалан.
Подъем на холм Джалан весь зарос лианами. Джорджу приходилось постоянно
останавливаться, чтобы высвободить то ногу, то руку. Он обернулся и
посмотрел на остальных: на старого мистера Пейна, сэра Чарльза Айварда,
молодого Уитни и Риджуэя — и как только им удается выглядеть такими свежими
и невымотанными. Даже султан, отягощенный бременем королевских крисов,
огромным тюрбаном, множеством одеяний, не казался утомленным и суетливым.
Подъем плохо сказывался только на одном единственном человеке — Лэнире
Айварде. Он хватался за лианы, словно хотел откусить от них кусочек,
отпихивал султанских слуг, когда они хотели поддержать его, и повисал на
растущих вдоль тропинки деревьях.
Поравнявшись наконец с Джорджем, он тихо пробормотал:
— Не могу поверить, что вы ввязались в это. Нас там не должно быть.
Султан намеревается сразу провести казнь! Сех будет...
Но Лэниру пришлось отстать, так и не закончив своей мысли. Тропинка была
слишком узкой для двоих, и султан считал смертным грехом разговор, в котором
он сам не участвовал. Сегодня благословлялись только общие для всех
разговоры, только то, о чем могла говорить вся процессия. Лэнир вернулся на
свое место в колонне и стал ждать случая, чтобы договорить до конца то, что
хотел сказать.
Джордж видел, как Лэнир метнулся в кусты, его все больше начинало
беспокоить, что Лэнир Кинлок Айвард,
...Закладка в соц.сетях
