Жанр: Любовные романы
Ветер перемен
...; Похоже, ты только и делаешь, что смотришь, и совсем не слушаешь.
Если бы они были одни и если бы здесь не было носильщиков, сайке для детей,
он бы растянулся рядом с ней на ковре, засунул одну руку ей под жакет, а
другую подложил ей под спину. Сейчас он только и думал об этом.
— Ну как же, Джеймс, я слушаю. Я помню все, что ты рассказывал мне. А
теперь давай рассказывай. Я вся внимание. Я удобно устроилась и тихонечко
лежу, — опять засмеялась Юджиния. — Там, где тебе так хотелось бы
лежать. Готова поспорить.
Она говорила и смеялась очень тихо. Какое значение имело, что она говорит?
Юджиния повернула голову.
Ах, если бы только его лицо было рядом, —
подумала она, — какой бы я была счастливой
.
Те рассказы, которые больше всего нравились Юджинии, пугали Брауна, потому
что он выдумывал их. Ему ничего другого не оставалось, как рассказывать о
случаях из жизни других людей. Он рассказывал о мальчике, который сам
управлял запущенной отцовской фермой, и становился этим мальчиком. Он
чувствовал гладкую кожу английского седла, ощущал, как напрягаются мускулы
на шее жеребца, прыгающего через изгородь, и представлял себе, что должен
был чувствовать этот молодой человек, приезжая домой, небрежно отдавая
поводья лошади одному ливрейному лакею, подзывая другого вытереть сапоги и
приказывая третьему принести стакан охлажденного пунша.
Намного труднее было рассказывать о годах учебы в Академии. Когда Юджиния
начинала расспрашивать про них, он отнекивался, говоря, что ему не хочется
вспоминать об этом неприятном для него времени. Впечатления, которые
складывались у Юджинии из его ответов, делали ее задумчивой и печальной.
Браун не любил видеть ее грустной, он не знал, что такое она воображает о
нем, но у него не было иного выбора.
— Расскажи мне еще раз о твоих дядюшке и тетушке и об учителе, и как
опечалились все слуги, когда ты уезжал в Аннаполис. И как плакала твоя
черная няня, — сказала ему на этот раз Юджиния, вытянув из травы
длинный стебелек и покручивая им в воздухе, как бы собирая брызги света,
пока не стало казаться, что стебелек вспыхнул золотистым огнем. Тогда она
неожиданно посмотрела в глаза Брауну.
— Знаешь, Джеймс, мне бывает грустно думать о твоей настоящей матери.
Хотела бы я...
Почему-то было очень больно говорить о детях, теряющих матерей, и о матерях,
теряющих своих детей.
— Нет, — оборвала она себя, с усилием улыбнувшись, — не о
том, как все плакали. Расскажи лучше о ночах. Когда ты был маленьким. Когда
ты вылезал из окна, забирался на крышу, а потом сидел, дрожа, на дубе и
слушал, как поют чернокожие. Я очень люблю слушать, как ты об этом
рассказываешь.
Каждый день рассказы складывались по-своему, и Юджиния все запоминала, как
будто внимание и желание все о нем знать могли восполнить то, что уже ушло в
небытие. И каждый день кто-нибудь не давал ему рассказать все до конца — или
Джинкс, или Лиззи — прибегал и требовал, чтобы они быстро пошли и
посмотрели. Обнаруживалось какое-нибудь новое чудо, что-нибудь
необыкновенное, что нужно было засвидетельствовать. Но такие вмешательства
были частью семейной жизни, они только сближали Юджинию и Брауна.
— Ну так как, вы двое готовы ехать или нет? — могла, бросившись на
ковер, спросить Джинкс, а позабывшая о степенности Лиззи могла закричать:
— Не щекоти ты меня, я же не могу сидеть спокойно, когда ты щекочешься!
Длинные утра и дни сливались одни с другими, но каждый их момент существовал
сам по себе и легко запоминался, как запоминается момент, увиденный во сне.
Затем они снова ехали верхом, проделывая долгий путь домой и наблюдая, как
перед ними вытягиваются тени. Джинкс прислушивалась к тому, как ее пони
хлещет себя по бокам хвостом, отгоняя мух, как шелестит трава, приминаемая
широким брюхом ее Неро, и размеренно дышут лошади. Джинкс очень хотелось
знать, о чем животные говорят между собой. Обсуждают ли, что делали сегодня
их седоки, не рассказывает ли одна из них, какая ей попалась вкусная трава,
а другая сетует на противные камни под копытами.
— Ну что же, она не так уж и плоха, — может сказать Неро. —
Она не тяжелая, но бывает, у меня весь рот...
— Не обращай на нее внимания, делай, как я, — обрывает ее пони, на
котором ездит Лиззи. — Знай, спи себе, соня... Думай об овсе с
ячменем...
— Ну, а кто будет смотреть, нет ли львов, голова садовая? — Мамина
кобыла страшная трусиха, только и делает, что скулит. — Вот что я
хотела бы знать...
И тогда в разговор вступает жеребец лейтенанта Брауна, авторитетно
заявляющий:
— Хватит вам хныкать! За львами смотрят люди! Это замечание,
повторяемое без конца, как последние слова замечательной шутки, вызывает
такой приступ смеха у всех животных, что они останавливаются на полушаге,
встряхивают гривой, мотают головой, всхрапывают и ржут, как будто в жизни не
слышали ничего смешного. По крайней мере, так воображала Джинкс, когда их
кавалькада степенно направлялась домой.
И музыка тоже была, Джинкс слышала ее в высокой траве:
Это была детская песенка, запомнившаяся Джинкс с младенчества. Ее мотив
повторяли ветер, копыта пони и поскрипывающие стремена. Снова, и снова,
отчетливо, как никогда, прозрачно, как ледяная вода, как росинка под
утренним солнцем:
Schlaf, Kindlein, schlaf...
Джинкс распевала себе и распевала, а животные на далеких равнинах то
виднелись величиной с пуговицу, то становились малюсенькими, с булавочную
головку. Вот над вершиной холма набегает быстрое облачко, и пасущиеся там
зебры темнеют, как ночь, потом облако убегает дальше, и трава, и полосатые
тела становятся ярче, более блестящими, чем раньше.
Так проходили дни в кетито под Найроби, пока Юджиния с девочками,
лейтенантом Брауном и супругами Дюплесси ждали возвращения Джорджа. Один
день походил на другой, все было обыденно, каждый жил своей жизнью, и
казалось, что они всегда жили в этом маленьком мирке. Утро принадлежало
семье Юджинии и Брауну, послеобеденное время и вечера — чете Дюплесси,
новообретенным дедушке и бабушке, специалистам по играм и рассказыванию
историй. Доктор Дюплесси помнил все на свете, миссис Дюплесси ничего. Лиззи
и Джинкс играли вдвоем в какие-нибудь игры, а доктор Дюплесси сидел у огня и
рассказывал истории, от которых у девочек захватывало дух.
Так протекали дни, когда время замирало, отступало назад и в конце вообще
отлетало. Ночи — совершенно другое дело: ночи принадлежали Юджинии и Брауну.
— Вы в Академии никогда не учили стихов? — Юджиния была совершенно
серьезной и спокойной. Она смотрела, как Джеймс снимает куртку, но мысли ее
были далеко-далеко.
— Такого я не помню, — ответил он, пытаясь уйти от ответа. Он
отвернулся к лампе, чтобы привернуть фитиль, потом скинул брюки и аккуратно
сложил их на скамеечке.
— Неужели, в самом деле? Ни одного? — поразилась Юджиния. Она
машинально развязала платок, распустила пояс на юбке, потом взялась за
пуговицы на блузке. — Тогда что же вы учили?
— Это ведь военно-морское училище, Юджиния, а не школа для поэтов.
— Гм, — нахмурилась Юджиния, бросив блузку на стул. — Совсем
ни одного?
Браун засмеялся и шагнул к ней.
— Ни одного, — произнес он и развязал ленточки на ее
сорочке. — Я знаю несколько стихов, но не уверен, что это то, что тебе
нужно. — Сорочка упала на пол.
— Я, кажется, сойду с ума. Не могу вспомнить, — внезапно горячо
заговорила Юджиния, как будто долго отсутствовала и вдруг снова увидела себя
в этой комнате, почувствовала, что с ней рядом Джеймс, ощутила, как покойно
и тепло в его объятиях. — Это стихотворение Роберта Браунинга... Я
понимаю, что сейчас не время... что я веду себя совершенно не романтично,
но...
— Хорошо, скажи мне, о чем оно, — проговорил он, целуя ее в
шею. — Нельзя, чтобы ты отвлекалась не на то, что нужно.
Но Юджиния вряд ли слышала его. Мысли ее опять поплыли в другом направлении.
Она пробежала пальцами по плечам Брауна, потом по груди, но пальцы двигались
сами по себе, и она почти не чувствовала тех любовных импульсов, которые они
посылали в ее мозг. Голова была занята другим, романтика может подождать.
— Это о Наполеоне, — сказала наконец Юджиния, — и битве у
местечка Ратисбон.
— Ты права, — улыбнулся Браун, наблюдая, как на ее лице появилась
тень озабоченности. — Это совершенно не романтично...
— Но меня волнует эта строчка... где-то в конце, по-моему... и я не
могу вспомнить... Что-то... что-то о молоденьком мальчике, который прискакал
сообщить о битве... и он был... или он сказал... Но вот эту часть я и
забыла... Ай, ну что это я... — оборвала себя Юджиния и
рассмеялась. — Как ты только терпишь меня, Джеймс?
Она обвила руками его шею и заглянула в его голубые глаза.
— Там в конце стихотворения что-то такое, что мне кажется каким-то
предзнаменованием, чем-то вроде предупреждения, и я чувствую... Ну, как бы
это сказать... Я когда-то помнила конец стихотворения, но сейчас начисто
забыла...
Браун погладил Юджинию по волосам, ото лба к затылку, потом стал повторять
это движение ласково и ритмично. Его руки источали тепло и покой.
— Ты никогда не относился ко мне серьезно, — попыталась она
возразить, хотя все ее тревоги, все ее страхи показались ей такими далекими,
такими несущественными, как кружащиеся в углу на солнце пылинки.
— Я люблю, когда ты делаешь так, — наконец сказала она, и он
продолжил ласкать ее лицо, шею, плечи.
Юджиния поцеловала его в шею, кончики пальцев, уши, губы, каждый раз
задерживаясь, затаив дыхание, словно там было крошечное существо, кто-то,
кого нужно беречь, согревать и лелеять. И ей показалось, что их тела, ее и
Брауна, создали новую, общую для обоих жизнь, что, стоя на освещенном огнем
полу, они двигались, как единое существо, отбросив страхи и сомнения, словно
они всего лишь мусор, уносимый течением.
У тебя теплая кожа, — говорило одно тело. — А у тебя она
жесткая, — отвечало другое. — Здесь, где я ласкаю тебя рукой,
жарко, как в печке
. Тела сделались скользкими и влажными, они соединялись,
разъединялись, переворачивались, и так снова, и снова, и снова, и Юджиния
думала, что все ею сделанное, попробованное и прочувствованное было новым и
совершенно не похожим ни на что открытием. У нее не возникало никаких
сомнений, она не колебалась, потому что этот человек не был для нее чужим.
Он был частью ее самой, и она знала, что они с Джеймсом стали единой душой.
Кровать отбрасывала на стену темную тень, похожую на мост, и над ней
струились узенькие золотые полоски света. Полоски плясали, как джинны,
устремляясь к потолку. Они кружили по комнате, как картинки из волшебного
фонаря. Они были серебряными и медными, они блестели и сверкали, они с такой
же легкостью взмывали вверх, с какой стремительно падали.
— Джеймс, — бормотала Юджиния. — О Джеймс...
ГЛАВА 18
Джинкс никогда не забудет, как упала ее мама. Все произошло очень быстро.
Они спокойно ехали по саванне, у всех было отличное настроение, все
подшучивали друг над другом, махали над головой метелками травы, и вдруг
мама предложила:
— Ну, кто хочет наперегонки до вершины холма? Джеймс? Лиз?
Джинкс? — и, не дожидаясь ответа, пустила лошадь в галоп.
Наклонившись вперед, казалось, слившись с конем, она скакала вверх по
склону. Это было прекрасное зрелище, и Джинкс запомнит на всю свою долгую
жизнь, как она думала, что никому не сравниться с ее мамой, и каким
несправедливым показалось то, что случилось в тот безоблачный день.
Что-то напугало лошадь: то ли выскочивший из-под копыта камень, то ли шорох
скользнувшей в траве змеи, то ли жужжание двух маленьких крылышек — и она
отпрянула в сторону, а мама, как будто у нее были крылья, взлетела в сторону
гребня холма. Она падала целую вечность. Казалось, Юджиния не упадет или не
сможет упасть, а будет лететь и лететь, пока не опустится на мягкую,
приветливую, залитую солнцем землю.
Джинкс, Лиззи и лейтенант Браун смотрели и не двигались, словно приросли к
месту. Потом лейтенант Браун пришпорил коня, крикнул девочкам не двигаться и
понесся по равнине. Сначала Лиззи, потом Джинкс не послушались его,
хлестнули лошадей и пригнулись пониже в седле, а их мама все еще продолжала
танец в воздухе.
Она была похожа на банное полотенце, которое бросили с дамбы, или на
болтающуюся по ветру простыню на бельевой веревке. На все что угодно, но
только не на реальную женщину. Но, понукая своего коня бежать быстрее и
быстрее, Джинкс знала, что мама ее настоящая, реальная, что падать больно, и
с каждым вдохом вспоминала, что, упав с лошади, люди могут умереть или так
сломать кости, что никогда больше не смогут, двигаться.
— Мама! Ой, мама! Ой, мама! — кричала Джинкс, но ее слова тонули в
топоте копыт и зловещем свисте ветра.
Юджиния смотрела на гребень холма так сосредоточенно, что когда лошадь
споткнулась и она начала сползать с седла, то в первый момент не поняла, что
случилось. Они так хорошо ехали, потом поскакали к месту с прекрасной
травкой, и вдруг ни с того ни с сего она взлетела в воздух. Понадобилось
время, чтобы она поняла, что сброшена лошадью. Деревья, усыпавшие склон
холма у его гребня, выглядели такими же, кустарник с шипами по-прежнему
стоял ощетинившимся кружком, и солнце, как и раньше, сверкало сквозь
длинные, свернувшиеся в трубочку листья.
Затем тени изменились, наклонившись в другую сторону, и Юджиния поняла, что
падает.
Нужно втянуть голову, — сказала она себе. — В момент
удара нужно покатиться по земле. Нужно не удариться о тот камень и не
попасть в тот куст
. Земля приближалась и приближалась, и вопреки всем своим
разумным рассуждениям, Юджиния вытянула руки вперед, а голову откинула
назад, будто готовилась к любовным объятиям.
Лейтенант Браун видел, как Юджиния ударилась о землю. Его конь уже взлетел
на гребень холма, девочки следовали за ним.
Мама!
— слышал он их
пронзительный крик, но остановиться не было времени. Юджиния грузно
опустилась на землю, словно это был мешок с бельем, скинутый с телеги у
прачечной, и осталась лежать неподвижно.
Никогда Юджиния не слышала такого громкого звука. Она думала, что он
поднимет в воздух черные тучи растревоженных ласточек или сдвинет с места
скалы на дальних холмах и они посыпятся вниз, она ожидала, что затрясется
земля. Но это был всего лишь звук удара ее тела о землю.
Она лежала на земле, не двигаясь, и сначала в воздухе не раздавалось ни
звука, даже муравей не бежал своей дорогой в траве. Потом вдруг сразу все
пришло в движение. Рядом с ней стоял Джеймс. Она видела его ботинки — на них
осела пыль, и виднелись пятна от пены, падавшей из пасти лошади. Он встал на
колени, и она увидела его лицо. Почувствовала его руки на своей шее.
Пожалуйста, не двигай меня
, — хотелось ей сказать, но она не могла.
Потом она увидела, как на траву бросилась Лиззи.
— С ней ничего не случилось, правда, лейтенант Браун? — крикнула она. — Она не умрет?
— Она не может! — выкрикнула Джинкс и засуетилась у ног матери.
Юджиния не видела юбку дочери, но чувствовала, как она хлестала по ее
ботинкам. Джинкс металась из стороны в сторону, с силой топая по земле,
словно одной только яростью можно воскресить мертвого.
— Мемсахиб?.. — спросил старший сайке, и два носильщика завыли.
Издаваемые ими звуки напоминали тростниковую флейту, и Юджиния удивилась,
откуда у них инструменты. Их не было во вьюках, но ведь это Африка,
напомнила она себе. Здесь за каждым кустом прячется таинственное, всегда
нужно быть готовым встретиться с чертом или ангелом.
— Юджиния? — спрашивал Джеймс. — Ты меня слышишь?
Он заглянул ей в глаза и легонько дотронулся до бровей.
Да, — хотела она ответить. — Слышу. Со мной все в
порядке
. — Но не могла. Это было, как во сне, когда хочешь сказать, но
не можешь.
— Сайке, быстро за доктором и фургоном. Скажи ему, возможно, мемсахиб
сломала себе шею.
Нет, нет, нет! — хотелось крикнуть Юджинии. — Не говорите так! Со
мной все в порядке... Честное слово... Я в порядке
.
Но у нее не поворачивалась голова, и тело не хотело шевелиться. Оно лежало
там, где она упала, — недвижимое, оцепеневшее, бесчувственное, как
камень. Юджиния закрыла глаза. Она вдруг почувствовала необыкновенную
сонливость, сонливость, как у младенца; она не могла больше бодрствовать ни
секунды.
— Посмотрите, она умирает! — пронзительно закричала Лиззи.
Носильщики завыли и загомонили еще неистовей. Затрещала трава, заскрипела
земля, казалось, камни стреляют, лопаясь пополам.
— Мама! О мама! — заплакала Джинкс. Юджиния ничего не чувствовала,
только покой. Она погрузилась в сон. Она была очень маленькой девочкой и
стояла в темном зале. Повсюду были букеты цветов — розовых, желтых, белых и
кричаще пурпурных. Отбивали время часы, портьеры были задернуты, и она
слышала, как из-за закрытых дверей отцовского кабинета доносились
приглушенные голоса и шепот. Это голоса тетушек и бабушки, и еще дальних
родственников и пожилых кузенов, но отца среди них не было. Отец все еще не
спускался сверху. Потом открылась дверь, из нее вышла тетушка Луиза, а не
Салли Ван, чтобы взять ее в кабинет. Тетушка Салли Ван сидела рядом с
бабушкой Пейн. На них были высокие черные шляпы с яркими перьями, которые
они повязали старыми выцветшими вуалями, и Юджиния почти не могла отличить
одну от другой.
— Подойти сюда, — сказала наконец бабушка Пейн. — Я должна
сообщить тебе очень печальное известие.
Джордж проснулся внезапно и сразу. Они все утро охотились и в лагерь не
возвращались. Перекусить решили очень поздно, и он со всеми остальными
соскользнул с седла и бухнулся на расстеленные на земле пледы и одеяла, даже
не стянув с себя снаряжения и не умываясь.
Ну и картинка
, — сказал
себе Джордж, оглядывая остатки зачерствевших сырных корок и перевернутую
бутылку кларета.
Смайт-Берроуз растянулся, прикрыв лицо шлемом, сэр Гарольд лежал с широко
раскрытым ртом и храпел, на его лицо падали жаркие лучи солнца. Уитни
попробовал устроиться поудобнее, но от этого выглядел еще нелепее, а Поль
свернулся, как щенок, у ног отца.
Нужно двигаться дальше, решил Джордж, с трудом принимая сидячее положение.
Нужно возвращаться в кетито.
— Нипора! — крикнул он, потом напомнил себе:
Нет, нет. В кетито
пока возвращаться не будем. Потратим еще день-другой на сафари. Нет никакой
нужды придерживаться этого проклятого расписания, придуманного Бекманом.
Побродим вокруг Виктории-Ньянза еще немного. Я же обещал себе добыть еще
одного носорога, а не кидаться сломя голову в дорогу на Борнео или куда там
еще, чтобы участвовать в маленьких играх папаши
.
— Нипора! — еще раз крикнул Джордж. У подножия небольшого холма,
подобно упорной цепочке муравьев, двигались носильщики, каждый знавший, что
ему делать. Вьючные животные были уже готовы, ящики и корзины уложены.
Посуду вымыли и снова упаковали. Джорджу оставалось только разбудить
спутников — и в путь. Сейчас они могут дойти до родника, который видели
вчера. Там в грязи много следов, но время дня было неподходящим. Если
поспешить, можно успеть туда до наступления сумерек.
— Нипора!
— В чем дело, старина? — спросил сонный голос.
— Джордж! — окликнул его другой.
— Папа! — зашевелился Поль и закрыл лицо руками.
— Слушаю, Бвана Кхубва? — Нипора стоял рядом с Джорджем. — Мы
готовы для господ, — произнес он медленно и отчетливо. — Мы идем
до водопада Витория?
— Я передумал, — заявил Джордж, не осознавая этого сам. — Мы
возвращаемся в кетито. В Найроби, — громко добавил он, потому что
нипора стоял и непонимающим взглядом смотрел на него.
— Найроби! — как один вздохнули остальные и тут же принялись
укладываться в дорогу.
— Но я думал... — начал было сэр Гарольд.
— Разве?.. — нерешительно произнес Уитни. Смайт-Берроуз ничего не
сказал. Он наблюдал за Джорджем и сидел, не двигаясь.
— Я передумал, — резко ответил Джордж. Почему — он не смог бы
объяснить. Не мог же он сказать им, что эта мысль пришла ему во сне. Добрые
или дурные знаки, предзнаменования — это же абсурд.
— Я передумал, — ровным голосом повторил он.
Когда Юджиния еще раз проснулась, она лежала в своей постели в кетито, над
ней озабоченно склонились доктор и миссис Дюплесси. Юджиния сразу увидела,
что миссис Дюплесси страшно перепугана — она дышала прерывисто и неровно.
— Сядь, моя дорогая, — первое, что услышала Юджиния. —
Оттого, что ты упадешь в обморок, ей лучше не станет.
Миссис Дюплесси повиновалась без препирательств — времени для споров не
было.
— Вы слышите меня, Юджиния? — проговорил Дюплесси.
Да
, — хотела ответить Юджиния, но слово показалось ей таким длинным,
что никак не укладывалось на языке. Пока она пыталась сложить его, у нее
хватило времени подумать. Она думала о комнате Поля дома и о том, как
наполнялась она солнечным светом. Она видела сидевшие рядком на подоконниках
плюшевые игрушки, они походили на греющихся на весеннем солнышке людей.
Видела преломление света в пузыристом оконном стекле — от него получалась
маленькая радуга, которая перепрыгивала через кресло на кровать. Потом она
услышала пение птиц и увидела, как ласточка пытается построить гнездышко под
крышей. Комната была солнечной, а дети — что? Два и семь, и... три и восемь,
или?.. Сколько им лет?
— М-м-м-м... — удалось наконец промычать Юджинии, и она открыла
глаза.
— Слава Богу, — выдохнула миссис Дюплесси. — Она жива.
— А никто и не сомневался, что она жива, Джейн, — мягко напомнил
ей доктор Дюплесси. — Правда, Юджиния? — Он похлопал ее по
руке. — Как мы себя чувствуем? Есть переломы?
— М-м-м-м... — Юджиния попыталась покачать головой.
— Я шучу, моя дорогая. Ничего не сломано. Как голова?
— Жутко! — неожиданно засмеялась Юджиния.
Ее голос изменился до неузнаваемости. Можно было подумать, что говорит кто-
то другой. Но она знала, что это ее голос и что где-то позади остался тихий,
уютный мир.
— Очень неудачно вы упали. Напугали всех нас до смерти, —
улыбнулся доктор Дюплесси, а жена запричитала:
— Я знала, я была уверена, что вы придете в себя! Слава Богу! — и
потом засуетилась. — Пойду за девочками. Они так обрадуются!
— Ну, погоди чуточку, Джейн, — негромким голосом остановил ее
доктор Дюплесси. — Дай Юджинии немного собраться с силами. Нет, скажи
им, что с мамой все в порядке, если уж так хочется. Что очень скоро она
поднимется. А потом можете все вместе открыть ту последнюю банку леденцов.
Джейн вконец избалует ваших девочек, если вы не поторопитесь выздороветь,
Юджиния, — подмигнул пациентке доктор Дюплесси.
— Я их совершенно не балую, Густав. Ты же сам знаешь. Бедняжки так
перепугались и так беспокоились о своей мамочке, что я должна была...
— Знаю, знаю, дорогая. А теперь давай быстренько. Девочки ждут.
Доктор Дюплесси посмотрел вслед уходившей жене. Юджиния подумала, что он
хочет сказать еще что-то, но он только встал и произнес:
— Легкое сотрясение мозга, не более. От этого, да еще от ветра вы и
потеряли сознание.
Где Джеймс?
— хотелось спросить Юджинии, но она не смела. Она оглядывала
комнату, видела все, видела стул, на который Джеймс бросал свою куртку, и
скамеечку, под которую он ставил ботинки. Чтобы как-то успокоиться, она
медленно
...Закладка в соц.сетях
